«РА­БО­ТАЛ МНО­ГО — В ЭТОМ ВИ­НО­ВАТ!»

У все­на­род­но лю­би­мо­го Оле­га Пав­ло­ви­ча — юби­лей

MK Estonia - - ПЕРСОНА - Ма­ри­на РАЙКИНА.

ОЛЕГЛЕТ. Мно­го? ТАБАКОВ Без­услов­но.ОТ­МЕ­РИЛ 8 ДЕСЯТКОВНо за его спи­ной­ка», ко­то­рая— еще из боль­ше: под­ва­ла «Та­ба­кер-пре­вра­ти­лась­те­атр, Московский в по­пу­ляр­ный ху­до­же­ствен-сто­лич­ный ный­ный кол­ледж.те­атр, пер­вый Па­мят­ник те­ат­раль-от­ца­мос­но­ва­те­лям­сво­им со­вре­мен­ни­ка­мМХТ на Твер­ской— Ро­зо­ву,и Вам­пи­ло­ву,плы­ги­на. На­ко­нец, Во­ло­ди­ну пер­вый— на ряд Ча­и­мен оте­че­ствен­но­го те­ат­ра — это все он, Олег Пав­ло­вич Табаков. Се­го­дня он да­же не ве­ли­кий ак­тер, не ос­но­ва­тель, не стро­и­тель, а по­ня­тие. По­ня­тие че­сти и со­ве­сти, че­ло­ве­ка сло­ва и де­ла. И как бы гром­ко ни зву­ча­ло — пат­ри­о­та.

— Олег Пав­ло­вич, вы спо­соб­ны при­зна­вать свои ошиб­ки?

— Да. Я не де­лаю из это­го ат­трак­ци­о­на или неко­е­го пред­став­ле­ния.

— Вы пе­ре­жи­ли хо­тя бы раз в жиз­ни неуда­чу или про­вал? Ко­гда зри­те­ли воз­му­ща­лись иг­рой Та­ба­ко­ва?

— Нет. Толь­ко од­на­ж­ды, ко­гда Еф­ре­мов ки­нул ме­ня на свою роль — воз­раст­ную, от­ри­ца­тель­ную (он иг­рал ад­во­ка­та, ко­то­рый имел лю­бов­ни­цу). Но ему-то бы­ло 30 лет, а я на 9 лет мо­ло­же. Мо­жет, и не по­лу­чи­лась она у ме­ня, но зри­те­ли (и я это по­чув­ство­вал) как бы про­мах­ну­ли это­го ад­во­ка­та и толь­ко смот­ре­ли на ки­но­ар­ти­ста Та­ба­ко­ва. Я ведь за­ба­ло­ван зри­те­ля­ми. Ду­маю, они про­ща­ют мне мно­гое, по­то­му что я их ред­ко под­во­жу.

— Жиз­нен­ное кре­до?

— Смеш­но, но оно бы­ло сфор­му­ли­ро­ва­но еще пи­са­те­лем Кавериным: «Бо­роть­ся и ис­кать, най­ти и не сда­вать­ся».

— Со­жа­ле­ние о несо­вер­шен­ном по­ступ­ке?

— Это ин­тим­ный во­прос, от­ве­чать не бу­ду.

— Со­жа­ле­ние об упу­щен­ном шан­се в жиз­ни?

— Не мо­гу ска­зать, что я че­го-то упу­стил. В боль­шин­стве жиз­нен­ных кол­ли­зий я ста­вил себе мак­си­маль­но слож­ные за­да­чи и ино­гда успеш­но их ре­шал.

— Вы пла­ка­ли в жиз­ни? Или вы Железный Фе­ликс?

— Пла­кал, ко­гда Аста­фьев по­мер. Ко­гда ма­ма умер­ла. Ведь че­ло­век взрос­лым ста­но­вит­ся толь­ко то­гда, ко­гда мать ухо­дит. Я был ша­ло­пай, ве­се­лый, лю­бил жен­щин… А вот ко­гда в ар­ку на­ше­го до­ма во­шли Гал­ка Вол­чек и Лю­ся Кры­ло­ва, то по вы­ра­же­нию Лю­си­но­го ли­ца я по­нял: ма­мы нет. Еще пла­кал, ко­гда узнал, как май­ор Сол­неч­ни­ков на­крыл со­бой гра­на­ту и от это­го сол­да­ти­ков его по­уро­до­ва­ло мень­ше. А его са­мо­го уби­ло.

— Наи­бо­лее близ­кий вам ли­те­ра­тур­ный герой?

— В юно­сти это был герой из ро­ма­на «Над про­па­стью во ржи» Се­лин­дже­ра — Хол­ден Кол­филд. Я же со­всем дру­гой че­ло­век, но в то вре­мя очень его по­ни­мал и чув­ство­вал: что внут­ри он — нечто лас­ко­вое, неж­ное, ра­ни­мое, охра­ня­е­мое и ни­как ни­чем не за­ме­ня­е­мое. А в зре­лом воз­расте — по­верь, это ин­тел­ли­гент­ный по­ря­доч­ный че­ло­век.

— Раз­ве это ли­те­ра­тур­ный пер­со­наж?

— Сей­час — да. Стыд и со­весть — та­кие есть по­ня­тия. Вот стыд — это обя­за­тель­ная со­став­ля­ю­щая ин­тел­ли­гент­но­го че­ло­ве­ка.

— Наи­бо­лее близ­кий вам ужас­ный, пси­хо­па­ти­че­ский пер­со­наж?

— Мне не близ­ко все, что пси­хо­па­ти­че­ское. По­то­му что пси­хо­па­ти­че­ское — это слабое. А я не сла­бый.

— Урок, по­лу­чен­ный на всю жизнь?

— В ка­кой-то сте­пе­ни это бы­ло в 57-м го­ду, ко­гда мой глав­ный учи­тель по ак­тер­ско­му ре­ме­с­лу Василий Оси­по­вич Топорков взял ме­ня и еще од­ну сту­дент­ку, к ко­то­рой он был нерав­но­ду­шен, по­са­дил в так­си вме­сте с со­бой и до­е­хал до сбер­кас­сы на Пуш­кин­ской ули­це. Там он снял де­нег — до­воль­но мно­го — и за­ка­тил на­ше­му кур­су пир! По тем вре­ме­нам это бы­ло что-то немыс­ли­мое. Про­фес­сор, ав­тор двух книг о Ста­ни­слав­ском и его ме­то­до­ло­гии, а та­кой по­сту­пок со­вер­шил. Это про­из­ве­ло на ме­ня до­воль­но силь­ное впе­чат­ле­ние, ко­гда, как го­во­рит­ся, хра­ни­те­ли тай­ны и ве­ры со­вер­ша­ют че­ло­ве­че­ские, по­нят­ные по­ступ­ки. Это мне близ­ко, и я сле­дую это­му.

— Ко­го бы вы хо­те­ли за­по­лу­чить в дру­зья из по­ли­ти­ков?

— Я не хо­тел бы рис­ко­вать бла­го­по­лу­чи­ем мо­их дру­зей, отя­го­щать их соб­ствен­ны­ми при­стра­сти­я­ми — это не пред­мет мо­их же­ла­ний. Дру­зей у ме­ня ма­ло, и в дет­стве, и в юно­сти так же бы­ло. По­верь, я счаст­лив в дру­зьях: в юно­сти два дру­га у ме­ня бы­ло. Мы шу­ти­ли, ху­ли­га­ни­ли, и да­же ко­гда рас­ска­зы­ва­ли анек­до­ты, сме­я­лись в од­них и тех же ме­стах. И в те­ат­ре мож­но дру­жить.

— Ко­го бы вы хо­те­ли за­по­лу­чить в дру­зья из оли­гар­хов?

— Те, кто есть, они есть, и за­по­лу­чать их не на­до.

— Вам зна­ко­мо чув­ство «быть на седь­мом небе от сча­стья»?

— Да. Ко­гда рож­да­лись Па­вел, Ма­ша. Ко­гда сей­час, хо­тя и ред­ко, ви­жу Ан­то­на. «На седь­мом небе» — это де­ти, а не роль. Хо­тя, по­стой, по­жа­луй, од­на со­став­ля­ет ис­клю­че­ние — Хле­ста­ков из «Ре­ви­зо­ра», ко­то­ро­го я ни­ко­гда не иг­рал на ро­дине, но иг­рал в Пра­ге. По­че­му? Это во­прос к Оле­гу Ни­ко­ла­е­ви­чу. Там не толь­ко бу­дет во­прос к Та­ба­ко­ву (Хле­ста­ко­ву), но и к Нине До­ро­ши­ной (Анне Ан­дре­евне), и к Жень­ке Ев­стиг­не­е­ву (Го­род­ни­че­му). Оле­га Ни­ко­ла­е­ви­ча это не ин­те­ре­со­ва­ло, я по­ла­гаю. Или ин­те­ре­со­ва­ло несрав­ни­мо мень­ше, неже­ли со­ци­аль­но­эко­но­ми­че­ские про­бле­мы, ко­то­рые су­ще­ство­ва­ли то­гда в на­шем об­ще­стве.

— Вы чув­ству­е­те ви­ну перед ва­ши­ми детьми?

— Ра­бо­тал мно­го — в этом ви­но­ват. Ма­ло от­да­вал. Го­раз­до важ­нее, что они хо­ро­шие по­лу­чи­лись — Паш­ка и Машка. И Ан­тош­ка — доб­рый и по­ря­доч­ный че­ло­век. У них есть свой­ство быть бла­го­дар­ны­ми. Вот в мо­ей гри­мер­ке ви­сит порт­рет мо­е­го де­да Ан­дрея Фран­це­ви­ча Пи­онт­ков­ско­го: ес­ли убрать его се­дую ше­ве­лю­ру и бо­ро­ду, то вы­ли­тый Паш­ка по­лу­чит­ся. И то, что о нем рас­ска­зы­ва­ли мне ма­ма и дя­дя То­ля, стран­ным об­ра­зом во мно­гом мне на­по­ми­на­ет Павла.

— Что боль­ше все­го в се­го­дняш­ней жиз­ни раз­дра­жа­ет? Что нуж­но ис­клю­чить?

— Ижди­вен­че­ство. При­чем всех. Я вот смот­рю, Пу­тин за по­след­ние 3–4 го­да стал грустнее. Ко­неч­но, зна­ние рож­да­ет пе­чаль, но… Все ждут че­го-то от го­су­дар­ства, от Пу­ти­на, от неко­е­го Петрова, Си­до­ро­ва… В мо­ем лю­би­мом ро­мане «Ма­стер и Мар­га­ри­та» Бул­га­ков на­пи­сал: «Лю­ди как лю­ди, но квар­тир­ный во­прос их ис­пор­тил». А я до­бав­лю: нет, еще со­вет­ская власть по­дач­ка­ми ис­пор­ти­ла. А под ижди­вен­че­ством я имею в ви­ду од­но: на­до де­лать так, что­бы по­сле нас все оста­ва­лось нор­маль­но. Лю­ди об этом ду­ма­ют, но еще и де­лать на­до. Ес­ли бы я не по­стро­ил шко­лу (при всем мо­ем оче­вид­ном успе­хе), не знаю, что бы­ло бы. Но это мне да­ет си­лы.

— По­че­му вы со­гла­си­лись в свой юби­лей сыг­рать смер­тель­но боль­но­го че­ло­ве­ка в спек­так­ле «Юби­лей юве­ли­ра»? Что это: бес­стра­шие? от­сут­ствие суе­ве­рия?

— Ты пра­ва: обыч­но к юби­ле­ям де­ла­ют ка­кие-то ве­се­лые ве­щи, и так пре­жде бы­ло: «Эх-ма, мы жи­вем, зря слез мы не льем!» Но эта работа бы­ла для ме­ня очень важ­на. Она мне да­ла на­деж­ду, что я еще ни­че­го! Что есть си­лы! Мо­жет быть, это гром­кие сло­ва, но это — слу­же­ние.

— Как справ­лять­ся с тя­же­лой бо­лез­нью? Что де­лать?

— А ни­че­го. Хво­ри ме­ня ис­пы­ты­ва­ли по пол­ной. И ко­гда по­ду­ма­ешь: «А чем я жив?» — жив Маш­кой, Паш­кой. Де­ти, сде­лан­ные с лю­бо­вью, все­гда луч­ше де­тей, сде­лан­ных без люб­ви. Очень важ­но не от­сту­пать­ся от себя. И быть жи­вым. Жи­вым и толь­ко до кон­ца.

Я те­бе ска­жу боль­ше: вот как жил, так и про­дол­жаю жить. По­то­му что ес­ли все­рьез на­чать рас­смат­ри­вать ва­ри­ан­ты бо­лез­ни — но­ги могут пе­ре­стать хо­дить. Это та­кое очень труд­ное же де­ло… А с дру­гой сто­ро­ны, ду­маю: «Ес­ли б не бы­ло те­ат­раль­но­го кол­ле­джа, то за­гнул­ся бы быст­рее». Страш­на бес­по­мощ­ность — и стать для ко­го-то обу­зой. Вот это, на­вер­ное, при мо­ем ком­плек­се пол­но­цен­но­сти и че­сто­лю­бия труд­но пе­ре­не­сти.

— — Мож­ноУ нас все ли про­ис­хо­дит­на­учить пат­ри­о­тиз­му?кам­па­ни­я­ми — го­во­рят: три­о­тиз­му «учитьне на­учишь. пат­ри­о­тиз­му».Вот шко­лу Ерун­да! по­стро­ить­Па— этоУ ме­ня пат­ри­о­тизм.это, на­вер­ное, от ба­буш­ки: чув­ствоВот па­мят­ник бла­го­дар­но­сти­им сде­лалк от­цам-ос­но­ва­те­лям.— те­перь сто­ит, на сва­дьбы Твер­ску­юк па­мят­ни­ку смот­рит. при­ез­жа­ют,А ты зна­ешь,то есть­что Мо- уже сква­ч­то по­ни­маю: при­ня­ла. Гос­по­дьИ есть у не ме­ня остав­ля­ет­та­кие при­ме­ты,ме­ня за­бо­той — сво­ей. Ка­кие про­яв­ле­ния ак­тер­ско­го ха­рак­те­ра вам непри­ят­ны и вы их не при­ем­ле­те?

— Хам­ство. Не толь­ко ак­тер­ское, но и во­об­ще че­ло­ве­че­ское хам­ство бо­лее все­го мне чуждо.

— Че­го в жиз­ни вы не про­сти­те и не оправ­да­е­те ни при ка­ких усло­ви­ях?

— Пре­да­тель­ства.

— На что вы ни­ко­гда не ре­ши­тесь?

— На пре­да­тель­ство.

— Вы до­стиг­ли выс­шей вла­сти?

— Ну а ку­да мне даль­ше-то? Бо­рис Ель­цин пред­ла­гал мне быть ми­ни­стром куль­ту­ры, де­пу­та­том Го­су­дар­ствен­ной ду­мы еще 20 лет то­му на­зад. Я от­ка­зал­ся, я смог ему объ­яс­нить, что, бу­дучи на сво­ей долж­но­сти и в сво­ей про­фес­сии, я ему бу­ду бо­лее по­ле­зен, неже­ли уй­дя на от­хо­жий про­мы­сел. Я ни­ко­гда не хо­дил во власть, ди­стан­цию дер­жал. И знаю, что нель­зя да­вать власть лжи­во­му че­ло­ве­ку, при­шед­ше­му ту­да за день­га­ми.

— Ес­ли бы пре­зи­ден­том бы­ли вы — ка­кой пер­вый указ в России или ка­кая пер­вая ре­фор­ма вы­шла бы из-под ва­ше­го пе­ра?

— По ча­сти ука­зов у нас идет все бо­ле­е­ме­нее нор­маль­но. Я бы ска­зал о при­зна­нии гре­хов боль­ше­виз­ма.

— Дру­ги­ми сло­ва­ми — люстра­ция?

— Не то что­бы люстра­ция… Но от­нять у од­них, что­бы раз­де­лить меж­ду дру­ги­ми, — это пошло и до та­кой сте­пе­ни несим­па­тич­но! Ес­ли хо­чешь по­мо­гать, то вынь из кар­ма­на день­ги и дай. А ко­гда это де­ла­ет­ся пу­тем отъ­е­ма у од­них и пе­ре­да­чей дру­гим… Здесь я, как го­во­ри­ла ба­ба Аня, ма­ма мо­е­го от­ца, «брез­го­ваю».

— Са­мый труд­ный вы­бор в жиз­ни, перед ко­то­рым вы ко­гда-ли­бо сто­я­ли?

— Кем быть? По се­мей­ной тра­ди­ции я дол­жен был стать вра­чом. Ко­гда я ре­шил по­ехать в Моск­ву по­сту­пать в те­ат­раль­ный, ма­ма пла­ка­ла су­ток двое, ба­буш­ка пла­ка­ла и мо­ли­лась, что­бы я там про­ва­лил­ся…

— Тра­ди­ция или ри­ту­ал, ко­то­ро­го вы всю жизнь при­дер­жи­ва­е­тесь?

— Та­ких ри­ту­а­лов нет, но ста­ра­юсь, что­бы в Но­вый год вся се­мья бы­ла вме­сте. И то, что я уста­но­вил та­кие сбо­ри­ща в Ху­до­же­ствен­ном те­ат­ре — в кон­це се­зо­на и на Ста­рый Но­вый год, — это от по­треб­но­сти, что­бы все бы­ли вме­сте. Ведь те­атр — очень свое­об­раз­ное ме­сто, где есть ме­сто и за­ви­сти, и пред­взя­то­сти. А вот ко­гда лю­ди как-то вме­сте, ря­дом, то эти свой­ства ли­бо ней­тра­ли­зу­ют­ся ча­стич­но (не го­во­рю «во­все»), ли­бо под­ме­ня­ют­ся чем-то. Ко­ро­че го­во­ря, оче­ло­ве­чи­ва­ют­ся.

— А то, что каж­дый год 17 ав­гу­ста вы в МХТ со­би­ра­е­тесь со сво­и­ми со­труд­ни­ка­ми, — это не тра­ди­ция?

— 17 ав­гу­ста — это вот что: я даю день­ги Оль­ге Се­ме­новне (Оль­га Хен­ки­на — пра­вая ру­ка Та­ба­ко­ва. — М.Р.), она за­ка­зы­ва­ет за­кус­ку, спирт­ное, и ес­ли я здесь и кто-то при­дет, то мы вы­пьем за здо­ро­вье Та­ба­ко­ва. Вот и все.

Се­мья — же­на Ма­ри­на, дочь Ма­рия, сын Па­вел.

Newspapers in Russian

Newspapers from Estonia

© PressReader. All rights reserved.