ЖИЛА КАК НА ПЛАХЕ

Ухо­дя из жиз­ни, Цве­та­е­ва на­пи­са­ла: «Про­сти­те ­ не вы­нес­ла»

AiF Yugra (Khanti-Mansiysk) - - ЛИЦА -

по­то­лок и во­круг че­ты­ре сте­ны», - пи­са­ла она.

ВСЕГДА СА­МА ПО СЕ­БЕ

1917 год без­жа­лост­но рас­ко­лол жизнь 25-лет­ней Цве­та­е­вой, дво­рян­ки, бо­га­той на­след­ни­цы (мать и отец умер­ли), за­муж­ней да­мы, из круг­ло­щё­кой ру­мя­ной круп­ной ба­рыш­ни пре­вра­тив­шей­ся в кра­са­ви­цу с тон­кой та­ли­ей и зе­лё­ны­ми гла­за­ми, уже за­мет­но­го по­эта.

Цве­та­е­ва, её по­э­зия и про­за это чи­стая ис­крен­ность, страст­ность, воль­ни­ца, му­зы­ка. «Её сти­хи чи­тать невоз­мож­но - по­ют­ся!» - пи­сал Ан­дрей Бе­лый, срав­ни­вая их с 5-й сим­фо­ни­ей Бет­хо­ве­на. Сти­хи Цве­та­е­вой ни­как не при­чис­лить к жен­ской по­э­зии, ко­то­рую име­ни­тые по­эты счи­та­ли «ми­лы­ми пу­стя­ка­ми», «вы­ши­ва­ни­ем по кан­ве» (имен­но в та­ких тер­ми­нах о ней пи­са­ли и Брю­сов, и Гу­ми­лёв, и да­же Ман­дель­штам, по­сле ро­ман­ти­че­ских от­но­ше­ний с Ма­ри­ной Ива­нов­ной став­ший «ан­ти­цве­та­ев­цем»).

Цве­та­е­ва всегда бы­ла са­ма по се­бе, не со­сто­я­ла ни в ка­ких «те­че­ни­ях» и «из­мах». Од­на - со сво­ей осо­бо­стью, ина­ко­стью, гор­дой ста­тью, дер­зо­стью.

За­ра­ба­ты­вать сти­ха­ми по­ка нет нуж­ды. Она лю­бит му­жа Сер­гея Эфро­на, у неё свой дом, уже две до­че­ри. «Я про­сто жи­ву, на­ря­жа­юсь, люб­лю свою кош­ку и пи­шу сти­хи…» По­след­ние ме­ся­цы сча­стья: «Я от при­ро­ды ве­сё­лая. Счаст­ли­во­му че­ло­ве­ку жизнь долж­на ра­до­вать­ся, под­дер­жи­вать его в этом ред­ком да­ре, по­то­му что от него идёт сча­стье. От ме­ня - шло. Здо­ро­во шло».

«АДОВЫ КАЧЕЛИ»

Но ма­ят­ник судь­бы, «адовы качели», рез­ко кач­нул­ся. В 1920-м она на­пи­шет: «Как мне хо­чет­ся по­ти­хо­неч­ку уме­реть». Ещё поз­же - «И к име­ни мо­е­му - Ма­ри­на - при­бавь­те «му­че­ни­ца», а неза­дол­го до ги­бе­ли - «Уже год я ищу гла­за­ми крюк». И о том, что «за­жи­лась на Крас­ной Ру­си», ко­то­рую нена­ви­де­ла и ко­то­рая её... нет, не уби­ла пря­мо - стёр­ла, за­тра­ви­ла, мед­лен­но и вер­но под­ве­ла к пет­ле. «Ма­ри­на, вы по­хо­жи на страш­ную де­ре­вен­скую ста­ру­ху», - ска­жет ей, 48-лет­ней, сын Геор­гий, дол­го­ждан­ный, вы­мо­лен­ный, вы­стра­дан­ный, ода­рён­ней­ший маль­чик. Од­но из по­след­них впе­чат­ле­ний окру­жа­ю­щих о Цве­та­е­вой: на па­лу­бе теп­ло­хо­да, ко­то­рый вёз пи­са­тель­ские се­мьи из Моск­вы в эва­ку­а­цию в Чи­сто­поль в 1941-м, ста­ру­ха с за­стыв­шим в гла­зах стра­хом пы­та­ет­ся про­да­вать пас­са­жи­рам яр­кие мот­ки шер­сти (кни­ги, одеж­да, про­чие ве­щи ещё в Москве рас­про­да­ны - кро­ме шер­сти, куп­лен­ной ещё в Па­ри­же, про­дать уже нече­го). Клуб­ки рас­сы­па­лись по па­лу­бе, ста­ру­ха под­би­ра­ет их, а по­том по­ку­па­ет ле­пёш­ку с сы­ром вы­со­ко­му кра­си­во­му юно­ше. Сы­ну, на­кор­мить ко­то­ро­го ста­ло для ма­те­ри ма­ни­ей и ко­то­рый вско­ре на­пи­шет дру­гу: «Ма­ри­на Ива­нов­на по­ве­си­лась. И я её одоб­ряю».

Дочь её, пер­ве­нец Аля, Ари­ад­на, по­дру­га и по­мощ­ни­ца, 10 лет про­ве­ла в ла­ге­рях и 6 в ссыл­ке по­сле двух аре­стов. Вто­рая дочь Ирина умер­ла, не до­жив до 3 лет, в 1920-е, в при­юте в Москве - от го­ло­да и сла­бо­сти. Му­жа Сер­гея Эфро­на рас­стре­ля­ли не то в Ор­лов­ском цен­тра­ле, не то в под­мос­ков­ной Ком­му­нар­ке - на рас­стрель­ном по­ли­гоне НКВД - в 1941 го­ду. О судь­бе му­жа, сво­е­го «бе­ло­го ле­бе­дя», бе­ло­гвар­дей­ско­го офи­це­ра из первого, Дон­ско­го при­зы­ва, убеж­дён­но­го ан­ти­боль­ше­ви­ка, пре­вра­тив­ше­го­ся в эми­гра­ции в про­со­вет­ско­го ли­де­ра Со­ю­за воз­вра­ще­ния на ро­ди­ну, за­вер­бо­ван­но­го в аген­ты советской разведки и про­ва­лив­ше­го­ся, Ма­ри­на Ива­нов­на не зна­ла. Как и о судь­бе Али, и сест­ры Ана­ста­сии, пе­ре­жив­шей два аре­ста, ла­ге­ря и по­се­ле­ние на Даль­нем Во­сто­ке. Сын по­гиб в 19 лет, в 1944-м, в бою под Ор­шей. От се­мьи Ма­ри­ны Ива­нов­ны оста­лась од­на мо­ги­ла на всех - Ари­ад­ны - в Та­ру­се. Цве­та­ев­ский род пре­рвал­ся на­все­гда, а твор­че­ство Цве­та­е­вой на ро­дине «за­кры­ли» на 40 лет.

СТРАСТИ ПО МАРИНЕ

Неволь­но ду­ма­ет­ся: а ес­ли и впрямь Цве­та­е­вой да­на бы­ла бы «смерть в 17 лет»? И она не про­шла бы свои кру­ги ада, три вой­ны, кро­ва­вые ужа­сы ре­во­лю­ции, ги­бель и аре­сты близ­ких, ни­ще­ту, го­лод, от­вер­жен­ность, уни­же­ния (в Ела­бу­ге в овощ­ном хо­зяй­стве ей в ра­бо­те от­ка­за­ли, но да­ли 50 руб­лей - про­сто так, она не взя­ла). Так (или по­чти так) об­сто­я­ло де­ло и в Че­хии, и в Па­ри­же, и в эва­ку­а­ции, где перед ги­бе­лью пы­та­лась устро­ить­ся по­су­до­мой­кой, - от­каз. Но то­гда не бы­ло бы ве­ли­ко­го по­эта, её мощ­но­го, страст­но­го, тра­ги­че­ско­го, ге­ни­аль­но­го твор­че­ства. Её не пе­ча­та­ли, не да­ва­ли ра­бо­ты, её пре­да­ва­ли, от­вер­га­ли, вы­ну­ди­ли ски­тать­ся, го­ло­дать. Про­хо­дя как-то со зна­ко­мой по Твер­ской, она по­до­бра­ла по­лу­сгнив­шую лу­ков­ку: «В Па­ри­же я на всю се­мью ва­ри­ла суп из по­до­бран­но­го на рын­ке». Она ко­ло­ла, пи­ли­ла, тас­ка­ла дро­ва, во­ду, меш­ки с му­кой, ва­ри­ла мо­ро­же­ную кар­тош­ку в са­мо­ва­ре, сти­ра­ла, ис­ха­жи­ва­ла ки­ло­мет­ры - до­ста­ва­ла еду, со­би­ра­ла скуд­ные пай­ки. Она и по­ве­си­лась, не сняв фар­ту­ка, оста­вив 3 пись­ма и ско­во­род­ку жа­ре­ной ры­бы сы­ну. В од­ном до­ме, где она чи­та­ла свои сти­хи, вос­тор­жен­ный юно­ша спро­сил: «По­че­му у вас та­кие чёр­ные ру­ки?» - и ки­нул­ся це­ло­вать их. Цве­та­е­ва от­ве­ти­ла: «По­то­му что я всё вре­мя чи­щу кар­тош­ку».

Сколь­ко ис­пи­са­но по все­му ми­ру стра­ниц о лич­ной жиз­ни Цве­та­е­вой, о мно­гих её ро­ма­нах, ре­аль­ных и эпи­сто­ляр­ных, ед­ва ли не столь­ко же, сколь­ко и о её сти­хах, ко­то­рым, пред­ре­ка­ла она, «как дра­го­цен­ным ви­нам, на­ста­нет свой че­рёд». О её непе­ре­но­си­мом ха­рак­те­ре, вы­со­ко­ме­рии, о скан­даль­ной страсти к Со­фии Пар­нок… «Ма­ри­на - че­ло­век стра­стей», - пи­сал Во­ло­ши­ну Эфрон, всё про­щав­ший бо­го­тво­ри­мой им жене. Пер­вая её страсть, сра­зу по­сле сва­дьбы, - брат му­жа Пётр, вско­ре умер­ший от ча­хот­ки. За­тем - Со­фия Пар­нок. Но, ко­гда по­сле дол­гой раз­лу­ки и без­ве­стия «на­шёл­ся» в Че­хии муж, она на­пи­са­ла ему: «Мой Се­рё­жень­ка! Ес­ли Бог сде­ла­ет это чу­до - что­бы Вы бы­ли жи­вы, я бу­ду хо­дить за Ва­ми, как со­ба­ка…» Цве­та­е­ва за ним и по­еха­ла - сна­ча­ла в эми­гра­цию, за­тем обратно, на по­ги­бель, в Рос­сию. «Его до­ве­рие мог­ло быть об­ма­ну­то, моё к нему - неиз­мен­но», - ска­за­ла она на до­про­се в па­риж­ской по­ли­ции по­сле ис­чез­но­ве­ния «ото­зван­но­го» в СССР «аген­та Ан­дре­ева» - Эфро­на. «Так вдво­ём и ка­нем в ночь - од­но­ко­лы­бель­ни­ки», - про­ро­чи­ла она. Они и ушли друг за дру­гом в ро­ко­вом 1941-м.

Есть ка­мень на вы­со­ком бе­ре­гу Оки, у до­ро­ги в Та­ру­су: «Здесь хо­те­ла бы ле­жать Ма­ри­на Цве­та­е­ва». Хо­те­ла, го­во­ри­ла, пи­са­ла об этом, но да­же это­му её же­ла­нию не суж­де­но бы­ло ис­пол­нить­ся. Ухо­дя, она на­пи­са­ла: «Про­сти­те - не вы­нес­ла».

С сы­ном Геор­ги­ем, ко­нец 1920-х.

Ана­ста­сия и Ма­ри­на Цве­та­е­вы, Ял­та, 1905 год.

Ма­ри­на Цве­та­е­ва и Сер­гей Эфрон, 1912 год.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.