БОЛЬ­ШЕ, ЧЕМ ПО­ЭТ

Ве­ни­а­мин СМЕ­ХОВ: «Ес­ли бы Вы­соц­ко­му го­во­ри­ли, что он са­мый ве­ли­кий ак­тер и по­эт, он не вы­жил бы и од­но­го дня»

MK Estonia - - ЮБИЛЕЙ -

Во­ланд, Клав­дий… Ак­тер, ре­жис­сер, пи­са­тель. Он те­перь пе­ре­жи­ва­ет ка­кую-то свою вто­рую, а мо­жет, тре­тью мо­ло­дость — так на­сы­щен твор­че­ством. Иг­ра­ет, ста­вит… Его так мно­го? Ни­чуть, ведь идет он толь­ко сво­им пу­тем. На­обо­рот, как лю­бо­му ин­тел­ли­ген­ту, ему хо­чет­ся быть мень­ше, неза­мет­нее. Но раз­ве мож­но не за­ме­тить Ве­ни­а­ми­на Сме­хо­ва? Ни­как нель­зя, тем бо­лее в день его 75-ле­тия. Вот вам раз­го­вор о вре­ме­ни, о Вы­соц

ком, о дру­зьях… И чуть-чуть о себе.

ЗА­МЕ­ЧА­ТЕЛЬ­НЫЙ АР­ТИСТ ИЗ ТО­ГО ЗО­ЛО­ТО­ГО СО­СТА­ВА ТА­ГАН­КИ.

— Я вас ви­жу как че­ло­ве­ка сверх­на­сы­щен­но­го куль­тур­ным сло­ем. Вы со­сто­и­те из Эрд­ма­на, из Лю­би­мо­ва, из Вы­соц­ко­го, из Брех­та, из Воз­не­сен­ско­го, из бес­чис­лен­ных сти­хов… Но что это для вас — убе­жи­ще или вы хо­ти­те так спа­сти себя, свою гре­хов­ность, свое че­ло­ве­че­ское не­со­вер­шен­ство?

— Мож­но ска­зать, что я, как мно­гие дру­гие, «эми­гри­ро­вал» в куль­ту­ру. Для ме­ня есте­ствен­но за­ни­мать­ся тем, что мне ин­те­рес­но, тем, что вхо­дит, как у Ста­ни­слав­ско­го, в «ма­лый круг вни­ма­ния». А в «боль­шой круг вни­ма­ния» я без­ра­дост­но внед­рял­ся в 1960–1980-х. Мне ка­жет­ся, что се­го­дня я се­рьез­но за­щи­щен преды­ду­щей без­на­деж­но­стью. Мно­го при­шлось уви­деть «зло­го недобра» и в соб­ствен­ный ад­рес, и в ад­рес ма­сте­ров оте­че­ствен­ной куль­ту­ры. И свер­ху, и от ва­ших кол­лег…

Я ро­дом из ПО­Э­ТИ­ЧЕ­СКО­ГО те­ат­ра, ибо та­ким был в луч­шие го­ды Те­атр на Та­ган­ке, но Лю­би­мо­ва вы­нуж­да­ли по­ли­ти­зи­ро­вать­ся, обо­ро­няя честь сво­е­го де­ти­ща. Се­го­дня это вре­мя на­зы­ва­ет­ся Зо­ло­той век Та­ган­ки. На­вер­ное, по­э­зия сей­час для ме­ня са­мое важ­ное. Ко­гда отец вер­нул­ся с фрон­та, он, боль­шой уче­ный, при­ви­вал мне, маль­чиш­ке, любовь к рус­ской по­э­зии. Он и уми­рал, чи­тая на­изусть Алек­сандра Сер­ге­е­ви­ча… По­э­зия — бро­не­за­щи­та куль­ту­ры, а куль­ту­ра — это и есть Рос­сия. Сти­хи и пес­ни во вре­мя вой­ны бы­ли спа­си­тель­ны и необ­хо­ди­мы всем — в ты­лу и на фрон­те. По­э­зия и есть те­атр России, ко­то­рый не кон­ча­ет­ся.

Для ме­ня ор­га­нич­но и до­ста­точ­но то, как я жи­ву. Мой лю­би­мый ар­тист Олег Табаков го­во­рит, что у него с дет­ства ком­плекс пол­но­цен­но­сти, и улы­ба­ет­ся. Мне это нра­вит­ся. Мы ро­ди­лись с ним в несколь­ких днях и в пя­ти го­дах друг от дру­га. Но он ве­ли­кан на­ше­го ис­кус­ства и ве­ли­кий при­мер сол­неч­но­го про­ти­во­сто­я­ния се­ро­сти и за­ви­сти. Мо­и­ми учи­те­ля­ми в жиз­ни яв­ля­ют­ся Петр Фо­мен­ко и Сла­ва По­лу­нин, лю­ди, ко­то­рые не ме­ша­ют злу или недоб­ро­же­ла­тель­ству су­ще­ство­вать за их счет.

Я мно­го ез­жу. Я ви­жу лю­дей в за­ле, и мне не на­до от­ве­чать на во­прос: ме­ша­ет ли вам окру­жа­ю­щий кош­мар, бед­ствия, ожи­да­ние но­вой вой­ны?.. Я ви­жу хо­ро­ших лю­дей, ко­то­рые син­хрон­но со мной лю­бят рус­ский язык. Моя ро­ди­на, как и ва­ша, — рус­ский язык.

Ак­тер­ство у ме­ня на­ча­лось, ко­гда я по­ве­рил в себя бла­го­да­ря Лю­би­мо­ву и Фо­мен­ко, в 1964–1965 го­дах, на Та­ган­ке. (Для тех, кто не зна­ет, объ­яс­ню, что Петр На­у­мо­вич Фо­мен­ко был ре­жис­се­ром в Те­ат­ре дра­мы и комедии — как на­зы­ва­лась рань­ше Та­ган­ка, до Лю­би­мо­ва.) Это был те­атр, где од­ним из глав­ных на­ме­ре­ний бы­ло раз­ви­вать, бе­речь из­де­лия рус­ско­го язы­ка и лю­бо­вать­ся ими. Имен­но в те­ат­ре у Лю­би­мо­ва — в Зо­ло­той век Та­ган­ки —и в луч­шем те­ат­ре стра­ны — ма­стер­ской Петра Фо­мен­ко — сло­во зву­ча­ло и зву­чит сто­про­цент­но. Оно не за­му­со­ре­но, его не про­бал­ты­ва­ют, как в дру­гих те­ат­рах, а по­это­му оно дей­ству­ет.

— Вы — друг на­ро­да? Слу­шай­те, все­гда та­кие не­имо­вер­но куль­тур­ные лю­ди, как вы, вы­зы­ва­ли у мно­же­ства про­стых лю­дей по­до­зре­ние: ты че­го, ин­тел­ли­гент, в оч­ках и шля­пе?

— Мне ве­зет на дру­зей, ве­зет на зри­те­лей, и ес­ли слу­ча­ют­ся встре­чи, ко­то­рые не впи­сы­ва­ют­ся в об­щий ряд, то си­ту­а­ция ме­ня­ет­ся, ко­гда да­же ка­кой-ни­будь дур­ной, пред­по­след­ний че­ло­век вдруг узна­ет во мне Ато­са из «Трех муш­ке­те­ров». И по­че­му-то этот фильм оди­на­ко­во дей­ству­ет и на пре­муд­рых лю­дей, и на охран­ни­ков. Че­ло­век с экра­на или из те­ле­ви­зо­ра, т.е. то, что се­го­дня на­зы­ва­ет­ся «ме­дий­ная пер­со­на», осо­бен­но в воз­расте, по­ка что вы­зы­ва­ет в на­шей стране неко­то­рое по­чте­ние. Так по­лу­чи­лось, что я все-та­ки не ки­нош­ный, а те­ат­раль­ный че­ло­век, но сни­мал­ся и сни­ма­юсь, осо­бен­но в по­след­нее вре­мя, мно­го.

Люб­лю на­ре­чие «ин­те­рес­но». За­чем же мне, за­ня­то­му и увле­чен­но­му сво­им де­лом че­ло­ве­ку, да еще в на­деж­ной, доб­ро­твор­ной кор­по­ра­ции — с же­ной Га­лей и с кол­ле­гой­до­че­рью Али­кой, — за­ни­мать­ся чу­жи­ми де­ла­ми и встре­чать­ся с несим­па­тич­ны­ми людь­ми? По­это­му ужас­ные ти­пы, о ко­то­рых вы ме­ня спра­ши­ва­е­те, не вхо­дят в «ма­лый круг мо­е­го вни­ма­ния».

— Толь­ко что бы­ло 35 лет со дня смер­ти Вы­соц­ко­го. Очень мно­гие ду­ма­ют, что в тот са­мый Зо­ло­той век Та­ган­ки был Вы­соц­кий и все осталь­ные. Несмот­ря на то что все осталь­ные — пре­крас­ней­шие, да­же ве­ли­кие ак­те­ры. Вы по это­му по­во­ду ни­ко­гда не стра­да­ли ком­плек­сом Са­лье­ри?

— Нет. За­ме­ча­тель­ный ар­тист, мой друг Ва­ле­ра Зо­ло­ту­хин од­на­ж­ды уто­мил­ся от ка­ко­го-то глу­по­го раз­го­во­ра и от­шу­тил­ся, что­бы от него от­ста­ли: «Да-да, всё прав­да, как вы и ду­ма­е­те, я за­ви­до­вал». И тут же из это­го сде­ла­ли фи­гу­ру ре­чи: Зо­ло­ту­хин за­ви­до­вал Вы­соц­ко­му. Ко­неч­но, чем че­ло­век бо­лее от­крыт пуб­ли­ке, тем боль­ше он пред­став­ля­ет со­бой ми­шень для недоб­рых глаз и для зло­действ, слу­хов. Та­ган­ка раз­ви­ва­лась есте­ствен­но. Вы­соц­кий, Любимов, Зо­ло­ту­хин, Да­вид Бо­ров­ский и все мы бы­ли совре- мен­ни­ка­ми; се­го­дняш­ние лю­ди, т.е. по­том­ки, мно­гие ве­щи ви­дят по-дру­го­му, порт­рет про­шло­го ис­ка­жа­ет­ся: де­та­ли сти­ра­ют­ся, ме­ло­чи укруп­ня­ют­ся. И кро­ме то­го, лю­ди, ко­то­рые вы­ры­ва­ют Вы­соц­ко­го из кон­тек­ста вре­ме­ни и ме­ста, невни­ма­тель­ны к ис­тине. Сей­час по­ка­за­ли за­ме­ча­тель­ный фильм: эстон­цы сни­ма­ли Во­ло­дю Вы­соц­ко­го в 1973 го­ду, по-мо­е­му. Се­го­дня ин­те­рес­но слу­шать, как он див­но рас­ска­зы­ва­ет о на­ших спек­так­лях. Он там по­сто­ян­но го­во­рит «мы, мы, мы», а не «я,я, я», как мно­гим слы­шит­ся се­го­дня. Ну как по­сле это­го мож­но го­во­рить, что Вы­соц­кий был вы­де­лен ка­ким-то кур­си­вом? Для Во­ло­ди — по­эта и че­ло­ве­ка, ко­то­рый на на­ших гла­зах пи­сал по­тря­са­ю­щие сти­хи, — бы­ло важ­но мне­ние тех, кто ря­дом и кто лю­бит и по­ни­ма­ет по­э­зию. В том чис­ле и мою скром­ную пер­со­ну за­де­ло его вни­ма­ние. Мы все бы­ли вме­сте, это бы­ла ком­па­ния, ко­ман­да.

Сча­стье наше и сча­стье Во­ло­ди­но, что чер­но­зем­ная поч­ва те­ат­ра в част­но­сти и ис­кус­ства в об­щем бы­ла «в масть» ему как че­ло­ве­ку необык­но­вен­но ода­рен­но­му! Ес­ли бы он не от по­клон­ни­ков, а от то­ва­ри­щей слы­шал, что он са­мый ве­ли­кий ак­тер и ве­ли­кий по­эт, он не вы­дер­жал бы и од­но­го дня — по сво­е­му ха­рак­те­ру. Я не­дав­но чи­тал прав­ди­вые хо­ро­шие ве­щи о Во­ло­де — о его доб­ро­те и о том, как ему важ­ны бы­ли во­круг лю­ди. Это бы­ло вре­мя ра­вен­ства, вре­мя со­ли­стов в од­ном ан­сам­бле. Ко­неч­но, вы­де­ля­лись Гу­бен­ко, Сла­ви­на, Вы­соц­кий, Зо­ло­ту­хин, Хмель­ниц­кий, Филатов, Ша­по­ва­лов, Де­ми­до­ва, По­ли­цей­ма­ко… В лю­би­мов­ском хо­ре ра­бо­та­ли со­ли­сты — это бы­ло осо­бен­но­стью на­ше­го те­ат­ра. У каж­до­го своя судь­ба, и каж­дый — недо­иг­рал. Во­ло­дя недо­иг­рал ко­ми­че­ских ро­лей, за­то он ни­ко­гда не ожи­дал, что сыг­ра­ет Гам­ле­та, или Ло­па­хи­на, или Свид­ри­гай­ло­ва. Он тер­петь не мог за­вист­ни­ков из сво­е­го кру­га ак­те­ров, ко­то­рые мог­ли яз­вить: «Во­лодь­ка, ты что это со мной не по­здо­ро­вал­ся — счи­та­ешь себя ве­ли­ким ак­те­ром?!» Его лег­ко мож­но бы­ло ра­нить глу­по­стью, рас­сер­дить фа­ми­льяр­но­стью и неве­же­ством. При мне в Виль­ню­се он сво­ей ре­ак­ци­ей ис­пу­гал здо­ро­вен­ных му­жи­ков, ко­то­рые поз­во­ли­ли себе с ним фа­ми­льяр­ни­чать. В кон- це 1970-х си­ту­а­ция на­ча­ла ме­нять­ся, он стал тя­го­тить­ся те­ат­ром, ему хо­те­лось си­деть до­ма и пи­сать сти­хи. В му­зее, в ко­то­ром за­ме­ча­тель­но тру­дит­ся ко­ман­да Ни­ки­ты Вы­соц­ко­го, вос­про­из­ве­ден ка­би­нет Во­ло­ди — пи­шу­ще­го по­эта. Как это ин­те­рес­но! А все осталь­ное — неин­те­рес­но.

— Как-то я раз­го­ва­ри­вал с од­ним юмо­ри­стом, хо­ро­шим че­ло­ве­ком и боль­шим ма­сте­ром. Прав­да, то, что он де­ла­ет по­след­ние 20 лет на эст­ра­де, не вы­зы­ва­ет ува­же­ния. Так вот, он го­во­рил о Жва­нец­ком: за­то я его об­ра­зо­ван­ней… В ва­шем те­ат­ре то­гда бы­ли лю­ди, ко­то­рые так же мог­ли ска­зать о Вы­соц­ком?

— Во­ло­дя был необык­но­вен­но вни­ма­те­лен и лю­бо­зна­те­лен. Вы мог­ли ему что-то рас­ска­зать, че­го он не знал, а че­рез три дня он это же пе­ре­рас­ска­жет, но так, что вы сво­е­го рас­ска­за не узна­е­те. В мо­ей жиз­ни я слы­шал трех ге­ни­аль­ных рас­сказ­чи­ков: это Виз­бор, Вы­соц­кий и Ва­ня Дыховичный. Это бы­ли рас­сказ­чи­ки на уровне ис­кус­ства. Вот у Во­ло­ди был этот дар: чу­жую ис­то­рию уви­деть сво­и­ми гла­за­ми. Ес­ли он зна­ко­мил­ся с лет­чи­ком или с вра­чом, то про­яв­лял про­сто цеп­кость ге­ни­аль­но­го че­ло­ве­ка. Во­ло­де был ин­те­ре­сен пред­мет жиз­ни. Зна­е­те фра­зу Мар­се­ля Пруста: «Жизнь — это уси­лие во вре­ме­ни»? Это­го уси­лия во вре­ме­ни хва­ти­ло Пуш­ки­ну на то, что за непол­ные 37 лет он про­жил несколь­ко жиз­ней, о ко­то­рых до се­го­дняш­не­го дня от­кры­ва­ют­ся но­вые и но­вые по­дроб­но­сти. Вы­соц­кий, по при­чине бед и небреж­но­сти к че­ло­ве­ку в на­шей стране, по­на­до­бил­ся лю­дям боль­ше, чем Пуш­кин. «Ка­кое вре­мя на дво­ре, та­ков мес­сия», — ска­зал Ан­дрей Воз­не­сен­ский. Мне в ра­дость, что Вы­соц­кий и Га­га­рин счи­та­ют­ся ли­де­ра­ми на­ции.

В день Во­ло­ди­ных по­хо­рон 28 июля 1980 го­да мы бы­ли по­тря­се­ны ли­ца­ми «со­ли­стов» в нескон­ча­е­мом по­то­ке лю­дей — от «За­ря­дья» до Та­ган­ки… Че­ло­ве­че­ские по­то­ки тек­ли в те­че­ние мно­гих ча­сов ми­мо нас. Этот страш­ный день с 30-гра­дус­ной жа­рой и с людь­ми, ко­то­рые си­де­ли на кры­шах вы­со­ких до­мов, мне не за­быть ни­ко­гда… До сих пор ни­кто не мо­жет объ­яс­нить: это фе­но­мен че­го — фе­но­мен на­ро­да, фе­но­мен Вы­соц­ко­го? А Бел­ла Ах­ма­ду­ли­на, че­ло­век необы­чай­ной чув­стви­тель­но­сти к лю­дям, ска­за­ла в ту ночь: «Спа­си­бо те­бе, Во­ло­день­ка: ты по­ка­зал нам се­го­дня, что на­се­ле­ние мо­жет быть на­ро­дом».

— Не­дав­но бы­ли на­пе­ча­та­ны вос­по­ми­на­ния Ар­ка­дия Вы­соц­ко­го, сы­на Вла­ди­ми­ра Се­ме­но­ви­ча, о тех по­след­них днях… Вы­соц­кий был у ма­мы, Ни­ны Мак­си­мов­ны, и ма­ма зво­ни­ла вам и Ва­ле­рию Зо­ло­ту­хи­ну, жда­ла по­мо­щи, но ни­кто не при­е­хал. Это бы­ло или нет?

— Я был дру­жен с Ни­ной Мак­си­мов­ной, она бы не скры­ла от ме­ня та­ко­го упре­ка. Ду­маю, что это абер­ра­ция па­мя­ти у Ар­ка­ши. Как вы мо­же­те себе та­кое пред­ста­вить: вам зво­нит мать дру­га, пусть да­же ме­нее из­вест­но­го и важ­но­го, чем Вы­соц­кий, го­во­рит, что ему очень пло­хо, и про­сит вас при­е­хать, а вы от­ка­зы­ва­е­те. Ди­кость и бред! Бог всем су­дья.

С же­ной Га­ли­ной и до­че­рью Али­кой.

В спек­так­ле «Ма­стер и Мар­га­ри­та» на Та­ган­ке.

«Мне ве­зет на дру­зей, ве­зет на зри­те­лей, и ес­ли слу­ча­ют­ся встре­чи, ко­то­рые не впи­сы­ва­ют­ся в об­щий ряд, то си­ту­а­ция ме­ня­ет­ся, ко­гда да­же ка­кой-ни­будь дур­ной че­ло­век вдруг узна­ет во мне Ато­са из «Трех муш­ке­те­ров».

Newspapers in Russian

Newspapers from Estonia

© PressReader. All rights reserved.