КАК ПРИ­Ш­ЛА ВОЙ­НА

Де­тям 40­х вы­па­ли нелёг­кие испытания

AiF na Obi (Novosibirsk) - - СИБИРЬ ГРАНИ ЖИЗНИ - Ок­са­на СМИР­НО­ВА

ОПАСНОЕ ИМЯ

Она с по­хваль­ной гра­мо­той за­кон­чи­ла тре­тий класс, ко­гда в се­ло при­ш­ла страш­ная но­вость – на­ча­лась вой­на.

«В се­ле Саль­ни­ца (Вин­ниц­кая об­ласть), где я ро­ди­лась, был непи­са­ный за­кон, – рас­ска­зы­ва­ет На­деж­да Ива­нов­на. – В шко­ле де­тво­ра учи­лась в ос­нов­ном с 6 до 10 лет. Вы­пуск­ни­кам да­ва­ли на «по­пе­че­ние» ко­ро­ву и от­прав­ля­ли па­сти её в по­ле. За­ни­ма­лись так­же и про­пол­кой по­се­вов. Под­рост­ки стар­ше 14 лет ра­бо­та­ли на­равне со взрос­лы­ми. А по­сле 16 лет учи­ли ра­бо­тать на трак­то­рах и мо­ло­тил­ках, а по­том на ком­бай­нах.

До вой­ны моё имя бы­ло Ро­за­лия (отец на­звал в честь ре­во­лю­ци­о­нер­ки Ро­зы Люк­сем­бург). Но имя Ро­за счи­та­лось ев­рей­ским, а уже шли слу­хи, что нем­цы рас­стре­ли­ва­ют ев­ре­ев, по­это­му ма­ма мои до­ку­мен­ты за­ко­па­ла в зем­лю. А по­сле по­бе­ды она не смог­ла их най­ти. Сей­час у ме­ня и день рож­де­ния, и имя дру­гие.

Где-то че­рез две неде­ли по­сле на­ча­ла вой­ны до на­ше­го се­ла стал до­но­сить­ся гро­хот и стрель­ба с ру­жей и пу­ле­мё­тов. По­это­му нас – пас­туш­ков с ко­ро­ва­ми – в по­ле не пус­ка­ли. Бу­рён­ки сна­ча­ла съе­ли всю тра­ву во­круг до­мов. По­том им скор­ми­ли всё, что мож­но бы­ло взять с ого­ро­да. Ко­ро­вы на­ча­ли мы­чать от го­ло­да.

И тут стрель­ба на неко­то­рое вре­мя стих­ла. Ра­дио у нас не бы­ло, мы не зна­ли, что тво­рит­ся. На­ши ма­мы ска­за­ли нам: на­вер­ное, вой­на кон­чи­лась, го­ни­те ко­ров в по­ле. Я в то вре­мя пас­ла уже и ба­буш­ки­ну Мур­ку, и на­шу Лы­с­ку. По пу­ти нам встре­ти­лись ка­кие-то во­ен­ные и ска­за­ли, что ко­ров нуж­но па­сти на по­се­вах ов­са, по­то­му что ко­сить его бу­дет неко­му. Мы об­ра­до­ва­лись, за­гна­ли всё ста­до в овёс, на­кор­ми­ли и по­гна­ли в лож­би­ну к реч­ке. Ко­ров­ки на­пи­лись и улег­лись в те­ни. А мы ста­ли иг­рать…

Мы да­же не за­ме­ти­ли, как по­явил­ся са­мо­лёт и, про­ле­тая над на­ми, бро­сил что-то бле­стя­щее. Всё во­круг ста­ло гре­меть и взры­вать­ся, зем­ля ле­те­ла кло­чья­ми вверх. По де­тям ста­ли бить, от­се­кая от се­ла. Нас спас­ли двое де­ре­вен­ских му­жи­ков. Они кри­ча­ли: «Рас­сы­пайсь! Раз­бе­гайсь!» Наш пас­ту­ший от­ряд брыз­нул в раз­ные сто­ро­ны, раз­бе­жа­лось и ста­до бу­рё­нок. Это и спас­ло нам жизнь.

До се­ла я до­полз­ла полз­ком, по пу­ти не за­бы­ла отыс­кать и сво­их ко­ро­ву­шек. Ко­гда я до­бра­лась до до­ма, стрель­ба ещё шла. К нам во двор, по­чти од­но­вре­мен­но со мной, за­бе­жал мо­ло­день­кий крас­но­ар­ме­ец, со­всем ещё маль­чиш­ка. Моя ба­буш­ка Ка­тя его за­та­щи­ла в сен­цы и го­во­рит: «Сы­нок, по­до­жди, ко­гда не ста­нут стре­лять, то­гда и пой­дёшь». Но он вы­рвал­ся: «Нель­зя, ма­ма­ша, я при­ся­гу при­ни­мал». На следующей ули­це эсэсов­цы же­сто­ко из­би­ли его до смер­ти. Так ге­рой­ски по­гиб чей-то сын. НЕУДАВШИЙСЯ «КАПУТ»

Нем­цы во­шли в на­ше се­ло. Они успе­ли за­жечь первую ха­ту, на­вер­ное, да­вая знак сво­им, что де­рев­ня за­ня­та.

Ле­то 41-го го­да бы­ло жар­кое, эсэсов­цы окру­жи­ли все ко­лод­цы и мы­лись воз­ле них, не со­блю­дая ни­ка­кой са­ни­та­рии. Вы­ли­вая на се­бя вед­ро сту­дё­ной во­ды, что­бы спа­стись от жа­ры, кри­ча­ли: «Москва капут!»

А над го­ло­ва­ми про­но­си­лись ту­ча­ми их самолёты с ин­тер­ва­лом со­всем ми­зер­ным. Не успе­ва­ли умолк­нуть мо­то­ры од­них, и опять на­чи­нал­ся шум дру­гой пар­тии. Пом­ню, один из эсэсов­цев, по­ка­зы­вая мо­ей сест­ре То­се на эту мощь, то­же при­го­ва­ри­вал: «Москва капут!» К то­му вре­ме­ни То­ся за­кон­чи­ла 10 клас­сов и немно­го зна­ла немец­кий язык, по­это­му по­ни­ма­ла, что зна­чат эти сло­ва. И от­ве­ти­ла нем­цу по­укра­ин­ски: «Не знаю, не знаю, как Москва, а по­ды­ви­мось, як вы на­зад дра­па­ты бу­де­те» (по­смот­рим, как вы на­зад дра­пать бу­де­те). Сло­во «дра­па­ты» то­гда всем по­нра­ви­лось. Хо- ро­шо, что тот эсэсо­вец не знал укра­ин­ский.

Несколь­ко лет на­ше се­ло жи­ло в ок­ку­па­ции. В пер­вый же день нем­цы за­бра­ли чет­ве­рых ком­му­ни­стов и рас­стре­ля­ли. По­том по­шла об­ла­ва на ев­ре­ев, ко­то­рых в деревне бы­ло нема­ло. Од­на­жды всех ев­ре­ев со­гна­ли к рай­он­но­му цен­тру Ула­нов. Там был боль­шой про­ти­во­тан­ко­вый ров. Их там и рас­стре­ля­ли. Боль­ных, ста­ри­ков немощ­ных и ма­лень­ких де­тей ски­ды­ва­ли жи­вьём, мно­гие упа­ли в тот ров ра­не­ны­ми и оста­лись уми­рать, при­сы­пан­ные землёй. Зем­ля в том ме­сте ещё дол­го ше­ве­ли­лась.

Осе­нью 1941 го­да нем­цы от­кры­ли шко­лу, обучение бы­ло до 4 клас­са. На са­мом вид­ном ме­сте по­ве­си­ли порт­рет Гит­ле­ра. Че­рез 2 дня мы ему на­ри­со­ва­ли огром­ные усы и вы­ко­ло­ли гла­за. Шко­лу по­сле это­го за­кры­ли, учи­тель­ни­цу от­пра­ви­ли в Гер­ма­нию в шах­ты. Ту­да же, в Гер­ма­нию, на­ча­ли уго­нять и мо­ло­дёжь – сель­ских пар­ней и дев­чат. За­би­ра­ли маль­чи­шек с 15 лет и де­во­чек с 16 лет.

Ста­ро­ста хо­тел слу­ка­вить, что­бы спа­сти мо­ло­дёжь, и составил для эсэсов­цев спис­ки, по ко­то­рым ока­за­лось, что в на­шем боль­шу­щем се­ле нет уже здо­ро­вой мо­ло­дё­жи – все боль­ные, ка­ле­ки или сла­бо­ум­ные. Но тут один по­ли­цей­ский, не­смот­ря на вой­ну, ре­шил же­нить­ся. Ко­гда нем­цы с му­зы­кой про­хо­ди­ли по се­лу, мо­ло­дёжь, не­смот­ря на за­прет взрос­лых, вы­сы­па­ла по­смот­реть на сва­дьбу, и тем са­мым вы­да­ла се­бя. Вско­ре по­сле сва­дьбы на­ше­го ста­ро­сту ку­да-то увез­ли и боль­ше мы его не ви­де­ли. А мо­ло­дёжь со­бра­ли по дво­рам и от­пра­ви­ли в Гер­ма­нию. В их чис­ле бы­ла и моя сестра То­ся.

В окру­ге бы­ло мно­го ла­ге­рей с во­ен­но­плен­ны­ми. Некоторым уда­ва­лось бе­жать. Ма­ма моя чем мог­ла по­мо­га­ла бег­ле­цам. Муж­чин для мас­ки­ров­ки пе­ре­оде­ва­ли в жен­ские плат­ки и пла­тья, пря­та­ли за пе­чью и в по­гре­бе. Два с по­ло­ви­ной го­да мы жи­ли под стра­хом рас­стре­ла за по­мощь бег­лым плен­ни­кам. Но она ни­че­го не бо­я­лась.

Как-то раз ма­ма кор­ми­ла од­но­го плен­но­го, а по­ли­цай крик­нул с ули­цы ма­тер­ное сло­во с до­бав­кой, что к до­му с об­ла­вой идут нем­цы (пре­ду­пре­дил, как мог). Ма­ма спря­та­ла па­рень­ка в сун­дук, а са­ма се­ла свер­ху, схва­ти­ла лу­ко­ви­цу и ста­ла есть. По­ли­цаи за­шли, всё кру­гом осмот­ре­ли: и печь, и под пе­чью, под кро­ва­тью. А ма­ма ест лу­ко­ви­цу и слё­зы у неё те­кут ру­чьем от стра­ха. По­ли­цай спра­ши­ва­ет: че­го пла­чешь? Ма­ма отве­ча­ет: «Лу­ко­ви­ца по­па­лась горь­кая». Обо­шлось.

За­кон­чил­ся 1942 год, а нем­цы всё кри­ча­ли: «Москва капут!» И толь­ко в 1943 го­ду мы узна­ли, что нем­цев про­гна­ли от Моск­вы и го­нят даль­ше. И что ско­ро им, а не нам при­дёт «капут». Мы ти­хонь­ко ра­до­ва­лись (гром­ко нель­зя – рас­стре­ля­ют) и жда­ли, ко­гда вер­нёт­ся наша ар­мия. И сол­да­ты при­шли, осво­бо­ди­ли се­ло. Это бы­ло уже 8 мар­та 1944 го­да. С тех пор 8 мар­та я от­ме­чаю два празд­ни­ка. По­сле По­бе­ды бы­ло мно­го ра­бо­ты, но сво­и­ми де­ла­ми в ты­лу ни­кто не хва­лил­ся. Счи­та­ли это сво­им дол­гом пе­ред Ро­ди­ной».

НАДЕЖДЕ ЛЯХОВОЙ, КО­ТО­РАЯ СЕЙ­ЧАС ЖИ­ВЁТ В НСО, КАК И ВСЕМ ДЕ­ТЯМ ВОЙ­НЫ, ПРИ­ШЛОСЬ ПОВЗРОСЛЕТЬ РА­НО. САМОЛЁТЫ БРОСАЛИ БОМБЫ В НАС, ДЕ­ТЕЙ.

Фо­то warabum.ru

В го­ды вой­ны при­шлось под­ме­нить до­ку­мен­ты.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.