МОЙ­ДО­ДЫР ВО ВРЕ­МЯ ЧУ­МЫ

AiF Pskov - - КУЛЬТУРА - Оль­га МИРОНОВИЧ

ПСКО­ВИ­ЧИ ХО­ДИ­ЛИ НА СПЕК­ТАК­ЛИ XXII ПУШ­КИН­СКО­ГО ТЕ­АТ­РАЛЬ­НО­ГО ФЕ­СТИ­ВА­ЛЯ - ТО КАК НА РОК-КОН­ЦЕРТ, ТО КАК В МУ­ЗЕЙ, ТО КАК НА СТУ­ДЕН­ЧЕ­СКИЙ КА­ПУСТ­НИК, ТО КАК В АГ­ЛИЦ­КИЙ КЛУБ, ТО КАК В ЦЕР­КОВЬ, ТО КАК В ЦИРК, ТО КАК В БА­НЮ.

… Каж­дый ве­чер… нет, луч­ше нач­ну, как в сказ­ке Оска­ра Уайль­да про Ры­ба­ка и его Ду­шу: «каж­дый ве­чер» пс­ков­ский драм­те­атр рас­ки­ды­вал свой за­на­вес, буд­то не­вод. «Улов» фе­сти­ва­ля по­лу­чил­ся столь же бо­га­тым, сколь­ко и раз­но­че­шуй­ча­тым. Да­же зо­ло­тых ры­бок в на­ши се­ти уго­ди­ло - сра­зу две шту­ки.

РЫ­БАК РЫ­БА­КА ВИ­ДИТ ИЗ­ДА­ЛЕ­КА

Фе­сти­валь от­крыл­ся с вы­ше­упо­мя­ну­той сказ­ки Оска­ра Уайль­да, ко­то­рая не столь­ко спо­рит с пуш­кин­ской «Сказ­кой о ры­ба­ке и рыб­ке», сколь­ко рас­цве­чи­ва­ет этот веч­ный сю­жет но­вы­ми смыс­ла­ми. У ре­жис­сё­ра «Шко­лы дра­ма­ти­че­ско­го ис­кус­ства» Иго­ря Яц­ко это ещё и спек­такль в спек­так­ле. Мы на­блю­да­ем, как со­брав­ше­е­ся на сцене изыс­кан­ное ан­глий­ское об­ще­ство из­во­лит ша­лить.

Ан­глий­ский Ры­бак спер­ва же­нил­ся на зо­ло­той рыб­ке, то бишь на един­ствен­ной до­че­ри Мор­ско­го ца­ря, и стал, со­от­вет­ствен­но, вла­ды­кою мор­ским, а уж по­том ока­зал­ся у раз­би­то­го ко­ры­та. Ду­ша его всё это вре­мя ски­та­лась чёрт-те где, по­то­му что он её про­гнал от се­бя, ещё ко­гда толь­ко за­ду­мал стать Их­ти­ан­дром. Так что Ры­бак сна­ча­ла из­ме­нил все­му че­ло­ве­че­ству, а по­том и Де­ве мор­ской, но в кон­це кон­цов так ис­кренне рас­ка­ял­ся, что пре­дал свою Ру­са­лоч­ку, - да­же цер­ковь при­ня­ла это­го блудного сы­на об­рат­но в свои объ­я­тия, несмот­ря на его нетра­ди­ци­он­ную сек­су­аль­ную ори­ен­та­цию.

Всё это бы­ло по­ка­за­но с ис­тин­но уайль­дов­ским изя­ще­ством, по­ка речь не за­шла о «Зер­ка­ле Муд­ро­сти», в ко­то­ром «от­ра­жа­ет­ся всё, что в небе и что на зем­ле». В этом ме­сте пье­сы на сце­ну, ко­неч­но же, вы­нес­ли но­ут­бук, де­мон­стри­руя си­дя­щим в пер­вых ря­дах слайд­шоу с Пу­ти­ным, Жи­ри­нов­ским и Со­бя­ни­ным.

То ли де­ло «Сказ­ка о зо­ло­той рыб­ке» в по­ста­нов­ке ху­до­же­ствен­но­го ру­ко­во­ди­те­ля Псков­ско­го те­ат­ра дра­мы - ни­ка­ких за­мо­ро­чек. На этот раз Ва­си­лий Се­нин по­ста­рал­ся ни­чем не раз­драз­нить сво­их кри­ти­ков. Зри­тель как буд­то ли­ста­ет ре­ко­мен­до­ван­ную Рос­по­треб­над­зо­ром кра­соч­ную книж­ку под гри­фом «0+».

СТО ОДЁЖЕК - И ВСЕ

БЕЗ ЗА­СТЁ­ЖЕК

Ав­то­ры про­ек­та «От­кры­тая сце­на» за­яви­лись со спек­так­лем «Руслан и Люд­ми­ла». Пско­ви­чи за­ра­нее га­да­ли: это до ка­кой же сте­пе­ни сце­на долж­на быть «от­кры­той», что­бы впих­нуть на­столь­ко «нев­пиху­е­мое». А моск­ви­чи умуд­ри­лись уме­стить на псков­ских под­мост­ках не толь­ко по­чти всех до од­но­го ге­ро­ев пуш­кин­ской по­э­мы, но да­же всю как есть по­чтен­ней­шую пуб­ли­ку. Де­ко­ра­ци­я­ми к спек­так­лю по­слу­жи­ли кар­тон­ки с на­спех на­ма­лё­ван­ны­ми над­пи­ся­ми: «сад», «дво­рец» и то­му по­доб­ное. Рек­ви­зи­том - та­рел­ка ква­ше­ной ка­пу­сты.

Спек­такль по­лу­чил­ся очень ин­те­рес­ным: он про­де­мон­стри­ро­вал, от че­го пу­чит со­вре­мен­ный те­атр. Анонсы обе­ща­ли, что ар­ти­сты бу­дут ша­лить. Вот они и ху­ли­га­ни­ли кто во что го­разд, без уста­ли изоб­ре­тая неожи­дан­ные ин­то­на­ции и те­ло­дви­же­ния для хре­сто­ма­тий­ных ци­тат.

В об­щем, моск­ви­чи на­го­ро­ди­ли сверх вся­кой ме­ры - и не толь­ко в ме­та­фо­ри­че­ском смыс­ле. Го­ра му­со­ра на сцене рос­ла так же стре­ми­тель­но, как и ку­ча-ма­ла ис­поль­зо­ван­ных по­ста­нов­щи­ком за­ез­жен­ных те­ат­раль­ных при­ё­мов. Ква­ше­ную ка­пу­сту, в част­но­сти, раз­ма­за­ли по по­лу чуть ли не в са­мом на­ча­ле дей­ства, а по­том весь спек­такль ме­си­ли но­га­ми в шер­стя­ных нос­ках.

Как сту­ден­че­ский вот имен­но ка­пуст­ник это дей­ство, без­услов­но, име­ет пра­во на су­ще­ство­ва­ние, но у Пуш­ки­на на этом пи­ру по ба­кен­бар­дам текло, а в рот не по­па­ло.

НЕ МЫ­ТЬЁМ, ТАК КА­ТА­НЬЕМ

Не по­ду­май­те, что 22-й Пуш­кин­ский уда­рил­ся в дет­ство. Здесь да­же у «ма­лень­ких» всё бы­ло по-взрос­ло­му (ес­ли это «тра­ге­дии»), а «из ма­ми­ной из спаль­ни» на сце­ну за один раз «вы­бе­га­ло» столь­ко буй­но­по­ме­шан­ной сан­тех­ни­ки (од­на, две, три, че­ты­ре, пять ванн - и в каж­дом эма­ли­ро­ван­ном чу­гун­ке на ко­лё­си­ках по «эки­па­жу ма­ши­ны бо­е­вой»), что умы­валь­ни­ков На­чаль­ник и мо­ча­лок Ко­ман­дир мог бы при­ни­мать у них па­ра­ды.

Про спек­такль уд­мурт­ско­го те­ат­ра «Ма­лень­кие тра­ге­дии» за­ра­нее го­во­ри­ли, что мас­со­вый зри­тель его не пой­мёт. Хо­тя б из-за этих ванн. А меж­ду тем ванны иг­ра­ют в этом спек­так­ле мно­го вся­ких ро­лей. Они и ко­ко­ны, и нена­сыт­ные утро­бы, и ло­на лег­ко­мыс­лен­ных жен­щин, и сун­ду­ки Ску­по­го ры­ца­ря. Но глав­ное, в этих ван­нах ре­жис­сёр Ше­ре­шев­ский на­ко­нец­то от­мыл, бук­валь­но ото­драл жёст­кой мо­чал­кой до­нель­зя за­му­со­лен­ные, уже дав­но зам­ше­лые «Ма­лень­кие тра­ге­дии» Пуш­ки­на от всех позд­ней­ших под­нов­ле­ний, под­ма­лё­вок, за ко­то­ры­ми ста­ло не раз­гля­деть су­ти. При­чём ото­драл до блес­ка.

Кто-то из мо­их кол­лег ска­зал, что это очень чест­ный спек­такль. Под­твер­ждаю. Ни­что в этом спек­так­ле не при­ду­ма­но про­сто для то­го, что­бы эпа­ти­ро­вать пуб­ли­ку. Ес­ли по­ка­зан по­ло­вой акт («по­ка­зан» - ко­неч­но, слиш­ком силь­но ска­за­но, там всё при­стой­но), то един­ствен­но для то­го, что­бы раз­де­лить сло­ва, ко­то­рые бы­ли про­из­не­се­ны «до», от тех, что мог­ли про­зву­чать толь­ко «по­сле».

Про­ща­ясь со сво­им дру­гом на­все­гда, Са­лье­ри на­ди­ра­ет­ся под его бес­смерт­ную му­зы­ку, как мэр из «Ле­ви­а­фа­на». И как толь­ко его, уже со­всем пья­нень­ко­го, уно­сят за ку­ли­сы, Мо­цар­та «до­би­ва­ет» од­на из офи­ци­ан­ток: «Лёш, ну вклю­чи уже что-ни­будь нор­маль­ное». И из ди­на­ми­ков тут же раз­да­ёт­ся: «Рюм­ка вод­ки на сто­ле!..»

ЖИЗНЬ ЗА «ЦА­РЯ»

Спек­такль «Те­ат­ро Ди Ка­пуа» «Жизнь за ца­ря» про­из­во­дит не ме­нее силь­ное впе­чат­ле­ние. Это и не спек­такль как буд­то, а тай­ная сход­ка. Вы вро­де при­хо­ди­те в му­зей на экс­кур­сию, а ока­зы­ва­е­тесь на кон­спи­ра­тив­ной квар­ти­ре, где чет­ве­ро мо­ло­дых лю­дей за­мыш­ля­ют про­тив ца­ря, а убивают се­бя и сво­их де­тей.

Во­про­сы без от­ве­тов на­чи­на­ют­ся ещё на ста­дии «экс­кур­сии» по Пе­тер­бур­гу кон­ца XIX ве­ка. Вот нам по­ка­зы­ва­ют, как вы­гля­де­ло фо­то­ате­лье то­го вре­ме­ни, где вме­сте с фо­то­ре­ак­ти­ва­ми мог­ли из­го­тав­ли­вать и взрыв­чат­ку, а «экс­кур­со­вод» вдруг спра­ши­ва­ет, что бы вы сде­ла­ли, ес­ли бы неча­ян­но услы­ша­ли на ули­це, как один за­го­вор­щик го­во­рит дру­го­му, что на пло­ща­ди вот-вот взле­тит на воз­дух цар­ская ка­ре­та.

…А что бы вы сде­ла­ли - мо­ло­дая и об­ра­зо­ван­ная, жаж­ду­щая «От­чизне по­свя­тить ду­ши пре­крас­ные по­ры­вы», - ес­ли вас за эти «по­ры­вы» - в кре­пость?

Вся из под­лин­ных до­ку­мен­тов пье­са (это днев­ни­ки, за­пи­си до­про­сов и пись­ма на- ро­до­воль­цев) рас­ска­зы­ва­ет в ли­цах ис­то­рию, от по­вто­ре­ния ко­то­рой ни­кто не за­стра­хо­ван. По­нять, как бла­го­род­ней­шие лю­ди оже­сто­ча­ют­ся, не най­дя при­ме­не­ния сво­им доб­рым устрем­ле­ни­ям. Про­стить, как об этом про­сил ца­ря-ба­тюш­ку Лев Ни­ко­ла­е­вич Тол­стой…

Ещё од­но­го «ца­ря», ко­то­рый сам се­бе гек­со­ген, пско­ви­чи по­ви­да­ли под за­на­вес 22-го Пуш­кин­ско­го те­ат­раль­но­го. Это, ко­неч­но же, Пётр Ма­мо­нов в спек­так­ле «Дед Пётр и зай­цы» (и что толь­ко ни на­зо­вут «спек­так­лем»).

Зал был бит­ком. Ед­ва по­гас свет, наи­бо­лее эк­заль­ти­ро­ван­ные зри­те­ли на­ча­ли вы­кри­ки­вать: «Пётр Ни­ко­ла­е­вич, про­сим!» По­том бы­ло пол­то­ра ча­са столб­ня­ка. Да­же Ма­мо­нов поз­же со­знал­ся, что его от псков­ской пуб­ли­ки ото­ропь взя­ла. Пско­ви­чей от него то­же. Как он сам го­во­рит, мно­гие хо­дят на его «эти… кон­цер­ты», как на «Ост­ров-2». А ви­дят дядь­ку, ко­то­рый сто­ит на го­ло­ве и по­ёт нескла­душ­ки соб­ствен­но­го со­чи­не­ния в со­про­вож­де­нии двух сво­их ава­та­ров, брен­ча­щих на ги­та­рах с экра­на.

«Я кло­ун! Я все­гда был кло­уном», - объ­яс­нял Ма­мо­нов. Но у на­ро­да, да и у него са­мо­го от­лег­ло толь­ко по­сле то­го, как он на­ко­нец-то на­чал про­по­ве­до­вать. «Ну ни­че­го се­бе, ка­кой вы всё-та­ки се­вер­ный на­род: как дол­го за­пря­га­е­те», - по­жу­рил пско­ви­чей Ма­мо­нов.

Вто­рая часть про­грам­мы - твор­че­ская встре­ча с ар­ти­стом - про­хо­ди­ла ку­да бо­лее за­ду­шев­но. Ма­мо­нов рас­ска­зал, как он сни­мал­ся в «Ост­ро­ве» и в «Ца­ре», про то, как он лю­бит «чи­стых и роб­ких»… «Дед Пётр» за­од­но про­ехал­ся по рус­ским клас­си­кам (Год ли­те­ра­ту­ры од­на­ко). Го­го­ля «Ши­нель», мол, невоз­мож­но чи­тать: сколь­ко там пре­зре­ния к рус­ско­му че­ло­ве­ку. Сал­ты­ко­ва-Щед­ри­на - и по­дав­но. Достоевский? «Жид­ко» всё это по срав­не­нию с пи­са­ни­я­ми пре­по­доб­но­го Иса­а­ка Сирина.

В об­щем, Ма­мо­нов ве­рен сво­е­му юно­ше­ско­му ам­плуа - «вы­во­дить обы­ва­те­ля из со­сто­я­ния без­дум­ной спяч­ки». В 7-м клас­се он для это­го сшил из про­сты­ни бе­лые клё­ши и на дис­ко­те­ке под­ска­ки­вал к учи­тель­ни­це био­ло­гии и де­лал ей ко­зу: «Шейк, шейк, шейк!» Те­перь изоб­ра­жа­ет что-то вро­де «Как труп в пу­стыне я ле­жал, / И бо­га глас ко мне воз­звал: / «Вос­стань, про­рок, и виждь, и внем­ли, / Ис­пол­нись во­лею мо­ей, / И, об­хо­дя мо­ря и зем­ли, / Глаголом жги серд­ца лю­дей».

Чтоб бы­ло чем при­пе­ча­тать Пуш­кин­ский фе­сти­валь в Пс­ко­ве.

Сце­на из спек­так­ля «Руслан и Люд­ми­ла».

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.