ЗОВ ЛЮБ­ВИ... ИЗ ОК­НА

AiF Kostroma - - ГОСТЬ НОМЕРА - Под­го­то­ви­ла Оль­га ШАБЛИНСКАЯ

ОТ ИС­ТРЕ­БИ­ТЕ­ЛЯ

- ЛО­ПУ­ХОМ... ГРА­НИ ЖИЗ­НИ

- Ми­ха­ил Ми­хай­ло­вич, глав­ное со­бы­тие по­след­не­го ме­ся­ца, го­да да и по­след­них 70 лет, ко­неч­но, День По­бе­ды... Ка­ким вам за­пом­нил­ся май 1945-го?

- Го­во­ря о войне, преж­де все­го вспо­ми­на­ют­ся эше­ло­ны. Ту­да - в на­ча­ле вой­ны, и эше­ло­ны об­рат­но - в кон­це... Отец мой был по спе­ци­аль­но­сти хи­рург. Мы жи­ли в боль­ни­це, по­то­му что не бы­ло дру­гой квар­ти­ры. Я вы­рос сре­ди вой­ны, сре­ди там­по­нов кро­ва­вых, ин­стру­мен­тов, бин­тов, сре­ди боль­ных. Вот так я рос, это бы­ли мои иг­руш­ки, ви­ди­мо.

По­том от­ца от­пра­ви­ли как хи­рур­га на фронт. А мы с ма­ма­ней, пом­ню, еха­ли в эше­лоне... Ко­гда был на­лёт, ма­ма ло­пу­ха­ми ме­ня при­кры­ва­ла от ис­тре­би­те­лей. На се­бя, по-мо­е­му, она не на­шла ло­пу­хов... А па­па с фрон­та на­пи­сал та­кие сло­ва уди­ви­тель­ные: «Ми­шень­ка, по­жа­луй­ста, я те­бя очень про­шу, не ба­луй­ся, не огор­чай ма­му, я те­бе по­да­рок при­ве­зу». С фрон­та - по­да­рок! И при­вёз дей­стви­тель­но па­ра­бел­лум без па­тро­нов. Я им иг­рал. Хо­ро­шо, что ни­ко­го не за­стре­лил - па­тро­ны то­гда за­про­сто мож­но бы­ло до­стать...

По­том отец был глав­ным вра­чом гос­пи­та­ля, я там кор­мил­ся... И опять там­по­ны, вой­на... Ко­гда Одес­су осво­бо­ди­ли, во­ен­ным са­мо­лё­том мы при­ле­те­ли в Моск­ву, где у тё­ти боль­шая ком­му­наль­ная квар­ти­ра бы­ла. Я от­ту­да ви­дел Па­рад... Граж­дане, я хо­чу ска­зать са­мое глав­ное: сло­во «по­бе­да» то­гда ни­кто не знал. То­гда бы­ли глав­ные сло­ва «ко­нец» и «ка­пи­ту­ля­ция». По­то­му что 4 го­да бы­ла вой­на, 4 го­да жут­ких но­во­стей, 4 го­да кро­ви. Чёр­но­бе­лые 4 го­да... Там не

бы­ло «по­бе­ды» - там бы­ло «вы­жи­ли», бы­ло «за­кон­чи­ли», «всё, я вер­нул­ся к те­бе, ви­дишь, нет но­ги, но я вер­нул­ся». И вот это ощу­ще­ние, что «за­кон­чи­ли», бы­ло са­мое глав­ное...

По­том неде­ля опять в эше­лоне из Моск­вы в Одес­су. Ме­ня по­се­ли­ли в Ко­тов­ске у сест­ры па­пи­ной. У ма­мы бы­ло две сест­ры, од­на по­гиб­ла. У па­пы был один брат, по­гиб. И у каж­дой се­мьи так... В Ко­тов­ске мы, па­ца­ны, под­бе­га­ли к ва­го­нам - шли эше­ло­ны де­мо­би­ли­зо­ван­ных. На­ши сол­да­ты си­де­ли, све­сив но­ги (офи­це­ры ез­ди­ли в ку­пи­ро­ван­ных ва­го­нах), а мы кри­ча­ли: - «Дя­день­ка, тет­ра­доч­ки нет? Мо­жет, руч­ка есть, мо­жет, ка­ран­даш есть?» И они нам бро­са­ли - на­ши лю­ди! - тет­радь. (Показывает.) Вот, тро­фей­ный немец­кий блок­нот... Вы­ле­тел из ва­го­на... От­ку­да сол­да­ты бра­ли столь­ко по­дар­ков для пацанов, я не знаю - стан­ций-то бы­ло мно­го по пу­ти...

По­сле вой­ны сра­зу ста­ло всё цвет­ным, зна­е­те... Зе­лень ста­ла вид­на, пчё­лы ста­ли слыш­ны, цве­ты ста­ли вид­ны. Всё ста­ло вид­но. По­то­му что - «всё», «ко­нец», «кон­чи­лась». Вот так я пом­ню эту вой­ну...

- Нам все бес­ко­неч­но го­во­рят про эко­но­ми­че­ский кри­зис се­год­ня. Меж­ду тем по­зи­тив­ная оцен­ка рос­си­я­на­ми сво­ей жиз­ни до­стиг­ла мак­си­маль­ной от­мет­ки. То есть се­год­ня как ни­ко­гда мно­го лю­дей счи­та­ют, что они жи­вут хо­ро­шо... Как вы мо­же­те это объ­яс­нить, Ми­ха­ил Ми­хай­ло­вич?

- На са­мом де­ле кри­зис вы­ра­ба­ты­ва­ет в лю­дях ре­ши­мость и ка­кую-то са­мо­сто­я­тель­ность. Кто-то, бу­дучи рань­ше ра­бот­ни­ком те­ле­ви­де­ния, ра­бот­ни­ком Сбер­бан­ка, сей­час уже на­чи­на­ет вы­ра­щи­вать кро­ли­ков и т. п., и кто-то уже это по­еда­ет. У нас на­ко­нец-то за­ку­дах­та­ло, за­хрю­ка­ло что-то своё. Вме­сто ис­ко­па­е­мых стране по­на­до­би­лись жи­вые лю­ди: нуж­ны моз­ги, нуж­ны ру­ки.

Я на­пи­сал од­ной жен­щине: «Ты стой, на­ша стра­на же дви­жет­ся по кру­гу. Ты стой, стра­на по­дой­дёт к те­бе». Она по­бе­жа­ла ци­ти­ро­вать. Стра­на подъ­едет к каж­до­му, кто мо­жет что-то ска­зать, ли­бо на­кор­мить, ли­бо че­го-то изоб­ре­сти. Стра­на в про­цес­се дви­же­ния от капитализма к со­ци­а­лиз­му, от со­ци­а­лиз­ма к ка­пи­та­лиз­му...

В об­щем-то, я не ви­жу го­лод­ных взгля­дов. Да и как мы мо­жем го­ло­дать, ко­гда ря­дом та­кой мощ­ный со­сед, как Бе­ло­рус­сия?! Бать­ка очень хо­ро- шо со­об­ра­жа­ет, всё че­рез него идёт. Уст­риц нет - за­ве­зём! Ни­кто не спра­ши­ва­ет, от­ку­да возь­мём, да неваж­но! За­ве­зём. Кре­ве­ток нет - за­ве­зём.

Так что, по­ка у нас есть та­кой со­сед, у нас бу­дет всё смик­ши­ро­ва­но, ни­ка­кой кри­зис не стра­шен. Ес­ли мы ещё с кем-то рассо­рим­ся, че­рез Бать­ку всё рав­но нам всё при­ве­зут от­ту­да.

- Есть у нас та­кая очень се­рьёз­ная пре­мия - «По­эт». В этом го­ду её по­лу­чил Юлий Ким. Он её за­слу­жил - и сти­ха­ми, и тем, как он жи­вёт. Это да­ёт по­вод спро­сить: а по­э­зия у нас есть сей­час? Она во­об­ще иг­ра­ет ка­кую-то роль, по­э­зия?

- Во вре­мя вой­ны по­э­зия бы­ла глав­ным жан­ром. Во вре­мя лю­бой бе­ды нет вре­ме­ни чи­тать, нет вре­ме­ни на фронт от­прав­лять тол­стые кни­ги. Там толь­ко куп­лет­ная фор­ма. «Жди ме­ня, и я вер­нусь, толь­ко очень жди...» Они по­че­му­то у каж­до­го в го­ло­ве бы­ли, эти сти­хи. По­э­зия ста­но­вит­ся глав­ным жан­ром, ко­гда тя­же­ло, ко­гда ну­жен ла­ко­низм. Ко­гда стре­лять долж­но всё. Стре­ля­ют пуш­ки, ми­но­мё­ты, ав­то­ма­ты. И пе­рья долж­ны вот так стре­лять. Лю­ди во­об­ще пом­нят сти­хи. По­э­зия рас­тас­ки­ва­ет­ся на ци­таты. «Вре­ме­на не вы­би­ра­ют, в них жи­вут и уми­ра­ют». По­э­зия рож­да­ет язык, по­э­зия вхо­дит в этот язык. И в го­ло­ву.

«Я МО­ГУ­ЧИЙ СА­МЕЦ, Я - ДЛЯ ПОТОМ­СТВА!»

- Сей­час вес­на, и я ду­маю, по­че­му у оле­ней зов в ле­су вес­ной. По­че­му муж­чи­на не мо­жет дать зов с ули­цы че­рез ок­но или из квар­ти­ры че­рез фор­точ­ку? По­че­му не на­бе­гут женщины на са­мый мо­гу­чий зов, зов жиз­ни? Да­же сло­во «из­даю» те­перь озна­ча­ет ка­кую-то пош­лость. Что ты из­да­ёшь? Я из­даю зов. Зов люб­ви. Труб­ный го­лос из квар­ти­ры. Я вы­хо­жу на ули­цу. Я воз­буж­дён. Огром­ный яр­кий хвост. Крас­ное гор­ло, го­ря­щие щё­ки. Мой зов: а-а-а, от­клик­ни­тесь, из ме­ня рвёт­ся лю­бовь, я уже люб­лю. Не нуж­но бе­сед, я - са­мец, без до­ку­мен­тов, без де­нег.

Я мо­гу­чий са­мец, я - для потом­ства, толь­ко для потом­ства, де­нег у ме­ня нет. Что ж вы раз­бе­жа­лись? У вас не хва­та­ет на­се­ле­ния, а вы мо­гу­че­го сам­ца за­тал­ки­ва­е­те в КПЗ? От ко­го ж вы по­не­сё­те, ес­ли за­прё­те ме­ня в та­кой пе­ри­од? Ну нет у ме­ня недви­жи­мо­сти, я весь в дви­же­нии. Я несу в се­бе страсть и потом­ство. Ты, де­воч­ка, луч­ше бы бы­ла не гла­мур­ная, а бе­ре­мен­ная, и не пу­тай эти две ве­щи. Вот, пой­ма­ли, скру­ти­ли, вер­ну­ли на кух­ню. Нет у ме­ня для вас сы­на. Слы­ши­те? Ти­ши­на. Вес­на кон­чи­лась.

*** - Моё на­се­ле­ние на­зы­ва­ет­ся пуб­ли­ка, моя ра­бо­та - по­ни­мать своё на­се­ле­ние и со­об­щать ему то, что я ду­маю. Хо­тя от­ве­ты и за­пис­ки очень раз­дра­жа­ют: «Вы ска­за­ли то, о чём я по­ду­мал». Ну что ж это? Я ду­мал-ду­мал и ска­зал то, о чём ду­ма­ет он, и он ещё и би­лет ку­пил. Сей­час я ему ска­жу: «Я ся­ду в зал, а ты бу­дешь го­во­рить, и, ес­ли ска­жешь то, о чём я по­ду­мал, я куп­лю у те­бя свой би­лет и уво­люсь к чёр­то­вой ма­те­ри!»

*** - В чём раз­ни­ца меж­ду муж­чи­ной и жен­щи­ной? Вы тан­цу­е­те, что­бы быть к ней бли­же, а она тан­цу­ет, что­бы тан­це­вать, так вы и бу­де­те уха­жи­вать, по­ка не раз­бе­рё­тесь. Вна­ча­ле сов­па­дут же­ла­ния, по­том и дви­же­ния.

- Ко­гда муж­чи­на го­во­рит: «Я люб­лю жен­щин», - он лю­бит се­бя. Ко­гда муж­чи­на го­во­рит: «Я люб­лю жен­щи­ну», - он лю­бит её.

- Вер­ность - де­ло врож­дён­ное. Вер­ность тем, ко­го ко­гда-то вы­брал, от ко­то­рых стра­да­ешь, от ко­то­рых хо­чешь из­ба­вить­ся и не мо­жешь, ибо ве­рен, а вер­ность - это врож­дён­ное. Кро­ме дру­зей сю­да вхо­дит часть род­ствен­ни­ков, в эту вер­ность, и ка­кие-то по­ту­сто­рон­ние де­ти.

Фото Cер­гея ИВА­НО­ВА, Вла­ди­ми­ра ЛУ­ПЕЙ­КО/ТАСС

«По­сле вой­ны сра­зу ста­ло всё цвет­ным...»

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.