ОБ ОСТРОВСКОМ

Ekspert - - СОДЕРЖАНИЕ -

Че­хов лю­бил рас­ска­зы­вать, буд­то, при­ез­жая в Пе­тер­бург на пре­мье­ру оче­ред­ной сво­ей пье­сы, Алек­сандр Ни­ко­ла­е­вич по­сле пред­став­ле­ния мно­го­об­раз­но от­ме­чал успех с ак­тё­ра­ми и из­бран­ны­ми те­ат­ра­ла­ми, а на­ут­ро, по до­ро­ге на вок­зал, непре­мен­но за­ез­жал на служ­бу к млад­ше­му бра­ту Ми­ха­и­лу Ни­ко­ла­е­ви­чу, ми­ни­стру го­су­дар­ствен­ных иму­ществ — «на­ве­стить по род­ству». Ну, про­во­дят его в ка­би­нет, са­дит­ся он на­про­тив бра­та-ми­ни­стра и на­чи­на­ет по­вест­во­вать, как сна­ча­ла празд­но­ва­ли у Пал­ки­на, по­том на ост­ро­вах, а Гор­бу­нов то, а Вар­ла­мов сё… Ми­нистр вско­ре те­ря­ет терпение и об­ры­ва­ет: «Ни­че­го я, Са­ша, не ви­жу в этом хо­ро­ше­го». С тем и рас­ста­ют­ся. И ведь на са­мом-то де­ле — что тут хо­ро­ше­го? Со­лид­ный че­ло­век, отец се­мей­ства, про­браж­ни­чал, про­шлял­ся всю ночь, да по­том ещё и до­кла­ды­вать об этом при­та­щил­ся! Но и бра­тьям Че­хо­вым, хо­хо­тав­шим над этой бай­кой, и нам ви­дит­ся тут имен­но что хо­ро­шее, хо­ро­шее и ми­лое серд­цу. Про­сто по­то­му, что мы Алек­сандра Ни­ко­ла­е­ви­ча Ост­ров­ско­го — лю­бим.

Он со­здал рус­ский те­атр; тут под уда­ре­ни­ем оба сло­ва — и рус­ский,и те­атр. Дра­ма­тур­гия рус­ская, как ни важ­ны для неё пять с лиш­ним де­сят­ков пьес Ост­ров­ско­го, со­зда­на не им, она до­воль­но рез­во на­ча­лась по­лу­ве­ком рань­ше. Но Ост­ров­ский очень быст­ро перестал быть толь­ко дра­ма­тур­гом. Он всё бо­лее про­фес­си­о­наль­но, по­след­ние два­дцать лет жиз­ни от­ча­сти и по долж­но­сти, за­ни­мал­ся са­мы­ми раз­ны­ми сто­ро­на­ми театрального де­ла — и ре­жис­су­рой, и те­ат­раль­ной эко­но­ми­кой, и те­ат­раль­ной шко­лой. Про­во­ди­мая им ре­фор­ма те­ат­ра бы­ла ост­ро ре­во­лю­ци­он­на то­гда и вы­гля­де­ла бы со­всем бун­тар­ской те­перь. АН ис­хо­дил из то­го, что «пуб­ли­ка хо­дит в те­атр смот­реть хо­ро­шее ис­пол­не­ние хо­ро­ших пьес». Ко­му-то эта мысль мо­жет по­ка­зать­ся три­ви­аль­ной, но то­гда она до раз­ры­ва отношений от­вра­ща­ла ве­ли­ко­го Щеп­ки­на, имев­ше­го ве­со­мые ос­но­ва­ния по­ла­гать, что в те­атр пуб­ли­ка хо­дит смот­реть на него, — а се­го­дня, ко­гда мно­же­ство мод­ных спек­так­лей об­хо­дят­ся во­об­ще без пье­сы в ис­ход­ном смыс­ле сло­ва, та­кую ра­цею ма­ло кто и вы­слу­шать за­хо­чет. АН со­здал са­мо рус­ское по­ни­ма­ние те­ат­раль­ной по­ста­нов­ки. И не толь­ко Ма­лый, но и Ху­до­же­ствен­ный со все­ми сво­и­ми раз­но­ли­ки­ми от­прыс­ка­ми без Ост­ров­ско­го про­сто не мог­ли бы су­ще­ство­вать, это же он со­здал — те­атр.

При на­ча­ле ка­рье­ры его зва­ли Ко­лум­бом За­моск­во­ре­чья. Не рас­смот­ре­ли сра­зу или про­сто не ре­ши­лись вы­го­во­рить го­раз­до боль­ше­го: не ку­пе­че­скую толь­ко жизнь от­крыл он и вы­вел на под­мост­ки, а всю Рос­сию. Фу­рор, вы­зван­ный «Банк­ро­том», лишь в са­мой ма­лой сте­пе­ни объ­яс­нял­ся эт­но­гра­фи­че­ской но­виз­ной Сам­сон Си­лы­ча или Ла­зарь Ели­за­ры­ча — на те­атр при­шёл жи­вой язык и жи­вые лю­ди в жи­вых столк­но­ве­ни­ях. Да и недол­го АН огра­ни­чи­вал­ся ку­пе­че­ским ми­ром. С чьей-то лёг­кой ру­ки ста­ло мод­но го­во­рить, что да­же силь­ней­шие рус­ские пи­са­те­ли пу­та­лись и пло­ша­ли, бе­рясь опи­сы­вать жизнь «не сво­их» со­сло­вий. Мо­жет, бы­ва­ло и так, но у Ост­ров­ско­го — дво­ря­ни­на во вто­ром по­ко­ле­нии, про­вед­ше­го дет­ство в ку­пе­че­ской, а юные го­ды в чи­нов­ни­чьей сре­де — равно жи­вы и ор­га­нич­ны не толь­ко са­мые раз­ные куп­цы, но и по­ме­щи­ки, и сол­да­ты, и чи­нов­ни­ки (опять-та­ки, от стре­ку­ли­стов до че­ты­рёх выс­ших клас­сов), и ни­щие. Ка­бы не пра­ви­ла те­ат­раль­ной цен­зу­ры, у него и свя­щен­ни­ки бы­ли бы не ху­же. В его пье­сах вы­шла на соб­ствен­ное обо­зре­ние вся стра­на, и уже по од­но­му это­му те­атр он со­здал — рус­ский.

Но не толь­ко по­это­му. У него сло­жил­ся и осо­бый рус­ский жанр, где ко­ме­дия ино­гда ме­ша­ет­ся с тра­ге­ди­ей и по­чти все­гда с ме­ло­дра­мой; и осо­бый взгляд на пер­со­на­жей, ко­то­рые ему — без еди­но­го ис­клю­че­ния! — ми­лы и до­ро­ги: то вро­де бы по­ло­жи­тель­ный ге­рой от­толк­нёт от се­бя, то без­услов­но от­ри­ца­тель­ный в се­бя влю­бит. И, не по­на­слыш­ке зная оте­че­ствен­ные го­ре­сти, Ост­ров­ский ку­да ре­же мно­же­ства сво­их кол­лег яз­вил и об­ли­чал. Он хо­тел лишь по­ка­зать рус­ско­му зри­те­лю его са­мо­го. Ещё в мо­ло­до­сти он пи­сал По­го­ди­ну: «Пусть ви­дит се­бя и ра­ду­ет­ся. Ис­пра­ви­те­ли най­дут­ся и без нас. Что­бы иметь право ис­прав­лять на­род, на­до ему по­ка­зать, что зна­ешь за ним и хо­ро­шее» — так он думал и до кон­ца. От­сю­да и Ста­ни­слав­ский с его зна­ме­ни­тым «иг­ра­ешь зло­го — ищи, где он доб­рый», от­сю­да и че­хов­ские пье­сы, ни по ка­ким пол­кам не рас­кла­ды­ва­е­мые.

А лю­дей АН знал на­сквозь и все­сто­ронне. Есть у него две пье­сы: «Гро­за», дра­ма на гра­ни тра­ге­дии, и «Го­ря­чее серд­це», ко­ме­дия на гра­ни буф­фо­на­ды, — с ин­тер­ва­лом в де­сять лет пи­сан­ные чуть не об од­ном и том же. Первую, бла­го­да­ря шко­ле и, увы, Доб­ро­лю­бо­ву, все при­мер­но пом­нят; так вот: во вто­рой — всё то же са­мое. И сон­ный го­ро­док над ре­кой; в пер­вой пье­се названа толь­ко ре­ка (Вол­га), во вто­рой — толь­ко го­род (Ка­ли­нов), но это од­но и то же ме­сто. И бро­дят по нему один и тот же сми­рен­но­муд­рый ме­ха­ник-са­мо­уч­ка (тут он Ку­ли­гин — там он Ари­старх), да ку­пец-са­мо­дур (Са­вёл Про­ко­фьич Ди­кой — Пав­лин Пав­ли­ныч Ку­ро­сле­пов) с куп­чи­хой-са­мо­дур­кой (Ка­ба­ни­ха — Матрё­на) и сла­бо­воль­ный их раб (Ти­хон — Гав­ри­ло) и так да­лее, и так да­лее. И глав­ная пру­жи­на там и там в (по раз­ным при­чи­нам, но равно) за­прет­ной люб­ви (там Ка­те­ри­ны, здесь — Па­ра­ши), и да­же начинаются обе пье­сы оди­на­ко­во — с пес­ни. Кон­ча­ют­ся, прав­да, силь­но по­раз­но­му. «Гро­за», как из­вест­но, кон­ча­ет­ся страш­но, «Го­ря­чее серд­це» — ве­се­ло. Но ключевая раз­ни­ца — в ха­рак­те­рах ге­ро­инь. Катерина — тра­ги­че­ская ге­ро­и­ня по­чти немыс­ли­мой в XIX ве­ке чистоты, Па­ра­ша — про­сто эк­заль­ти­ро­ван­ная де­ви­ца. По­ка её «го­ря­чее серд­це» мя­тёт­ся из-за при­тес­не­ний мер­зав­ки-ма­че­хи и нечут­ко­го отца, она ка­жет­ся ед­ва ли не двой­ни­ком Ка­те­ри­ны. Но ко­гда ма­че­ха низ­верг­ну­та и власть в до­ме пе­ре­хо­дит в ру­ки Па­ра­ши, она ра­зом пре­об­ра­жа­ет­ся. В фи­на­ле она уже по­кри­ки­ва­ет на отца, же­лез­ной ру­кой держит за ворот бу­ду­ще­го му­жа — и у вни­ма­тель­но­го зри­те­ля скла­ды­ва­ет­ся от­чёт­ли­вое по­до­зре­ние, от­ку­да со временем бе­рут­ся Ка­ба­ни­хи.

Так, как в «Гро­зе», мож­но? Мож­но. Хо­ро­шо вы­хо­дит? Очень хо­ро­шо. А как в «Го­ря­чем серд­це» то­же мож­но? Мож­но. И то­же вы­хо­дит за­ме­ча­тель­но. У АН всё вы­хо­дит за­ме­ча­тель­но. Ко­неч­но, что-то — да­же в са­мых луч­ших пье­сах — уста­ре­ло, но оста­лось глав­ное: лю­бовь, ми­ло­сер­дие и по­ра­зи­тель­ный ху­до­же­ствен­ный та­лант. Ост­ров­ский бес­смер­тен по­то­му, что бес­смерт­ны его Баль­за­ми­нов и его Го­ро­ду­лин, его Не­счаст­лив­цев и его Лы­ня­ев. Вот толь­ко ставят его всё ре­же.

«И ни­че­го я, Са­ша, хо­ро­ше­го в этом не ви­жу». ■

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.