Что ска­за­ла бы ма­ма?

Хо­чу рас­ска­зать о сво­ей ма­ме. Хо­тя уже шесть лет ее нет ря­дом, она все­гда бу­дет для ме­ня са­мым до­ро­гим че­ло­ве­ком, с ко­то­рым я ощу­щал ис­тин­ное ду­хов­ное род­ство

Gomelskaya Pravda - - СЕМЕИНЫИ АЛЬБОМ - Алек­сандр АЙЗЕНШТАДТ Фо­то из ар­хи­ва ав­то­ра

Вме­сто сви­да­ний конц­ла­герь

Ее отец Алек­сандр Фрац­ман ро­дил­ся в Бес­са­раб­ской гу­бер­нии. Он стар­ший из де­ся­ти де­тей в се­мье, где как ми­ни­мум че­ты­ре по­ко­ле­ния муж­чин бы­ли пра­во­слав­ны­ми свя­щен­ни­ка­ми. По уве­ре­ни­ям ки­ши­нев­ских ге­не­а­ло­гов, фа­ми­лия Фрац­ман мол­дав­ско-ру­мын­ско­го про­ис­хож­де­ния: “фрац­ма” озна­ча­ет “друг”.

Де­душ­ка окон­чил Ки­ши­нев­скую ду­хов­ную се­ми­на­рию, од­на­ко за­тем по­сту­пил на ме­ди­цин­ский фа­куль­тет Тар­тус­ко­го уни­вер­си­те­та, стал вра­чом, был пол­ко­вым ле­ка­рем в бе­лой Се­ве­ро-За­пад­ной ар­мии в го­ды Граж­дан­ской вой­ны, на­граж­ден ор­де­на­ми свя­то­го Вла­ди­ми­ра и свя­той Ан­ны.

Ма­ми­на ма­ма Прас­ко­вья Бо­ров­ская ро­ди­лась в Мин­ске во вре­мя Пер­вой ми­ро­вой вой­ны. Ра­бо­та­ла сест­рой ми­ло­сер­дия в дей­ству­ю­щей ар­мии, по­том в Се­ве­ро-За­пад­ной ар­мии бе­лых, где по­зна­ко­ми­лась с бу­ду­щим му­жем. Оба в на­ча­ле два­дца­тых го­дов бы­ли ин­тер­ни­ро­ва­ны в поль­ский конц­ла­герь, вый­дя из ко­то­ро­го оста­лись в Поль­ше. В ма­лень­ком го­род­ке Слуп­ца неда­ле­ко от Позна­ни и по­яви­лась на свет моя ма­ма Ла­ри­са Фрац­ман.

Де­душ­ка за­ни­мал­ся вра­чеб­ной прак­ти­кой, ба­буш­ка ве­ла до­маш­нее хо­зяй­ство. Ма­ма по­шла в поль­скую гим­на­зию, од­на­ко За­кон Бо­жий изу­ча­ла у пра­во­слав­но­го свя­щен­ни­ка, учи­ла ино­стран­ные язы­ки, пре­крас­но иг­ра­ла на фор­те­пи­а­но.

В 1930-е го­ды ее отец уехал к род­ствен­ни­кам в Бес­са­ра­бию и не вер­нул­ся. Че­рез неко­то­рое вре­мя связь с ним обо­рва­лась. Его даль­ней­шую судь­бу по­ка не уда­лось про­сле­дить. Пред­по­ла­гаю, что его ре­прес­си­ро­ва­ли по­сле при­со­еди­не­ния Бес­са­ра­бии к СССР. Ма­ма хра­ни­ла пись­ма от­ца, но бы­ла вы­нуж­де­на уни­что­жить их в 1940-е го­ды, ко­гда кон­так­ты с за­гра­ни­цей в на­шей стране, мяг­ко го­во­ря, не по­ощ­ря­лись.

Дра­го­цен­но­сти об­ме­ня­ли на про­дук­ты

Что­бы со­дер­жать доч­ку и се­бя, ба­буш­ка ста­ла ком­ми­во­я­же­ром. На­ча­лась вой­на, ок­ку­па­ция. Всех ев­ре­ев со­гна­ли в гет­то и вско­ре рас­стре­ля­ли. По­сле рус­ская диас­по­ра рас­па­лась: кто-то от­пра­вил­ся в Аме­ри­ку или Ав­стра­лию, кто-то остал­ся в Поль­ше, а мои до­ро­гие жен­щи­ны ре­ши­ли вер­нуть­ся в Рос­сию. Она же встре­ти­ла их нелас­ко­во.

По дан­ным об­ще­ства “Ме­мо­ри­ал”, Ла­ри­са Фрац­ман в 1945 — 1949 го­дах бы­ла ин­тер­ни­ро­ва­на в про­ве­роч­но-филь­тра­ци­он­ный ла­герь НКВД № 283Ю, ко­то­рый на­хо­дил­ся на тер­ри­то­рии ны­неш­ней Туль­ской об­ла­сти. По­дроб­но­стей не знаю, есть лишь дан­ные о том, что в кон­це 40-х го­дов ма­ма и ба­буш­ка ока­за­лись в Го­ме­ле, где жи­ли на­ши род­ствен­ни­ки.

Ба­буш­ка боль­шую часть фа­миль­ных дра­го­цен­но­стей за­ши­ла в пле­чи­ки шу­бы, ко­то­рую в Рос­сии укра­ли. Осталь­ные дра­го­цен­но­сти об­ме­ня­ли на про­дук­ты. Очень обид­но бы­ло поз­же ви­деть на го­мель­ских жен­щи­нах свои коль­ца, се­реж­ки, брас­ле­ты.

Ба­буш­ка не смог­ла устро­ить­ся на ра­бо­ту и не по­лу­ча­ла пен­сии, на­хо­ди­лась на ижди­ве­нии у ма­мы. Ко­неч­но, она не си­де­ла без де­ла: ве­ла до­маш­нее хо­зяй­ство. Имея “за­гра­нич­ный” ху­до­же­ствен­ный вкус, ста­ла мод­ной порт­ни­хой. Вот толь­ко не мог­ли взять в толк пред­ста­ви­тель­ни­цы го­мель­ско­го бо­мон­да, по­че­му у од­них дам она бра­ла за­ка­зы, а дру­гим от­ка­зы­ва­ла. А все объ­яс­ня­лось про­сто: ба­буш­ка не уме­ла кро­ить и ши­ла по сво­ей фи­гу­ре…

Ма­ми­но зна­ние ино­стран­ных язы­ков, рав­но как и ис­кус­ство иг­ры на фор­те­пи­а­но, в по­сле­во­ен­ном Го­ме­ле ока­за­лось невос­тре­бо­ван­ным. Она устро­и­лась на элек­тро­тех­ни­че­ский за­вод, на­ча­ла ра­бо­тать нор­ми­ров­щи­ком в це­ху.

Пять де­ся­ти­ле­тий в ра­до­сти и со­гла­сии

Здесь она по­зна­ко­ми­лась с трид­ца­ти­лет­ним тех­но­ло­гом Ле­вой Ай­зен­штад­том, участ­ни­ком вой­ны, вы­пуск­ни­ком ЛИИЖТа, ко­то­рый при­е­хал в Го­мель по рас­пре­де­ле­нию. Не­вы­со­кий, ак­тив­но лы­се­ю­щий, он на­стой­чи­во уха­жи­вал за кра­си­вой, строй­ной, мо­ло­дой жен­щи­ной. И до­бил­ся успе­ха. По­след­ним пре­пят­стви­ем ста­ла ба­буш­ка, чье рас­по­ло­же­ние за­во­е­вать бы­ло непро­сто. Но и эта кре­пость бы­ла взя­та. 31 июля 1954 го­да ро­ди­те­ли рас­пи­са­лись, от­про­сив­шись на несколь­ко ча­сов с ра­бо­ты, а че­рез пол­то­ра го­да на свет по­явил­ся ав­тор этих строк.

Мои ро­ди­те­ли про­жи­ли бо­лее по­лу­ве­ка в люб­ви и со­гла­сии, как это ни ба­наль­но зву­чит. При этом они бы­ли очень раз­ны­ми: па­па — санг­ви­ник и экс­тра­верт. Ес­ли он был мо­то­ром се­мьи, то ма­ма — ее серд­цем и ду­шой. Ни для ко­го не бы­ло сек­ре­том, что имен­но она бы­ла глав­ной в на­шей се­мье, но не де­мон­стри­ро­ва­ла это­го.

Ро­ди­те­ли жи­ли скром­но. Пе­ред гла­за­ми сто­ит кар­ти­на: позд­ний ве­чер, ма­ма си­дит в крес­ле и што­па­ет нос­ки, чул­ки, май­ки, са­дит­ся за ста­рин­ную швей­ную ма­шин­ку “Зин­гер”, что­бы по­ста­вить за­плат­ку на брю­ки сы­на. Де­ла­ла это она на­столь­ко вир­ту­оз­но, что сле­ды ра­бо­ты бы­ли неза­мет­ны.

Бу­дучи пер­фек­ци­о­нист­кой, во всем стре­ми­лась к со­вер­шен­ству: от чи­сто­ты квар­ти­ры до сер­ви­ров­ки сто­ла. Каж­дая вещь ле­жа­ла стро­го на сво­ем ме­сте, каж­дая ба­ноч­ка ва­ре­нья за­кры­ва­лась крыш­кой из пер­га­мент­ной бу­ма­ги, за­вя­зы­ва­лась осо­бой те­се­моч­кой и под­пи­сы­ва­лась.

Мой луч­ший друг Во­ло­дя Лит­ви­нов, сей­час за­ме­сти­тель ди­рек­то­ра об­ласт­но­го кра­е­вед­че­ско­го му­зея по на­уч­ной ра­бо­те, до сих пор с вос­хи­ще­ни­ем вспо­ми­на­ет на­ши се­мей­ные вос­крес­ные обе­ды, на ко­то­рых он бы­вал в школь­ные го­ды. “Пом­ню лег­кое сму­ще­ние, ко­то­рое пер­во­на­чаль­но ис­пы­ты­вал, уса­жи­ва­ясь за стол, сер­ви­ро­ван­ный се­реб­ря­ны­ми лож­ка­ми, вил­ка­ми и но­жа­ми, изящ­ной по­су­дой, ед­ва ли не куз­не­цов­ской ра­бо­ты, — го­во­рит он. — В центр сто­ла ста­ви­лась боль­шая суп­ни­ца, из ко­то­рой се­реб­ря­ным по­лов­ни­ком аро­мат­ный ды­мя­щий­ся бу­льон раз­ли­вал­ся по та­рел­кам. На сме­ну пер­во­му при­хо­ди­ли са­ла­ты, вто­рое… И ру­ко­во­ди­ла всем этим дей­ством, при­об­ре­тав­шим по­ис­ти­не ма­ги­че­ский от­те­нок, Ла­ри­са Алек­сан­дров­на. Ни­ко­гда не про­яв­ляя бур­но эмо­ций, со сдер­жан­ной улыб­кой и немно­го­сло­ви­ем, она со­зда­ва­ла во­круг се­бя некую ду­шев­ную ау­ру, ко­то­рая сво­ей бла­го­да­тью и бла­го­же­ла­тель­но­стью как бы об­во­ла­ки­ва­ла всех на­хо­дя­щих­ся за сто­лом, со­зда­вая непо­вто­ри­мую уют­ную ат­мо­сфе­ру. Я чув­ство­вал, что на­хо­жусь до­ма…”

Со­весть, честь, долг

Ро­ди­те­ли всю жизнь нес­ли крест ухо­да за род­ны­ми и близ­ки­ми. Дол­го бо­ле­ла и бы­ла по­след­ние го­ды па­ра­ли­зо­ва­на моя ба­буш­ка, у нас жи­ла ослеп­шая па­пи­на те­тя Бел­ла, по­том на­стал че­ред пе­ре­нес­шей ин­сульт ма­ми­ной те­ти Ни­ны. Квар­ти­ры те­ток ото­шли го­су­дар­ству, при­чем ро­ди­те­ли де­ла­ли пе­ред этим в обе­их квар­ти­рах ре­монт! Им и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло по­пы­тать­ся оста­вить жи­лье в сво­ей соб­ствен­но­сти. “Свя­тые лю­ди”, — го­во­ри­ли про ма­му и па­пу зна­ко­мые. А еще как бы ни бы­ло тя­же­ло, ма­ма ни­ко­гда не жа­ло­ва­лась на жизнь, на судь­бу.

У нас все­гда бы­ло мно­го книг. Ма­ма лю­би­ла клас­си­че­скую рус­скую ли­те­ра­ту­ру, осо­бен­но Че­хо­ва, му­зы­ку Чай­ков­ско­го и Шо­пе­на, пес­ни в ис­пол­не­нии Вер­тин­ско­го, Бер­не­са и Уте­со­ва, ба­лет (осо­бен­но Ула­но­ву, Пли­сец­кую, Ва­си­лье­ва и Мак­си­мо­ву), жи­во­пись им­прес­си­о­ни­стов, филь­мы ран­не­го Ми­хал­ко­ва и… по­ле­вые цве­ты. А еще они с па­пой мно­го пу­те­ше­ство­ва­ли: по­бы­ва­ли в Кры­му и на Кав­ка­зе, в За­кав­ка­зье, При­бал­ти­ке, Сред­ней Азии, вот толь­ко до Бай­ка­ла не до­бра­лись.

Я все­гда ощу­щал ду­хов­ное род­ство с ма­мой. Мы оба ме­лан­хо­ли­ки и ин­тро­вер­ты, ча­сто за­ду­мы­ва­ю­щи­е­ся о смыс­ле жиз­ни и брен­но­сти че­ло­ве­че­ско­го бы­тия, пред­по­чи­та­ю­щие хо­ро­шую кни­гу шум­ной ком­па­нии.

Ма­ма ни­ко­гда не по­вы­ша­ла го­лос, ни­ко­гда не го­во­ри­ла “я хо­чу”, “мне на­до”, но все­гда име­ла свое мне­ние, ко­то­рое не на­вя­зы­ва­ла окру­жа­ю­щим, ува­жи­тель­но от­но­си­лась к лю­дям дру­гой на­ци­о­наль­но­сти или ве­ры, глав­ны­ми по­ня­ти­я­ми для нее бы­ли со­весть, долг, честь, прав­да.

Не вся­кий ин­тел­ли­гент ин­тел­ли­ген­тен, не вся­кий ин­тел­ли­гент­ный че­ло­век — пред­ста­ви­тель ин­тел­ли­ген­ции. Мо­жет, это по­ка­жет­ся нескром­ным, но для ме­ня об­раз­цом ин­тел­ли­гент­но­сти бы­ла моя ма­ма, хо­тя она и не име­ла выс­ше­го об­ра­зо­ва­ния.

И еще. Ес­ли прав­да, что внут­рен­ний мир че­ло­ве­ка от­ра­жа­ет­ся на его внеш­но­сти, то ма­ма бы­ла то­му луч­шим под­твер­жде­ни­ем: она и за 80 бы­ла уди­ви­тель­но кра­си­ва.

Об­ла­дая без­уко­риз­нен­ным ху­до­же­ствен­ным вку­сом, при­уча­ла к чте­нию, во­ди­ла на вы­став­ки, кон­цер­ты клас­си­че­ской му­зы­ки, в те­атр. Но глав­ное — ма­ма бы­ла для ме­ня нрав­ствен­ным ав­то­ри­те­том. Я и сей­час, со­би­ра­ясь что-ли­бо де­лать, ду­маю: “А что ска­за­ла бы ма­ма?” Как она су­ме­ла со­че­тать стро­гость и лас­ку, тре­бо­ва­тель­ность и неж­ность, прин­ци­пи­аль­ность и лю­бовь? Увы, мне, как от­цу, это не все­гда уда­ва­лось.

Па­мят­ник на­шей вза­им­ной люб­ви

Мои ду­хов­ные свя­зи с ро­ди­те­ля­ми, осо­бен­но с ма­мой, все­гда бы­ли очень проч­ны­ми. Две­на­дцать лет я жил и ра­бо­тал в Ми­чу­рин­ске Там­бов­ской об­ла­сти, и каж­дые 5 — 7 дней, а то и ча­ще, пи­сал пись­мо до­мой, рас­ска­зы­вая о ра­до­стях и го­ре­стях жиз­ни, о про­чи­тан­ном и уви­ден­ном. И вот на 50-ле­тие по­лу­чил в по­да­рок от ро­ди­те­лей — все свои 607 (!) пи­сем, бе­реж­но со­хра­нен­ные ими. Ду­ма­ет­ся, что эти пись­ма — па­мят­ник на­шей вза­им­ной люб­ви.

Не сек­рет, что муж­чи­ны вы­би­ра­ют жен, ори­ен­ти­ру­ясь на об­раз сво­ей ма­те­ри. Я не был ис­клю­че­ни­ем и рад, что не ошиб­ся, а ро­ди­те­ли бы­ли до­воль­ны вы­бо­ром сы­на. И, ко­неч­но, ма­ма ста­ла пре­крас­ной ба­буш­кой, ко­то­рую Да­ша и Фе­дя обо­жа­ли, все­гда при­хо­ди­ла на по­мощь на­шей се­мье, ока­зы­ва­лась ря­дом в труд­ную ми­ну­ту. Ну а по­том мы ста­ра­лись во всем под­дер­жать ро­ди­те­лей. Жаль, что по­уха­жи­вать за ма­мой нам при­шлось недол­го…

Ино­гда му­чи­тель­но ду­маю: “Что-то важ­ное за­был сде­лать”. По­том вспо­ми­наю: “За­был по­зво­нить ро­ди­те­лям!” И сра­зу же вспо­ми­наю дру­гое: ма­ма и па­па недо­ступ­ны. На­все­гда. Оста­лась толь­ко па­мять. Па­мять о ма­ме все вре­мя со мной.

Мы счаст­ли­вы Ла­ри­са Фрац­ман мо­ло­дые го­ды в Ра­дость ма­те­рин­ства Лев и Ла­ри­са Айзенштадт

Newspapers in Russian

Newspapers from Belarus

© PressReader. All rights reserved.