МОЯ УКРА­ИН­СКАЯ ТЁ­ТЯ

Gazeta Slonimskaya - - СЛОНІМ - Игорь ПОДГОРОДЕЦКИЙ *Ис­пу­га­лась — с укра­ин­ско­го.

В Гер­ма­нию я при­е­хал, имея в за­па­се лишь две немец­кие фра­зы: «Хэн­дэ хох!» и «Гит­лер ка­пут!». И, как я те­перь по­ни­маю, лишь бла­го­да­ря поль­ско­му язы­ку смог про­дер­жать­ся там пер­вый год. Есте­ствен­но, от­ку­да мне бы­ло знать, что в ФРГ сей­час про­жи­ва­ет та­кое боль­шое ко­ли­че­ство лю­дей с поль­ски­ми кор­ня­ми.

Моя укра­ин­ская тё­тя На­та­ша, 17-лет­ней дев­чон­кой угнан­ная на при­ну­ди­тель­ные ра­бо­ты в Не­мет­чи­ну, вы­жи­ла там бла­го­да­ря... пи­ву. По край­ней ме­ре так она го­во­ри­ла. Эти укра­ин­ские ра­бы­ни с ко­же­вен­ной фаб­ри­ки бы­ли «при­ви­ле­ги­ро­ван­ны­ми» — им да­же вы­да­ва­ли ка­кие-то ла­гер­ные день­ги в ви­де алю­ми­ни­е­вых же­то­нов. В вос­кре­се­нье, на­дев жа­ке­ты с на­ши­ты­ми на спине бук­ва­ми «OST», они име­ли пра­во вый­ти в го­род. В спе­ци­аль­ном ки­ос­ке на за­ра­бо­тан­ные за неделю день­ги мож­но бы­ло куп и т ь м ы ло, кон верт ы, ка­ран­да­ши, нит­ки, пу­го­ви­цы, игол­ки, но… ни­че­го съест­но­го. Точ­нее, был все­го один «съ­е­доб­ный» про­дукт, раз­ре­шен­ный для про­да­жи ла­гер­ни­кам, и им ока­за­лось пи­во. Каж­дую неделю ра­бот­ни­цы по­ку­па­ли по пол-лит­ро­вой кружке пи­ва. Это хоть немно­го по­мо­га­ло под­дер­жать ис­то­щен­ный ор­га­низм.

Во вре­мя из­ну­ри­тель­ной ра­бо­ты на фаб­ри­ке они ощу­ща­ли еже­днев­ный, непре­кра­ща­ю­щий­ся го­лод. Ба­лан­да из ры­бьих го­лов и по­тро­хов или брюк­вен­ная по­хлёб­ка не ком­пен­си­ро­ва­ли фи­зи­че­ские затра­ты на тя­же­лой ра­бо­те. Один раз тё­тя на­шла в го­ро­де вы­бро­шен­ный бу­тер­брод. Уже в це­хе украд­кой по­пы­та­лась его съесть — и тут же по­лу­чи­ла удар ре­зи­но­вой пал­кой по спине. Пен­си­о­не­ры и не по­пав­шие на фронт ин­ва­ли­ды, ра­бо­тав­шие над­смотр­щи­ка­ми, нес­ли свою служ­бу как цеп­ные псы.

Так про­дол­жа­лось один год. По­том с «неба» при­шло спа­се­ние: их фаб­ри­ку раз­бом­би­ли ан­гли­чане, и укра­ин­ских ра- бот­ниц пе­ре­вез­ли в де­рев­ню, на по­мощь бау­э­рам. Здесь бы­ло уже по­лег­че: где-то яй­цо из­под ку­ри­цы укра­дёшь, где-то мо­ло­ка в ла­донь на­до­ишь...

В школь­ные го­ды мы не­сколь­ко раз ез­ди­ли на ро­ди­ну от­ца, в ста­рин­ный го­ро­диш­ко Умань. До­мик тё­ти На­та­ши сто­ял на хол­ме, а вни­зу, окру­жен­ное ста­ры­ми ива­ми и ку­ста­ми, ле­жа­ло озе­ро, или, как мест­ные го­во­ри­ли, Оста­шов­ский ста­вок.

Муж тё­ти, дя­дя Лё­ня, ча­сто брал ме­ня с со­бой на ры­бал­ку. Смо­ля­ной за­пах его лод­кип­лос­ко­дон­ки, разо­гре­той на солн­це, я лег­ко мо­гу се­бе пред­ста­вить и сей­час. И во­об­ще, эти неза­бы­ва­е­мые за­па­хи из дет­ства: аро­мат пе­ре­спе­лых ви­шен и об­сы­пав­ших­ся аб­ри­ко­сов в ма­лень­ком са­ди­ке, йо­ди­стый за­пах под­сы­ха­ю­щих на бе­ре­гу озёр­ных во­до­рос­лей, да­же за­пах са­мой зем­ли и тёп­ло­го юж­но­го воз­ду­ха — всё это бы­ло дру­гое, непо­хо­жее на сло­ним­ские за­па­хи. На­вер­но, по­это­му всё так сильно за­пе­чат­ле­лось в па­мя­ти, буд­то бо­со­но­гое дет­ство за­кон­чи­лось толь­ко вче­ра. Тё­ти­ны огром­ные ва­ре­ни­ки с виш­ня­ми, её борщ с крупно на­ре­зан­ной кар­тош­кой и да­же пар­ное ко­зье мо­ло­ко со све­жим хле­бом — всё ка­за­лось вкус­нее, чем до­ма у ма­те­ри...

Ху­день­кая, ма­лень­ко­го ро­ста, тё­тя На­та­ша за­пом­ни­лась по­сто­ян­но ра­бо­та­ю­щей, по­сто­ян­но в дви­же­нии. Она го­во­ри­ла лишь по-укра­ин­ски и свою ме­ло­дич­ную речь пе­ре­сы­па­ла раз­ны­ми на­род­ны­ми при­ба­ут­ка­ми. При­ят­ная улыб­ка ред­ко схо­ди­ла с её ли­ца. Есть та­кие лю­ди, ко­то­рые сра­зу рас­по­ла­га­ют дру­гих к се­бе. Про та­ких обыч­но го­во­рят: «Свет­лый че­ло­век». Они сра­зу вно­сят хо­ро­шее на­стро­е­ние там, где по­яв­ля­ют­ся.

Позд­нее я не раз за­да­вал­ся во­про­сом: как мож­но бы­ло со­хра­нить жиз­нен­ный оп­ти­мизм, ра­дост­ное ми­ро­ощу­ще­ние, прой­дя че­рез та­кую тя­же­лую жизнь?

Чу­дом вы­жи­ла во вре­мя укра­ин­ско­го Го­ло­до­мо­ра на- ча­ла 30-х го­дов. В 1937 го­ду по­са­ди­ли от­ца — он вер­нул­ся лишь че­рез семь лет. По­том — вой­на и немец­кая ка­тор­га.

По­сле войны вы­шла по люб­ви за­муж, но недол­го ра­до­ва­лись мо­ло­дые — че­рез два го­да по­са­ди­ли му­жа. Ла­гер­ная жизнь по­до­рва­ла его здо­ро­вье, над­ло­ми­ла пси­хи­ку: пять лет в Вор­ку­те на шах­те — не каж­дый здо­ро­вяк вы­дер­жит та­кое.

Мне бы­ло то­гда лет две­на­дцать. Мы идём с тё­тей до­мой по­сле ма­га­зин­ных за­ку­пок. Я ка­чу боль­шой дядь­кин ве­ло­си­пед, на ба­гаж­ни­ке за­креп­ле­на сум­ка с про­дук­та­ми. По пу­ти на­до зай­ти еще в хлеб­ный. Тё­тя по­шла в ма­га­зин, а я остал­ся ждать сна­ру­жи. Че­рез па­ру ми­нут она вы­ско­чи­ла из ма­га­зи­на без хле­ба, ка­кая-то взвол­но­ван­ная и по­крас­нев­шая.

— Пиш­лы! — и, не до­жи­да­ясь ме­ня, за­се­ме­ни­ла быст­ро впе­рёд. Я до­гнал её. —Что, не бы­ло хле­ба? —Був. Но там ним­цы! —Ну и что? До ме­ня не до­хо­ди­ла суть про­изо­шед­ше­го. —Я ж так пе­ре­ля­ка­лась!* Че­рез ми­нут де­сять она успо­ко­и­лась и рас­ска­за­ла, как в ма­га­зине на­ткну­лась на мо­ло­дых немец­ких ту­ри­стов. Те хо­те­ли ку­пить пе­че­нья и ви­на, а про­дав­щи­ца не по­ни­ма­ла, че­го они хо­тят.

Как же на­до бы­ло на всю жизнь так на­пу­гать че­ло­ве­ка, что­бы обыч­ная немец­кая речь сра­зу вы­зы­ва­ла у него па­ни­че­скую ре­ак­цию?!

В дру­гой раз мы по­еха­ли ав­то­бу­сом в де­рев­ню к сво­им род­ствен­ни­кам. От оста­нов­ки на­до бы­ло прой­ти еще ки­ло­мет­ра пол­то­ра по грун­то­вой до­ро­ге. Вдоль до­ро­ги сто­я­ли за­рос­шие бу­рья­ном фун­да­мен­ты — сле­ды ка­ких-то раз­ру­шен­ных до­мов. К это­му вре­ме­ни я уже чи­тал про со­жжен­ные ка­ра­те­ля­ми бе­ло­рус­ские де­рев­ни.

— Это фа­ши­сты со­жгли до­ма в вой­ну? Тё­тя сра­зу по­се­рьёз­не­ла. —Нет, не в вой­ну! Это еще до войны: свои фа­ши­сты лю­дей го­ло­дом за­мо­ри­ли!

Толь­ко по­сле шко­лы мои род­ствен­ни­ки ста­ли мне рас­ска­зы­вать про ужа­сы Го­ло­до­мо­ра, унёс­ше­го мил­ли­о­ны жиз­ней.

По­сле смер­ти дя­ди Лё­ни тё­тя пе­ре­еха­ла жить в Ки­ев, к доч­ке бра­та. Сво­их де­тей у неё не бы­ло, и она взя­ла на се­бя за­бо­ту о тро­их де­тях и до­маш­нем хо­зяй­стве лю­би­мой пле­мян­ни­цы. Мо­ей украинской ку­зине по­на­ча­лу как-то не вез­ло на лич­ном фрон­те. Но по­том она всё-та­ки на­шла свою «золотую ни­шу» — де­ла по­шли луч­ше и в се­мей­ном плане, и на финансовом фрон­те. По­ло­жи­тель­но ре­ши­лась квар­тир­ная пробле­ма. Все её де­ти окон­чи­ли плат­ное от­де­ле­ние Ки­ев­ско­го уни­вер­си­те­та.

Из пись­ма мо­ей кузины: «...Ба­буш­ке очень нра­ви­лось про­ехать­ся с на­ми на кра­си­вой ма­шине по её род­ной улоч­ке в Ума­ни — что­бы со­се­ди ви­де­ли. Она про­си­ла ме­ня ку­пить па­роч­ку «хво­ста­тых» — так она на­зы­ва­ла ана­на­сы — и с эти­ми за­мор­ски­ми го­стин­ца­ми хо­ди­ла на­ве­щать сво­их по­дру­жек…

Я толь­ко сей­час по­ни­маю, что по­те­ря­ла часть се­бя, ко­гда умер­ла тё­тя. Мне её очень не хва­та­ет... Ум­ные лю­ди го­во­рят, что ценить и лю­бить на­до при жиз­ни, ко­гда это всё у те­бя есть, ко­гда ря­дом, а не ко­гда мы что-то те­ря­ем.

Не хва­та­ет её по­уче­ний, её бур­ча­ния. Ведь я та­кая ум­ная, всё мо­гу са­ма! Я лишь по­том по­ня­ла, что по­те­ря­ла един­ствен­но­го че­ло­ве­ка, ко­то­рый лю­бил ме­ня ис­кренне и по-на­сто­я­ще­му. Жи­ли мы с ней хо­ро­шо, но в жиз­ни всё бы­ва­ет: и ру­га­лись, и ми­ри­лись. Она очень ра­до­ва­лась, что про­жи­ла со мной по­след­ние го­ды в теп­ле и до­стат­ке. Тё­тя мне очень по­мо­га­ла по до­маш­не­му хо­зяй­ству. Ведь се­мья боль­шая, а я всё вре­мя про­во­ди­ла на ра­бо­те. Она все­гда ограж­да­ла ме­ня от лиш­них за­бот, но очень лю­би­ла вста­вить свои пять ко­пе­ек в мою лич­ную жизнь. Вот здесь и воз­ни­ка­ли ссо­ры.

Мне моя лич­ная жизнь нра­вит­ся, а ба­буш­ка всё бо­я­лась: «Що лю­ды ска­жу­ць!?»

Ко­гда я рас­ста­лась со вто­рым му­жем, она толь­ко про­ком­мен­ти­ро­ва­ла: «Ба­чы­ли очи, що ку­по­ва­лы, то не­хай вам по­вы­ла­зи­ць!» Тё­тя пы­та­лась ме­ня вос­пи­ты­вать: «Ко­му ты нуж­на с тре­мя детьми?» А ме­ня боль­ше ин­те­ре­со­ва­ло: кто ну­жен мне?

Она умер­ла в боль­ни­це на ру­ках у сво­ей внуч­ки-от­лич­ни­цы. Ле­на то­гда сда­ва­ла вы­пуск­ные эк­за­ме­ны в уни­вер­си­те­те. Ба­буш­ке так хо­те­лось уви­деть вы­пуск­ной бал и «как Лене медаль вру­чать бу­дут». Она немно­го не до­жи­ла до двух важ­ных со­бы­тий в сво­ей жиз­ни: вы­пуск­но­го ба­ла Ле­ны и по­лу­че­ния ком­пен­са­ции за немец­кий ла­герь. По­хо­ро­ни­ли мы её в Ума­ни, воз­ле дя­ди Лё­ни, как она и про­си­ла. Мы их на­ве­ща­ем, уха­жи­ва­ем за мо­ги­ла­ми. Де­ти по­мо­га­ют уби­рать на клад­би­ще, кра­сят оград­ки...».

Вспо­ми­ная свою укра­ин­скую тё­тю, я по­ду­мал, что в её судь­бе, как в зер­ка­ле, от­ра­зи­лась судь­ба мно­гих мил­ли­о­нов жи­те­лей стра­ны Со­ве­тов до­во­ен­но­го по­ко­ле­ния. А ещё по­че­му-то при­пом­ни­лась кар­тин­ка из дет­ства: у украинской тё­ти на пе­чи в за­ку­точ­ке ле­жа­ли су­ше­ные аб­ри­ко­сы, грец­кие оре­хи и виш­ни. А у мо­ей бе­ло­рус­ской, скол­дич­ской тё­ти Аню­ты в та­ком же за­кут­ке ле­жа­ли су­ше­ные груш­ки, лес­ные оре­хи и яб­ло­ки — лю­би­мые ла­ком­ства де­ре­вен­ских де­тей то­го ушед­ше­го вре­ме­ни.

Тё­тя На­та­ша (третья сле­ва) с по­дру­га­ми, фир­ма «Моль», г. Бриг, 1942 год

Newspapers in Russian

Newspapers from Belarus

© PressReader. All rights reserved.