ВЫ­ХОД ИЗ ЛАБИРИНТА

Ее на­зы­ва­ли «чу­до-ре­бен­ком ХХ ве­ка». Ариадна Сер­ге­ев­на Эфрон – ху­дож­ни­ца, пе­ре­вод­чик, про­за­ик, по­эт, жур­на­лист. Внуч­ка про­фес­со­ра Мос­ков­ско­го уни­вер­си­те­та, ос­но­ва­те­ля Му­зея изящ­ных ис­кусств Ива­на Вла­ди­ми­ро­ви­ча Цве­та­е­ва. Дочь по­этес­сы Ма­ри­ны Цве­та­е­вой. Ари

Gala Biography - - ИСКУССТВО - Текст: Еле­на Го­ло­ви­на

Вдет­стве Ари­адне ча­сто снил­ся один и тот же сон: из-за печ­ки вы­хо­дил мед­ведь и на­чи­нал ее ка­тать ла­па­ми, как ку­хар­ка те­сто. Ариадна кри­ча­ла, при­бе­га­ла мать, но ни ей, ни се­бе са­мой она не мог­ла тол­ком объ­яс­нить, что слу­чи­лось. А ко­гда страх на­чи­нал от­сту­пать, ей ка­за­лось, что она ни­как не мо­жет из скру­чен­но­го ва­ли­ка сно­ва пре­вра­тить­ся в де­воч­ку. Спу­стя два де­ся­ти­ле­тия этот сон ста­нет явью. Жизнь, как огром­ный мед­ведь, бу­дет ее «ва­лять» и «ка­тать». Но два­жды прой­дя ужас ста­лин­ских ла­ге­рей, по­те­ряв мать, от­ца, бра­та, лю­би­мо­го че­ло­ве­ка, она на­шла в се­бе си­лы про­дол­жать жить, что­бы вер­нуть Рос­сии Ма­ри­ну Цве­та­е­ву.

«У ме­ня пло­хая па­мять, ли­шен­ная строй­но­го по­ряд­ка, при­су­ще­го цве­та­ев­ско­му ро­ду, – пи­са­ла в сво­их вос­по­ми­на­ни­ях Ариадна Сер­ге­ев­на. – Слу­чаи, со­бы­тия, ли­ца, хра­ня­щи­е­ся в ней, не сто­ят на яко­ре дат и лишь при­бли­зи­тель­но скреп­ле­ны свя­зу­ю­щей ни­тью дней и лет. Вме­сте с тем пом­ню я так мно­го, что мог­ла бы, ес­ли бы уме­ла, на­пи­сать стра­ни­ца­ми. Ес­ли бы уме­ла. Но есть слу­чаи, ко­гда и неуме­лый обя­зан взять­ся за пе­ро, а лю­бовь и чув­ство дол­га обя­за­ны за­ме­нить от­сут­ству­ю­щий та­лант».

Ариадна Эфрон ро­ди­лась 5 (18) сен­тяб­ря 1912 го­да в Москве в се­мье Ма­ри­ны Цве­та­е­вой и Сер­гея Эфро­на. Год ее рож­де­ния озна­ме­но­вал­ся от­кры­ти­ем Му­зея изящ­ных ис­кусств име­ни им­пе­ра­то­ра Алек­сандра III (сей­час ГМИИ име­ни А.С. Пуш­ки­на. –

Прим. ред.) – де­ти­ща ее де­да Ива­на Вла­ди­ми­ро­ви­ча Цве­та­е­ва. Ма­ри­на Ива­нов­на лю­би­ла при­хо­дить в еще не от­крыв­ший­ся му­зей. Боль­ше все­го ее за­во­ра­жи­ва­ла

мра­мор­ная ан­тич­ная ста­туя спя­щей Ари­ад­ны. В древ­не­гре­че­ской ми­фо­ло­гии юная Ариадна спас­ла Те­сея от сво­е­го страш­но­го бра­та Ми­но­тав­ра, дав лю­би­мо­му клу­бок ни­ток, с по­мо­щью ко­то­ро­го он вы­шел из лабиринта. «Я на­зва­ла ее Ари­ад­ной, – пи­са­ла Цве­та­е­ва, – во­пре­ки Се­ре­же, ко­то­рый лю­бит рус­ские име­на, па­пе, ко­то­рый лю­бит име­на про­стые («Ну, Ка­тя, ну, Ма­ша, – это я по­ни­маю! А за­чем Ариадна?»); дру­зьям, ко­то­рые на­хо­дят, что это «са­лон­но»... На­зва­ла от ро­ман­тиз­ма и вы­со­ко­ме­рия, ко­то­рые ру­ко­во­дят всей мо­ей жиз­нью. – Ариадна. – Ведь это от­вет­ствен­но. – Имен­но по­то­му». Че­рез де­ся­ти­ле­тия, как древ­не­гре­че­ская Ариадна, дочь Ма­ри­ны Цве­та­е­вой про­ло­жит путь сти­хам и про­зе ма­те­ри к чи­та­те­лю. Дет­ство Али (так зва­ли де­воч­ку род­ные) про­шло в доме ¹ 6 по Бо­ри­со­глеб­ско­му пе­ре­ул­ку в Москве, неда­ле­ко от Ар­ба­та, в по­лу­то­ра­этаж­ной квар­ти­ре, в ко­то­рую се­мья пе­ре­еха­ла из За­моск­во­ре­чья.

«Тут бу­дет Али­но дет­ство, – пи­са­ла Ма­ри­на сест­ре Ана­ста­сии об этом доме. – Дверь от­кры­ва­ет­ся – вы в ком­на­те с по­то­лоч­ным ок­ном – сра­зу вол­шеб­но! Спра­ва – ка­мин… Я так вдруг об­ра­до­ва­лась… Я уже в этой ком­на­те по­чув­ство­ва­ла, что это – мой дом. По­ни­ма­ешь? Со­всем ни на что не по­хож. Кто здесь мог жить? Толь­ко я!.. Ощу­пью до­хо­дишь до две­ри – две­ри двой­ные вы­со­кие – и вдруг ты в за­ле! За­ла, по­ни­ма­ешь? Спра­ва ок­на – во двор. Три ок­на. Это бу­дет Али­на дет­ская. Чуд­но! Они с Ан­дрю­шей мо­гут бе­гать, как мы в за­ле бе­га­ли… И ша­ры воз­душ­ные, крас­ные и зе­ле­ные бу­дут ле­тать, как у нас – вы­со­ко…»

Са­мой боль­шой ком­на­той бы­ла дет­ская, на каж­дом из трех под­окон­ни­ков сто­я­ла клет­ка с жи­вы­ми бел­ка­ми, но са­мой лю­би­мой у Али бы­ла ком­на­та Ма­ри­ны (Ариадна на­зы­ва­ла ро­ди­те­лей по име­нам – Ма­ри­на и Се­ре­жа). При­гла­ше­ние «по­го­стить» дочь по­лу­ча­ла от ма­те­ри за хо­ро­шее по­ве-

АЛЯ ЖДАЛА ВЕЧЕРОВ, КО­ГДА МА­МА, ПА­ПА И ОНА СО­БИ­РА­ЛИСЬ ВМЕ­СТЕ И ЧИ­ТА­ЛИ ВСЛУХ СКАЗКИ

де­ние. В Ма­ри­ни­ном «цар­стве» все ка­за­лось вол­шеб­ным – пись­мен­ный стол, кни­ги, му­зы­каль­ная шка­тул­ка, вол­чья шку­ра, ко­то­рая пу­га­ла и при­тя­ги­ва­ла од­но­вре­мен­но, порт­рет Са­ры Бер­нар, скреп­ка для бу­маг в ви­де двух ла­до­ней, ка­ран­даш­ни­ца с порт­ре­том ге­не­ра­ла 1812 го­да Туч­ко­ва­чет­вер­то­го. Осо­бен­но Аля ждала вечеров, ко­гда ма­ма, па­па и она со­би­ра­лись вме­сте, чи­та­ли вслух сказки, бал­ла­ды Лер­мон­то­ва, Жу­ков­ско­го, слу­ша­ли пла­стин­ки Ва­ри Па­ни­ной и Ана­ста­сии Вяль­це­вой. Это был ска­зоч­ный дом, в ко­то­рый при­хо­ди­ли дру­зья, пи­са­те­ли и по­эты. В этих сте­нах при­сут­ство­ва­ло ощу­ще­ние празд­ни­ка. В ап­ре­ле 1917 го­да у Али по­яви­лась млад­шая сест­ра Ири­на, а вско­ре в стране слу­чи­лась ре­во­лю­ция и началась Граж­дан­ская вой­на. Сергей Эфрон стал участ­ни­ком Бе­ло­го дви­же­ния. Ма­ри­на оста­лась од­на с дву­мя ма­лень­ки­ми детьми в го­лод­ной опас­ной Москве. Стар­шая дочь ста­ла для ма­те­ри подругой и на­перс­ни­цей. Как на­пи­шет че­рез мно­го лет Ариадна Сер­ге­ев­на в сво­их вос­по­ми­на­ни­ях: «С ре­во­лю­ци­ей я ока­за­лась во­вле­че­на в мир взрослых». Мать все­гда от­но­си­лась к Але как к рав­ной и вос­пи­ты­ва­ла ее как ре­бен­ка-ге­ния. В че­ты­ре го­да де­воч­ка чи­та­ла, в пять на­учи­лась пи­сать, а в шесть на­ча­ла ве­сти днев­ник.

Идея днев­ни­ка при­над­ле­жа­ла Ма­рине Цве­та­е­вой, ко­то­рая по­да­ри­ла Ари­адне неболь­шую тет­рад­ку с усло­ви­ем за­пи­сы­вать свои впе­чат­ле­ния: каж­дый день по две стра­ни­цы. «Та­кой кни­ги еще нет в ми­ре», – пи­са­ла Ма­ри­на Ива­нов­на о за­пи­сях до­че­ри. Ше­сти-вось­ми­лет­няя Аля пи­са­ла пись­ма ма­те­ри, из ко­то­рых впо­след­ствии сло­жи­лась «Кни­га дет­ства: Днев­ни­ки Ари­ад­ны Эфрон». Од­на из пер­вых за­ри­со­вок о Ма­рине: «Моя Мать очень стран­ная. Моя Мать со­всем не по­хо­жа на мать... Она груст­на, быст­ра, лю­бит Сти­хи и Му­зы­ку. Она пи­шет Сти­хи. Она тер­пе­ли­ва, тер­пит все­гда до край­но­сти. Она сер­дит­ся и лю­бит. Она со­всем не хо­чет так жить, как жи­вет...» Или об от­це: «В его до­воль­но гром­ком го- ло­се все­гда слы­ша­лась ти­ши­на». О му­зы­ке: «Му­зы­ку не со­чи­ни­ли, не при­ду­ма­ли. Она са­ма при­шла с неба к лю­дям. Я знаю это по­то­му, что в ней все­гда слы­шит­ся что­то Бо­же­ствен­ное».

До ше­сти лет Аля пло­хо хо­ди­ла, ко­со­ла­пи­ла, но Ма­ри­на не при­да­ва­ла это­му боль­шо­го зна­че­ния. Глав­ным для ма­те­ри бы­ла врож­ден­ная гра­мот­ность де­воч­ки. Она вос­хи­ща­лись ее днев­ни­ка­ми. В сво­ем же­ла­нии на­пи­тать и ода­рить сво­е­го ре­бен­ка всем, что зна­ла и уме­ла са­ма, Цве­та­е­ва по­вто­ря­ла свою мать Ма­рию Алек­сан­дров­ну Мейн, о ко­то­рой в рас­ска­зе «Мать и му­зы­ка» пи­са­ла: «Мать точ­но за­жи­во по­хо­ро­ни­ла се­бя внут­ри нас – на веч­ную жизнь... Мать по­и­ла нас из вскры­той жи­лы Ли­ри­ки, как и мы по­том, бес­по­щад­но вскрыв свою, пы­та­лись по­ить сво­их де­тей кро­вью соб­ствен­ной тос­ки. Их сча­стье –

что не уда­лось, на­ше – что уда­лось! По­сле та­кой ма­те­ри мне оста­ва­лось толь­ко од­но: стать по­этом... Зна­ла ли мать (обо мне – по­эте)? Нет, она шла va banque, ста­ви­ла на неиз­вест­ное, на се­бя – тай­ную, на се­бя – даль­ше...»

«Каж­дая ком­на­та в на­шей квар­ти­ре – от­дель­ная стра­на», – го­во­ри­ла Аля. А сам дом жиль­цы на­зы­ва­ли «дом-ко­рабль». В го­ды Граж­дан­ской вой­ны, по сло­вам де­воч­ки, он пре­вра­тил­ся в тру­що­бу. Ком­на­та Се­ре­жи ста­ла для ма­те­ри с до­черь­ми и для го­стей «чер­дач­ным двор­цом». Днем Ма­ри­на с Алей хо­ди­ли в хра­мы, гу­ля­ли по Москве, по ве­че­рам го­сти­ли у пи­са­те­лей и по­этов, при­ни­ма­ли их у се­бя, хо­ди­ли в ки­но и те­ат­ры. Они бы­ли нераз­луч­ны. Ири­на бы­ла еще слиш­ком ма­ла и ча­сто оста­ва­лась до­ма с ня­ней. В днев­ни­ках Али ее дет­ство – это празд­ник, несмот­ря на от­сут­ствие нор­маль­ной еды и теп­ла в доме. Де­воч­ка пы­та­лась отыс­кать ра­дость в ме­ло­чах. Гу­ляя лет­ним днем око­ло хра­ма По­кро­ва в Фи­лях, Аля за­хо­те­ла во что бы то ни ста­ло отыс­кать сре­ди кле­ве­ра че­ты­рех­лист­ник Ма­рине на сча­стье. Из днев­ни­ка ма­лень­кой Ари­ад­ны: «Я ис­ка­ла так дол­го, что у ме­ня за­шу­ме­ло в ушах. Ко­гда мне за­хо­те­лось уй­ти, вдруг я его на­шла и так об­ра­до­ва­лась, что ис­пу­га­лась».

Осо­бый празд­ник устро­и­ла Ма­ри­на на се­ми­ле­тие Ари­ад­ны. Та­бу­рет­ка бы­ла пре­вра­ще­на в стол, на ко­то­ром ле­жа­ли яб­ло­ки, пи­рож­ные, ле­пеш­ки и са­мое до­ро­гое и вол­шеб­ное – кни­ги. Двух­том­ник Сель­мы Ла­гер­леф «Чу­дес­ное пу­те­ше­ствие Ниль­са Холь­герс­со­на с ди­ки­ми гу­ся­ми по Шве­ции» стал лю­би­мой книж­кой ма­лень­кой Али. Как Нильс из сказки, она всю жизнь бу­дет стремиться до­мой – в Моск­ву, сна­ча­ла из эми­гра­ции, а по­том из ла­ге­ря и ссыл­ки. Вто­рой книж­кой был сбор­ник сти­хов «Ма­туш­ка-москва». Зи­мой в доме бы­ло хо­лод­но. Де­воч­ки хо­ди­ли по квар­ти­ре в ва­лен­ках, укры­ва­лись шу­ба­ми. Из еды – толь­ко кар­тош­ка, мор­ковь и ка­пу­ста. О мя­се мож­но бы­ло толь­ко меч­тать. Хле­ба ка­та­стро­фи­че­ски не хва­та­ло. По со­ве­ту зна­ко­мых, пы­та­ясь спа­сти де­тей от го­ло­да, Цве­та­е­ва от­пра­ви­ла де­во­чек в при­ют в Кун­це­во, где их обе­ща­ли кор­мить. На де­ле ока­за­лось все по-дру­го­му. Кор­ми­ли ма­ло и скуд­но. Ири­на бы­ла еще слиш­ком ма­ла, и стар­шей сест­ре при­хо­ди­лось по­мо­гать млад­шей. С со­бой Аля взя­ла лю­би­мую книж­ку про Ниль­са, сбор­ни­ки со сти­ха­ми ма­те­ри и, ко­неч­но, свои днев­ни­ки, ко­то­рые не пе­ре­ста­ва­ла пи­сать. Днем она чи­та­ла, а по но­чам дол­го сто­я­ла у ок­на, пла­ка­ла, тос­ко­ва­ла и мечтала вер­нуть­ся до­мой. От по­сто­ян­ных хо­ло­да и недо­еда­ния Ариадна за­бо­ле­ла. Мать за­бра­ла ее до­мой, вы­ха­жи­ва­ла це­лый ме­сяц. В то вре­мя как все си­лы Цве­та­е­вой бы­ли бро­ше­ны на спа­се­ние стар­шей до­че­ри, млад­шая оста­ва­лась в при­юте. В фев­ра­ле 1920 го­да Ири­на умер­ла от ис­то­ще­ния. Ма­ри­на с Алей оста­лись вдво­ем. Два мно­го пе­ре­жив­ших че­ло­ве­ка, боль­шой и ма­лень­кий. Как-то на по­э­ти­че­ском ве­че­ре Бло­ка, ко­то­рый был са­мым по­чи­та­е­мым у Ма­ри­ны, бо­же­ством от по­э­зии, Цве­та­е­ва ду­ма­ла пе­ре­дать кон­верт со сти­ха­ми, по­свя­щен­ны­ми ему, но не ре­ши­лась. Сти­хи пе­ре­да­ла Ариадна. Бло­ку по­ка­за­лось, что к нему по­до­шла не де­воч­ка, а хруп­кий ан­гел с огром­ны­ми, не по-дет­ски муд­ры­ми гла­за­ми.

По­сто­ян­ное без­де­не­жье за­ста­ви­ло Цве­та­е­ву са­му про­да­вать свои кни­ги. Неда­ле­ко от их до­ма на­хо­ди­лась «Лав­ка пи­са­те­лей» – кни­го­тор­го­вое пред­при­я­тие на па­ях. Там тор­го­ва­ли не толь­ко пе­чат­ны­ми кни­га­ми, но и са­мо­дель­ны­ми, сши­ты­ми нит­ка­ми, ру­ко­пис­ны­ми. Имен­но та­кие кни­ги и при­но­си­ли в лав­ку Ма­ри­на с Алей.

Как Нильс из сказки, Аля всю жизнь бу­дет СТРЕМИТЬСЯ ДО­МОЙ – В МОСК­ВУ

Де­воч­ку в лав­ке хо­ро­шо зна­ли и зна­ли, чем ее за­нять, по­ка мать вы­би­ра­ла но­вые кни­ги. Боль­ше все­го Ари­адне нра­ви­лись цар­ства, на­ри­со­ван­ные на кар­тоне, ко­то­рые нужно бы­ло вы­ре­зать и скле­ить. Ча­ще все­го по­ход в пи­са­тель­скую лав­ку, по вос­по­ми­на­ни­ям до­че­ри, за­кан­чи­вал­ся тем, что на но­вые кни­ги мать тра­ти­ла боль­ше де­нег, чем по­лу­ча­ла за свои.

Мать вос­пи­ты­ва­ла дочь как ге­ния, а дочь при­ни­ма­ла мать-ге­ния. Алю на­зы­ва­ли луч­шим ре­бен­ком ли­те­ра­тур­ной Моск­вы. Мир ма­те­ри был для нее ми­ром чу­да. Де­воч­ка на­зы­ва­ла се­бя ее ры­ца­рем. Лю­бовь к ма­те­ри бы­ла без­огляд­ной и без­услов­ной. Для до­ка­за­тель­ства люб­ви Аля бы­ла го­то­ва со­вер­шить по­двиг. Од­на­жды, что­бы сло­ва нашли свое под­твер­жде­ние на де­ле, Цве­та­е­ва по­про­си­ла Алю взять в ру­ки склиз­ко­го чер­вя­ка. В ка­кую-то се­кун­ду ре­бе­нок был го­тов от­ка­зать­ся от за­теи и ска­зать: «Я Вас нена­ви­жу», но лю­бовь ока­за­лась вы­ше дет­ско­го стра­ха. Аля бы­ла той де­воч­кой, ко­то­рую Ма­ри­на вы­меч­та­ла. Под­хо­дил к кон­цу 1921 год, а от Сер­гея Эфро­на не бы­ло ни­ка­ких из­ве­стий. Ма­ри­на с Алей на­хо­ди­лись в неве­де­нии, жив ли он. Из вос­по­ми­на­ний Ари­ад­ны Сер­ге­ев­ны: «В го­ды Граж­дан­ской вой­ны связь меж­ду мо­и­ми ро­ди­те­ля­ми по­рва­лась по­чти пол­но­стью; до­хо­ди­ли лишь недо­сто­вер­ные слу­хи с недо­сто­вер­ны­ми «ока­зи­я­ми», пи­сем по­чти не бы­ло – во­про­сы в них ни­ко­гда не сов­па­да­ли с от­ве­та­ми. Ес­ли бы не это – кто зна­ет! – судь­ба двух лю­дей сло­жи­лась бы ина­че. По­ка, по ту сто­ро­ну неве­де­ния, Ма­ри­на вос­пе­ва­ла Бе­лое дви­же­ние, ее муж, по ту сто­ро­ну, раз­вен­чи­вал его, за пя­дью пядь, шаг за ша­гом и день за днем».

Ко­гда че­рез Илью Эрен­бур­га ста­ло из­вест­но, что Сергей Яко­вле­вич на­хо­дит­ся в Че­хии, Цве­та­е­ва при­ня­ла ре­ше­ние ехать к му­жу, по­то­му что участ­ни­ку Бе­ло­го дви­же­ния воз­вра­ще­ние в Рос­сию бы­ло невоз­мож­ным. Вес­ной 1922 го­да Ма­ри­на с до­че­рью уеха­ли из Моск­вы, из Рос­сии, Аля на дол­гих пят­на­дцать лет, Ма­ри­на – на сем­на­дцать.

Они при­е­ха­ли на вок­зал Шар­лот­тен­бург в Бер­лине 15 мая 1922 го­да. Го­род пред­стал пе­ред Алей имен­но та­ким, ка­ким он был в книж­ках ее ба­буш­ки Ма­рии

Алек­сан­дров­ны Мейн. Боль­ше все­го де­воч­ку по­ра­зи­ла ак­ку­рат­ность – улиц, го­ро­жан, кре­стьян, ра­бо­тав­ших на сво­их ого­ро­дах, ко­то­рых она ви­де­ла из ок­на по­ез­да. В го­ро­де пах­ло апель­си­на­ми, шо­ко­ла­дом и та­ба­ком. Внешне ка­за­лось, что он опра­вил­ся от вой­ны. Мать с до­че­рью оста­но­ви­лись в пан­си­оне на Пра­гер­плац, где жи­ли Эрен­бур­ги. Это бы­ло ме­сто, в ко­то­ром обос­но­ва­лась рус­ская эми­гра­ция – ли­те­ра­то­ры, по­эты, из­да­те­ли.

И вот дол­го­ждан­ная встре­ча с от­цом. Ко­гда они ви­де­лись с ним по­след­ний раз в Москве, Аля бы­ла со­всем ма­лень­кой, и на вок­за­ле ни­как не мог­ла со­еди­нить в од­но це­лое об­раз из дет­ства с вы­со­ким, ху­дым че­ло­ве­ком, ко­то­рый бе­жал по пер­ро­ну к ним на­встре­чу. «Дол­го, дол­го, дол­го сто­я­ли они, на­мерт­во об­няв­шись, и толь­ко по­том ста­ли мед­лен­но вы­ти­рать друг дру­гу ла­до­ня­ми ще­ки, мок­рые от слез», – вспо­ми­на­ла о встре­че ро­ди­те­лей Ариадна Сер­ге­ев­на. На се­мей­ном со­ве­те бы­ло ре­ше­но ехать в Че­хию. В это вре­мя Сергей Эфрон учил­ся в Праж­ском уни­вер­си­те­те, что га­ран­ти­ро­ва­ло вы­пла­ту сти­пен­дии, – это бы­ло очень скром­ным, но по­сто­ян­ным до­хо­дом. Бер­лин не обе­щал и это­го.

В Че­хии се­мья по­се­ли­лась в де­ревне Мо­кро­п­сы Доль­ние вбли­зи се­ла Вше­но­ры в неболь­шом доме жел­то­го с бе­лым цве­та и ро­зо­вой че­ре­пич­ной кры­шей. В нем бы­ло три ком­на­ты, од­ну из ко­то­рых за­ня­ла се­мья Сер­гея Эфро­на. Че­ты­ре дня в неде­лю он жил в Пра­ге, у него бы­ли за­ня­тия в уни­вер­си­те­те, осталь­ные дни про­во­дил в де­ревне. Аля по­мо­га­ла ма­те­ри по до­му – мы­ла, уби­ра­ла, хо­ди­ла за хво­ро­стом, но­си­ла во­ду из ко­лод­ца. Ма­ри­на за­ни­ма­лась кух­ней и пи­са­ла. Днем они хо­ди­ли гу­лять во Вше­но­ры или на ска­лы, а по ве­че­рам Ариадна ри­со­ва­ла. Ино­гда ез­ди­ли в го­сти к от­цу в Пра­гу.

За три го­да, про­ве­ден­ных в Че­хии, се­мья успе­ла по­жить в Доль­них и Гор­них Мо­кро­п­сах, Но­вых Дво­рах, Ило­ви­щах, Вше­но­рах и Пра­ге. При пе­ре­ез­дах ве­щи пе­ре­но­си­ли руч­ной кла­дью – че­мо­да­ны,

кор­зи­ны, вед­ра, на­би­тые ве­ща­ми. Ино­гда при­хо­ди­лось пе­ре­хо­дить неболь­шие реч­ки бо­си­ком по щи­ко­лот­ку в во­де. «Труд­но­сти мне ста­ли вид­ны впо­след­ствии, – пи­са­ла Ариадна Сер­ге­ев­на в вос­по­ми­на­ни­ях, – де­воч­кой я их про­сто не по­ни­ма­ла, мо­жет быть, по­то­му, что лег­кой жиз­ни и не зна­ла; то, что на мою до­лю при­хо­ди­лась часть до­маш­ней ра­бо­ты, счи­та­ла не толь­ко есте­ствен­ным – ра­дост­ным; то, что у ме­ня бы­ло все­го два пла­тья, не вы­нуж­да­ло ме­ня меч­тать о тре­тьем – а оно бы­ло бы кста­ти хо­тя бы по­то­му, что слу­ча­лось мне и вис­нуть на за­бо­рах, и цеп­лять­ся за су­чья, и по­том, за­ли­ва­ясь сле­за­ми, за­ши­вать, с ве­ли­кой тща­тель­но­стью, про­ре­хи; то, что ред­ки бы­ли по­дар­ки и го­стин­цы, толь­ко по­вы­ша­ло их вол­шеб­ную цен­ность в мо­их гла­зах». Боль­ше все­го Ариадна лю­би­ла ве­че­ра, ко­гда все со­би­ра­лись за сто­лом, – они с Ма­ри­ной што­па­ли одеж­ду, а Се­ре­жа чи­тал вслух кни­ги, ко­то­рые при­во­зил из Пра­ги: Го­голь, Дик­кенс, Горь­кий. Ино­гда ро­ди­те­ли устра­и­ва­ли пред­став­ле­ние, при­ду­мы­ва­ли для до­че­ри сказ­ку о жи­вот­ных, глав­ны­ми ге­ро­я­ми бы­ли Лев и Рысь. Эти про­зви­ща за­кре­пи­лись в сре­де близ­ких, Се­ре­жа был Ль­вом, Ма­ри­на Ры­сью. В пись­мах Цве­та­е­вой мож­но встре­тить под­пись в ви­де бук­вы «Р», ри­су­нок хищ­ни­цы или кош­ки­но ухо с ки­сточ­кой. Са­мым счаст­ли­вым вре­ме­нем бы­ла под­го­тов­ка к празд­ни­кам. Укра­ше­ния и иг­руш­ки де­ла­лись из то­го, что под ру­кой. В ход шли ста­рые от­крыт­ки, ба­ноч­ки, шиш­ки, ко­роб­ки из-под спи­чек, ку­соч­ки тка­ни, пу­го­ви­цы и бу­син­ки. Это бы­ли са­мые до­ро­гие иг­руш­ки.

В ав­гу­сте 1923 го­да Алю опре­де­ли­ли в рус­скую гим­на­зию-ин­тер­нат для де­тей бе­жен­цев в Мо­рав­ска-тр­ше­бо­ве – неболь­шом го­ро­де на гра­ни­це с Гер­ма­ни­ей. На обу­че­нии на­сто­ял отец. В ин­тер­на­те ее спро­си­ли, кто она и от­ку­да, она ответила: «Звез- да! И с небес!» По гу­ма­ни­тар­ным на­у­кам она бы­ла пер­вой в клас­се, по точ­ным – от­ста­ва­ла. Бли­же к зи­ме на­ве­стить дочь при­е­ха­ли ро­ди­те­ли. На про­гул­ке Ма­ри­на под­ме­ча­ла в Але но­вое, че­го рань­ше не бы­ло. «Опо­ра ее ду­ши» ста­но­ви­лась обык­но­вен­ной де­воч­кой. На лет­ние ка­ни­ку­лы гим­на­зист­ка при­вез­ла с со­бой «зуб­ную щет­ку, то­щий и по­глу­пев­ший днев­ник, пе­ре­эк­за­ме­нов­ку по ариф­ме­ти­ке и (на­след­ствен­ное!) за­тем­не­ние в лег­ком». На этом обу­че­ние Ари­ад­ны в ин­тер­на­те за­кон­чи­лось. Ма­ри­на не мог­ла до­пу­стить, что­бы се­мей­ный недуг – ту­бер­ку­лез, от ко­то­ро­го со­всем мо­ло­дой умер­ла ее мать, на­стиг и ее дочь. Это бы­ли очень пло­до­твор­ные го­ды для Цве­та­е­вой. Она пи­са­ла, Се­ре­жа и Аля учи­лись, он в уни­вер­си­те­те, Аля до­ма под ру­ко­вод­ством ма­те­ри. Де­нег все так же не хва­та­ло. Ле­том вы­ру­чал лес с яго­да­ми и гри­ба­ми. Ро­ди­те­ли как мог­ли эко­но­ми­ли, Ариадна то­же ре­ши­ла не от­ста­вать. Для то­го что­бы доль­ше про­но­сить обувь, пе­ред по­хо­дом в лес она остав­ля­ла сан­да­лии под мо­сти­ком за око­ли­цей. В один из дней гря­нул гром и по­шел непро­гляд­ный ли­вень, туфли под­хва­ти­ло те­че­ни­ем и унес­ло в ре­ку. По­чти час она про­си­де­ла на бе­ре­гу в ожи­да­нии, что баш­мач­ки при­плы­вут к ней. Но чу­да не слу­чи­лось. При­шлось по­ку­пать но­вые.

О том времени Цве­та­е­ва пи­са­ла: «...ей то­же труд­но, хо­тя она не по­ни­ма­ет. Сп­лош­ные вед­ра и тряп­ки – как тут раз­ви­вать­ся? Един­ствен­ное раз­вле­че­ние – со­би­ра­ние хво­ро­ста. Я во­все не за те­атр и вы­став­ки – успе­ет! – я за дет­ство, то есть и за ра­дость: до­суг! Так она ни­че­го не успе­ва­ет: убор­ка, лав­ка, уг­ли, вед­ра, еда, уче­ние, хво­рост, сон. Мне ее жаль, по­то­му что она ис­клю­чи­тель­но бла­го­род­на, ни­ко­гда не роп­щет, все­гда ста­ра­ет­ся об­лег­чить и ра­ду­ет­ся ма­лей­ше­му пу­стя­ку. Изу­ми­тель­ная лег­кость

В ин­тер­на­те ее спро­си­ли, кто она и от­ку­да, ОНА ОТВЕТИЛА: «ЗВЕЗ­ДА! И С НЕБЕС! »

от­ка­за. Но это не для один­на­дца­ти лет, ибо к два­дца­ти озло­бит­ся лю­то. Дет­ство (уме­ние радоваться) невоз­врат­но...»

1 фев­ра­ля 1925 го­да у Ма­ри­ны и Се­ре­жи ро­дил­ся сын Геор­гий – Мур, как на­зы­ва­ли его до­маш­ние. Че­рез несколь­ко ме­ся­цев се- мья пе­ре­еха­ла во Фран­цию. Па­риж встре­тил их нера­дост­но, бед­но­стью и безыс­ход­но­стью. Се­мья по­се­ли­лась в эми­грант­ском квар­та­ле на окра­ине го­ро­да. Здесь рас­по­ла­га­лись ско­то­бой­ни. Не­бо мож­но бы­ло ви­деть толь­ко че­рез слой ко­по­ти, а за ок- ном круг­лые сут­ки гро­хо­та­ли гру­зо­вые ма­ши­ны. Убо­гие го­сти­нич­ные но­ме­ра бы­ли за­пол­не­ны рус­ски­ми, ита­льян­ца­ми, ал­жир­ца­ми. Мно­гие уми­ра­ли от го­ло­да и ис­то­ще­ния, кто-то сво­дил сче­ты с жиз­нью. Это бы­ла об­рат­ная сто­ро­на Па­ри­жа, его из­нан­ка. Буд­ни се­мьи во Фран­ции ма­ло чем от­ли­ча­лись от чеш­ских. Ма­ри­на ак­тив­но пи­са­ла, ино­гда ей уда­ва­лось про­ве­сти по­э­ти­че­ский ве­чер, Се­ре­жа учил­ся в Пра­ге, ре­дак­ти­ро­вал жур­на­лы. До­мом за­ни­ма­лась Аля. Уби­ра­ла, го­то­ви­ла, иг­ра­ла с ма­лень­ким бра­том. Под­ра­ба­ты­ва­ла – вя­за­ла на за­каз.

Вз­рос­ле­ние Ари­ад­ны про­хо­ди­ло тя­же­ло. Дочь, быв­шая в дет­стве двой­ни­ком ма­те­ри, неиз­беж­но от­ры­ва­лась от нее. В се­мье на­ча­лись ссо­ры, Ариадна от­ка­зы­ва­лась по­мо­гать по хо­зяй­ству, впа­да­ла в де­прес­сию, убе­га­ла из до­ма. Каж­дый был без ви­ны ви­но­ва­тым. С воз­рас­том она все боль­ше от­да­ля­лась от ма­те­ри и ста­но­ви­лась бли­же к от­цу. Од­на­жды в спо­ре с Ма­ри­ной она ска­за­ла: «Вы ни­ко­гда ни­че­го не сможете, Вы останетесь од­на». По­сле че­го по­лу­чи­ла первую и един­ствен­ную в жиз­ни по­ще­чи­ну. Она то­гда и не до­га­ды­ва­лась, что Ма­ри­на еще возь­мет свое и на­все­гда оста­нет­ся глав­ным че­ло­ве­ком в ее жиз­ни.

В Па­ри­же Аля учи­лась книж­ной гра­фи­ке в ху­до­же­ствен­ной шко­ле при Лув­ре. У ро­ди­те­лей хва­ти­ло де­нег толь­ко на опла­ту пер­во­го се­мест­ра, но Аля на­столь­ко по­ра­зи­ла пре­по­да­ва­те­лей сво­и­ми спо­соб­но­стя­ми и упор­ством, что ру­ко­вод­ством учи­ли­ща бы­ло при­ня­то ре­ше­ние про­длить обу­че­ние та­лант­ли­вой сту­дент­ки. Ри­со­ва­ни­ем она увле­ка­лась с ран­них лет, ко­гда еще жи­ла в Москве. В Че­хии она де­ла­ла на­брос­ки ри­сун­ков к по­э­ме ма­те­ри «Кры­со­лов» и к сво­им сказ­кам. По­ми­мо ри­со­ва­ния, в Па­ри­же Ариадна пи­са­ла ста­тьи и очер­ки, пе­ре­во­ди­ла для жур­на­лов «Рос­сия се­год-

«В спо­ре с Ма­ри­ной она ска­за­ла: «ВЫ НИ­КО­ГДА НИ­ЧЕ­ГО НЕ СМОЖЕТЕ, ВЫ ОСТАНЕТЕСЬ ОД­НА »

ня», «Фран­ция – СССР», «Для Вас», «Наш Со­юз». Несмот­ря на без­де­не­жье и без­ра­бо­ти­цу, Па­риж она лю­би­ла про­сто за то, что это бы­ло вре­мя ее юно­сти, и ка­за­лось, что все труд­но­сти ско­ро уй­дут, а впе­ре­ди бу­дет доб­рое бу­ду­щее.

В один из жур­на­лов Ари­ад­ну при­гла­си­ли по во­ле слу­чая. Как-то, воз­вра­ща­ясь из учи­ли­ща, она за­гля­ну­ла в цве­точ­ный ма­га­зин и встре­ти­ла там звезд немо­го ки­но Мэ­ри Пик­форд и Дугла­са Фэр­бенк­са. Не раз­ду­мы­вая, по­до­шла к ним и по­про­си­ла ав­то­граф. Фэр­бенкс по­да­рил ей бу­кет чер­ных роз. Жур­на­ли­сты дня­ми и но­ча­ми про­си­жи­ва­ли у по­соль­ства, где раз­ме­сти­лись ак­те­ры, и не мог­ли за­по­лу­чить ин­тер­вью или фо­то. При­бе­жав до­мой, Ариадна на­пи­са­ла пись­мо о сво­ей встре­че в од­ну из ре­дак­ций. Вско­ре ее при­гла­си­ли за го­но­ра­ром и пред­ло­жи­ли пи­сать даль­ше. В этот же день по до­ро­ге до­мой Аля встре­ти­ла Ша­ля­пи­на. Изоб­ра­жая фран­цу­жен­ку, за­го­во­ри­ла с ним и по­лу­чи­ла в по­да­рок пла­стин­ку с ав­то­гра­фом. За­мет­ку о пев­це она на­пи­са­ла пря­мо в ре­дак­ции.

Че­рез несколь­ко дней она уеха­ла от­ды­хать к по­дру­ге ма­те­ри в Фон­тен­бло и опять со­вер­шен­но слу­чай­но встре­ти­ла там быв­ше­го ис­пан­ско­го ко­ро­ля Аль­фон­со XIII. О чем сра­зу и на­пи­са­ла ре­дак­то­ру. Оце­нив не толь­ко ее слог, но и ве­зе­ние, ее при­гла­си­ли пи­сать за­мет­ки о пре­мье­рах и свет­ских ме­ро­при­я­ти­ях.

Сергей Эфрон жил мыс­лью о воз­вра­ще­нии в Рос­сию. Еще в 1924 го­ду он пи­сал сест­ре в Моск­ву: «В Пра­ге мне пло­хо. Жи­ву здесь, как под кол­па­ком. Из рус­ских знаю очень мно­гих, но ма­ло к ко­му тя­нет. А во­об­ще к лю­дям очень тя­нет. И в Рос­сию страш­но как тя­нет. Как ско­ро, ду­ма­ешь, мож­но мне бу­дет вер­нуть­ся? Не в смыс­ле без­опас­но­сти, а в смыс­ле мо­раль­ной воз­мож­но­сти? Я го­тов ждать еще два го­да. Бо­юсь, даль­ше сил не хватит...» Ариадна раз­де­ля­ла ча­я­ния от­ца о воз­вра­ще­нии в Рос­сию. В мар­те 1937 го­да, пе­ред тем как покинуть Фран­цию и вер­нуть­ся в Со­вет­ский Со­юз, она за­шла по­про­щать­ся с Ива­ном Бу­ни­ным, ко­то­рый ска­зал: «Ду­ра, ку­да ты едешь, те­бя сгно­ят в Си­би­ри!.. – а по­том до­ба­вил: – Ес­ли бы мне бы­ло столь­ко лет, сколь­ко те­бе, ес­ли бы­ло бы лет два­дцать пять, я бы то­же по­ехал! Пус­кай Си­бирь, пус­кай сгно­ят! За­то Рос­сия!» Она при­е­ха­ла в Моск­ву в День Па­риж­ской ком­му­ны. Го­род был укра­шен фла­га­ми, а из ре­про­дук­то­ров зву­ча­ла «Мар­се­лье­за». Она вос­тор­га­лась сто­ли­цей, все про­ис­хо­дя­щее ей ка­за­лось фан­та­сти­че­ским. Од­ну из стан­ций мет­ро она при­ня­ла за мав­зо­лей, а па­рад на Крас­ной пло­ща­ди стал на­сто­я­щим по­тря­се­ни­ем – фла­ги, ша­ры, транс­па­ран­ты, порт­ре­ты Ле-

ни­на и Ста­ли­на в пол­ный рост. Она по-дет­ски сле­по ве­ри­ла в со­вет­скую власть. И это бы­ло на­ча­ло са­мо­сто­я­тель­ной жиз­ни, к ко­то­рой так стре­ми­лась.

Ариадна бы­ла хо­ро­ша со­бой. Огром­ные «ве­не­ци­ан­ские гла­за», вы­со­кий рост, зо­ло­тые во­ло­сы, бе­с­ко­неч­ное оба­я­ние, юмор и лю­бовь к жиз­ни. Ее слож­но бы­ло не за­ме­тить. Од­на­жды в Па­ри­же она об­ра­ти­лась к по­ли­цей­ско­му: «Ме­сье, за мной идет ма­ньяк!» – и услы­ша­ла в от­вет: «О ма­де­му­а­зель, как я его по­ни­маю!» По­клон­ни­ков бы­ло мно­го. В по­езд­ке в Кис­ло­водск она по­лу­чи­ла пред­ло­же­ния ру­ки и серд­ца сра­зу от вось­ми лет­чи­ков, но все от­верг­ла. На ро­дине она встре­ти­ла свою един­ствен­ную лю­бовь – Са­му­и­ла Гу­ре­ви­ча, Му­лю. Их пер­вая встре­ча про­изо­шла в Охот­ном Ря­ду в фев­ра­ле 1938 го­да, ко­гда Аля с их об­щей зна- ко­мой шла в ки­но. По­том они вме­сте ра­бо­та­ли в жур­на­ле Revue de Moscou, ко­то­рый из­да­вал­ся на фран­цуз­ском язы­ке для за­гра­ни­цы. «Счаст­ли­вой я бы­ла – за всю свою жизнь – толь­ко в тот пе­ри­од... в Москве, имен­но в Москве и толь­ко в Москве – вспо­ми­на­ла спу­стя мно­го лет Ариадна Сер­ге­ев­на. – До это­го сча­стья я не зна­ла, по­сле это­го узна­ла несчастье». Она бы­ла мо­ло­да, кра­си­ва, она вер­ну­лась на Ро­ди­ну, она лю­би­ла, а впе­ре­ди бы­ла жизнь, ко­то­рая, ка­за­лось, обе­ща­ла так мно­го.

Са­му­ил Гу­ре­вич был на во­семь лет стар­ше Али. Его дет­ство про­шло в Аме­ри­ке, ку­да его ро­ди­те­ли эми­гри­ро­ва­ли до ре­во­лю­ции 1917 го­да. По воз­вра­ще­нии в Со­вет­ский Со­юз 15-лет­ним юно­шей Гу­ре­вич учил­ся вме­сте с сыном Троц­ко­го – Ль­вом Се­до­вым, что и опре­де­ли­ло всю его даль­ней­шую био­гра­фию. К встре­че с Ари­ад­ной он со­труд­ни­чал с НКВД и был же­нат. Но Алю, по сви­де­тель­ствам его дру­зей, он по-на­сто­я­ще­му по­лю­бил. Каж­дое утро на ра­бо­чем сто­ле ее ждал бу­кет све­жих цве- тов и за­пис­ка от Му­ли. Обе­дать они вме­сте хо­ди­ли в ма­лень­кий ре­сто­ран­чик неда­ле­ко от из­да­тель­ства, а ве­че­ром он про­во­жал ее на да­чу в Бол­ше­во. Это бы­ла за­кры­тая да­ча НКВД.

В то вре­мя в Моск­ву вер­нул­ся и Сергей Яко­вле­вич. Во вре­ме­на Граж­дан­ской вой­ны Эфрон ушел доб­ро­воль­цем в Бе­лую ар­мию, был участ­ни­ком «Ле­дя­но­го по­хо­да». Со вре­ме­нем он разо­ча­ро­вал­ся в иде­ях Бе­ло­го дви­же­ния и при­нял Ок­тябрь­скую ре­во­лю­цию. На­хо­дясь за гра­ни­цей, воз­гла­вил «Со­юз воз­вра­ще­ния на ро­ди­ну», ко­то­рый по­мо­гал вер­нуть­ся в Рос­сию быв­шим бе­ло­гвар­дей­цам. Стал со­труд­ни­чать с со­вет­ски­ми спец­служ­ба­ми. Боль­шую часть вер­нув­ших­ся жда­ли рас­стрел или ссыл­ка, но Эфрон ве­рил, что в род­ной стране он бу­дет в без­опас­но­сти. Осе­нью 1937 го­да он был вы­нуж­ден бе­жать в СССР в свя­зи с про­ва­лом груп­пы по устра­не­нию бег­ло­го со­вет­ско­го раз­вед­чи­ка Иг­на­тия Рейс­са. В сво­их вос­по­ми­на­ни­ях дочь пи­са­ла: «Вся даль­ней­шая жизнь мо­е­го от­ца и бы­ла об­рат­ным пу­тем – по шпа­лам – в Рос­сию, че­рез пре­пят­ствия, труд­но­сти, опас­но­сти и жерт­вы, ко­то­рым не бы­ло чис­ла, и вер­нул­ся он на Ро­ди­ну сыном ее, а не па­сын­ком».

В июне 1939 го­да в Рос­сию вер­ну­лись Ма­ри­на Ива­нов­на с Му­ром. Се­мья сно­ва бы­ла вме­сте. Все жи­ли на под­мос­ков­ной да­че. Гу­ре­вич на­ко­нец-то ре­шил­ся уй­ти из се­мьи, они с Алей сня­ли ком­на­ту. Жизнь на­ла­жи­ва­лась, но у судь­бы бы­ли свои пла­ны – в кон­це ав­гу­ста Алю аре­сто­ва­ли. Об этом дне Ариадна Сер­ге­ев­на на­пи­са­ла: «27 ав­гу­ста 1939 го­да ран­ним-ран­ним утром уво­зи­ла ме­ня эм­геб­еш­ная ма­ши­на из Бол­ше­во, в это утро в по­след­ний раз ви­де­ла я ма­му, па­пу, бра­та. Мно­гое, по­чти все в жиз­ни, ока­за­лось в то утро «в по­след­ний раз...»

«До это­го сча­стья я не зна­ла, ПО­СЛЕ ЭТО­ГО УЗНА­ЛА НЕСЧАСТЬЕ »

За что по­са­ди­ли Алю? В чем бы­ла ее ви­на? Она бы­ла до­че­рью сво­е­го от­ца, и это­го бы­ло до­ста­точ­но. Че­рез пол­то­ра ме­ся­ца с этой же да­чи за­бра­ли и са­мо­го Сер­гея Эфро­на. На Лу­бян­ке Ари­ад­ну жда­ли кон­вей­ер­ные до­про­сы, при ко­то­рых ей сут­ка­ми не да­ва­ли спать. Без одеж­ды, бо­сую ее са­жа­ли в кар­цер на ка­мен­ный пол. Че­рез несколь­ко дней ста­ли бить. В невме­ня­е­мом со­сто­я­нии она да­ла при­зна­тель­ные по­ка­за­ния в шпи­о­на­же, ко­то­рый са­ма при­ду­ма­ла. Что­бы не сой­ти с ума от гне­ту­щих мыс­лей, вме­сте с со­ка­мер­ни­ца­ми на Лу­бян­ке они учили на­изусть «Ев­ге­ния Оне­ги­на», чи­та­ли сти­хи, а еще Аля вя­за­ла... спич­ка­ми и нит­ка­ми из ста­рой ко­сын­ки, вя­за­ла и рас­пус­ка­ла. Те­перь Ариадна ста­ла древ­не­гре­че­ской Пе­не­ло­пой, ко­то­рая ве­ри­ла в воз­вра­ще­ние и в сво­е­го Одис­сея. Она рас­ска­зы­ва­ла смеш­ные ис­то­рии, изоб­ра­жа­ла над­зи­ра­тель­ниц, шу­ти­ла. Се­страм от­ца она в те ме­ся­цы пи­са­ла: «Я ведь еще очень веселая, род­ные мои, – узнав мно­го го­ря, я все рав­но не разучилась сме­ять­ся и да­же радоваться. И это мне по­мо­га­ет вы­ны­ри­вать из лю­бо­го убий­ствен­но­го на­стро­е­ния». До­про­сы про­дол­жа­лись де­сять ме­ся­цев. В июле 1940 го­да Ари­ад­ну Эфрон при­го­во­ри­ли к вось­ми го­дам ла­ге­рей. Ее от­пра­ви­ли в ссыл­ку на се­вер в Княж­по­гост. Она ра­бо­та­ла на ком­би­на­те, ши­ла одеж­ду для сол­дат, чи­ни­ла ши­не­ли, ко­то­рые вез­ли с фрон­та. Она вы­пол­ня­ла нор­му на две­сти про­цен­тов, бы­ла в чис­ле удар­ни­ков и все так же ве­ри­ла в со­вет­скую власть, в то, что ее арест – ошиб­ка, в этом раз­бе­рут­ся и ее оправ­да­ют. Му­ле она пи­са­ла: «Ко­гда мы вы­еха­ли по до­ро­ге, ко­то­рой еще два го­да то­му на­зад не бы­ло, из го­ро­да (Княж­по­гост), ко­то­ро­го еще недав­но не су­ще­ство­ва­ло, про­еха­ли сквозь тай­гу, цар­ство­вав­шую здесь ис­по­кон ве­ков, ко­гда за ка­ким-то по­во­ро­том воз­ник весь в ог­нях огром­ный кар­кас огром­но­го мо­ста че­рез огром­ную ле­дя­ную се­вер­ную ре­ку, мне ста­ло хо­ро­шо и воль­но на ду­ше. Мне труд­но вы­ра­зить это сло­ва­ми, но в раз­ма­хе стро­и­тель­ства и в этих ог­нях и в от­сту­па­ю­щей тай­ге я еще силь­нее по­чув­ство­ва­ла Моск­ву, Кремль, во­лю и ум во­ждя». Под­дер­жи­ва­ли Алю пись­ма от ма­те­ри, бра­та, Му­ли. Са­му­ил Гу­ре­вич пы­тал­ся до­бить­ся пе­ре­смот­ра ее де­ла, вы­сы­лал ей по­сыл­ки, день­ги, по­мо­гал Цве­та­е­вой с сыном и очень хо­тел при­е­хать к сво­ей лю­би­мой. Его пись­ма Аля все­гда но­си­ла с со­бой – бо­я­лась по­те­рять. В ла­ге­ре из пись­ма сест­ры

«Я ВЕДЬ ЕЩЕ ОЧЕНЬ ВЕСЕЛАЯ, РОД­НЫЕ МОИ, – УЗНАВ МНО­ГО ГО­РЯ, Я ВСЕ РАВ­НО НЕ РАЗУЧИЛАСЬ СМЕ­ЯТЬ­СЯ»

от­ца она узна­ла о смер­ти ма­те­ри. Че­рез два ме­ся­ца при­го­во­ри­ли к выс­шей ме­ре на­ка­за­ния от­ца. Ариадна не мог­ла по­ве­рить, что ро­ди­те­лей нет в жи­вых. И все­гда счи­та­ла, что, ес­ли бы бы­ла ря­дом с Ма­ри­ной, тра­ге­дия бы не про­изо­шла. «Вы пи­ши­те, что у вас слов нет. Нет их и у ме­ня. Толь­ко пер­вая боль, пер­вое го­ре в жиз­ни. Все осталь­ное – ерун­да. Все по­пра­ви­мо, кро­ме смер­ти», – пи­са­ла Ариадна сест­ре от­ца по­сле из­ве­стия о смер­ти ма­те­ри. Ру­ко­вод­ство ла­ге­ря пред­ло­жи­ло ей стать сту­кач­кой. Аля бы­ла пре­крас­ной рас­сказ­чи­цей, оба­я­тель­ной, на­чи­тан­ной и рас­по­ла­га­ла к се­бе – на это и был рас­чет. Она от­ка­за­лась. В ре­зуль­та­те ее от­пра­ви­ли в штраф­ной ла­герь на лесоповал. От неми­ну­е­мой смер­ти ее спас Му­ля. Он ру­ко­во­дил од­ним из от­де­лов ТАСС, но, ви­ди­мо, имел боль­шие свя­зи и смог по­хло­по­тать за Алю. При этом Гу­ре­вич вер­нул­ся к жене и вос­пи­ты­вал сы­на.

Ари­ад­ну пе­ре­ве­ли в Мор­до­вию, где она рас­пи­сы­ва­ла лож­ки. Ров­но че­рез во­семь лет по­сле аре­ста, 27 ав­гу­ста 1947 го­да, Ари­ад­ну Эфрон осво­бо­ди­ли. Че­рез несколь­ко дней ей долж­но бы­ло ис­пол­нить­ся 35 лет. Жить в Москве она не име­ла пра­ва. Ее опре­де­ли­ли в Ря­зань, где она по­се­ли­лась у сво­их дру­зей Гор­до­нов. Ра­бо­та­ла в об­ласт­ном ху­до­же­ствен­но-пе­да­го­ги­че­ском учи­ли­ще, пре­по­да­ва­ла гра­фи­ку. При­ез­жал Му­ля, несколь­ко раз ей уда­ва­лось при­е­хать к нему в Моск­ву. «Хвост» был все­гда. Спа­сал ее Му­ля, уво­зил из до­мов те­ти и дру­зей на сво­ей ма­шине. Но это уже бы­ли от­но­ше­ния дав­них дру­зей. Оста­ва­лось по­гру­зить­ся в ра­бо­ту. Сту­ден­ты ее лю­би­ли. Она на­ча­ла со­би­рать по зна­ко­мым биб­лио­те­ку учи­ли­ща, ко­то­рую уни­что­жи­ли во вре­мя вой­ны. И с пер­вых же дней воз­вра­ще­ния Аля ста­ла ис­кать лю­дей, ко­то­рые встре­ча­лись с ма­те­рью в по­след­ние ме­ся­цы ее жиз­ни.

Тем вре­ме­нем в учи­ли­ще на­ча­лись чист­ки. Уволь­ня­ли тех, кто от­бы­вал срок в ла­ге­рях, тех, кто был в немец­ком пле­ну, тех, кто не имел ди­пло­ма пе­да­го­га. Ари­ад­ну

Сер­ге­ев­ну от­пра­ви­ли на ра­бо­ту в кан­це­ля­рию. Но сво­их уче­ни­ков она бро­сить не мог­ла и пре­по­да­ва­ла во вне­уроч­ное вре­мя. В это же вре­мя Бо­рис Пастер­нак при­слал ей свой ро­ман «Док­тор Жи­ва­го». В от­вет она от­пра­ви­ла ему пись­мо-ре­цен­зию. По сей день в ли­те­ра­тур­ном ми­ре счи­та­ет­ся, что это бы­ла луч­шая ре­цен­зия на эту кни­гу. У Али по­яви­лась меч­та про­ил­лю­стри­ро­вать ро­ман, но мечте не суж­де­но бы­ло сбыть­ся. Воль­ный 1948 год под­хо­дил к кон­цу. В фев­ра­ле Ари­адне при­снил­ся сон, в ко­то­ром мать пре­ду­пре­жда­ла, что че­рез несколь­ко дней за ней при­дут. На­чи­на­лось вре­мя аре­стов тех, кто уже от­си­дел. В ука­зан­ную ма­те­рью да­ту за ней при­шли, и это уже был не сон.

Ари­ад­ну Сер­ге­ев­ну от­пра­ви­ли на веч­ное по­се­ле­ние на бе­ре­га Ени­сея в се­ло Ту­ру­ханск. В этот раз на­деж­ды на воз­вра­ще­ние не бы­ло. Из род­ных оста­лись сест­ры от­ца в Москве, сест­ра Ма­ри­ны – Ана­ста­сия, ко­то­рая то­же от­бы­ва­ла срок в ла­ге­рях. Бра­та Геор­гия Эфро­на не бы­ло в жи­вых, он по- гиб на фрон­те в Ве­ли­кую Оте­че­ствен­ную. И был Бо­рис Лео­ни­до­вич Пастер­нак, ко­то­рый сна­ча­ла мно­го лет под­дер­жи­вал Цве­та­е­ву, а по­сле ее смер­ти – дочь. Пись­ма мос­ков­ских те­ток и его оста­ва­лись для Али един­ствен­ной от­ра­дой.

На по­се­ле­нии она устро­и­лась на ра­бо­ту в шко­лу убор­щи­цей. По­ми­мо мы­тья по­лов при­хо­ди­лось бе­лить по­тол­ки, кра­сить сте­ны и пар­ты, в лет­ние ме­ся­цы ко­сить се­но за несколь­ко ки­ло­мет­ров от Ту­ру­хан­ска. Поз­же она ра­бо­та­ла ху­дож­ни­ком-офор­ми­те­лем в мест­ном Доме куль­ту­ры, пы­та­лась вну­шить лю­дям лю­бовь к ис­кус­ству в этом да­ле­ком глу­хом краю. Жи­ла вдво­ем с подругой у хо­зяй­ки в «ле­дя­ном до­ми­ке Ан­ны Ио­ан­нов­ны», как они на­зы­ва­ли эту хи­бар­ку. Хо­лод­но бы­ло так, что за ночь оде­я­ла при­мер­за­ли к сте­нам. Как толь­ко по­яви­лась воз­мож­ность, вдво­ем они ку­пи­ли в склад­чи­ну до­мик. С день­га­ми Але по­мог Пастер­нак.

О сво­ем но­вом жи­ли­ще Ариадна Сер­ге­ев­на го­во­ри­ла: «Это кро­хот­ный до­мик на са­мом

бе­ре­гу Ени­сея, ком­нат­ка и ма­лень­кая ку­хонь­ка, три окош­ка, на юг, на во­сток и за­пад. Ого­род в три гряд­ки и три елоч­ки... та­ким об­ра­зом я, в луч­ших усло­ви­ях ни­ко­гда не имев­шая недви­жи­мо­го иму­ще­ства, вдруг здесь, на Се­ве­ре, ста­ла ес­ли не вполне до­мо­вла­де­ли­цей, то хоть со­вла­де­ли­цей. Впро­чем, в недви­жи­мо­сти это­го жи­ли­ща я не вполне уве­ре­на, так как оно до­воль­но близ­ко от ре­ки и при боль­шом раз­ли­ве, по­жа­луй, мо­жет пре­вра­тить­ся в дви­жи­мое иму­ще­ство. Но до раз­ли­ва еще це­лый год, и по­ка я вполне счаст­ли­ва, что мо­гу жить без со­се­дей, без хо­зя­ев и то­му по­доб­ных со­гля­да­та­ев...»

В фев­ра­ле 1953 го­да в га­зе­те сре­ди фа­ми­лий «шпи­о­нов», «ди­вер­сан­тов» и «вра­гов на­ро­да» Аля уви­де­ла имя Са­му­и­ла Гу­ре­ви­ча. От ужа­са она не мог­ла по­ше­ве­лить­ся и вздох­нуть. Му­ля – ее «пер­вый и по­след­ний муж», как она все­гда го­во­ри­ла. Хо­дит ли он по зем­ле или те­перь уже тра­ва вы­ше его? Ни­точ­ку, ко­то­рая свя­зы­ва­ла ее с Моск­вой и той жиз­нью, где бы­ли все вме­сте – ро­ди­те­ли, брат, – бес­по­щад­но об­ры­ва­ли. Она не зна­ла точ­но, что с ним, но по­ни­ма­ла, что встре­тить­ся им уже не суж­де­но. Му­лю рас­стре­ля­ли в 1951 го­ду, об­ви­нив в троц­киз­ме и ра­бо­те на аме­ри­кан­скую раз­вед­ку. В пись­ме к тет­ке Ели­за­ве­те Яко­влевне Эфрон она на­пи­са­ла: «Обо всем, что я переживала, переживаю и бу­ду пе­ре­жи­вать в свя­зи с этим, распространяться нече­го, в та­ких слу­ча­ях по­мо­га­ет толь­ко ре­ли­гия, а я че­ло­век ну со­вер­шен­но неве­ру­ю­щий!» В мар­те 1953 го­да умер Ста­лин. Спу­стя несколь­ко ме­ся­цев по Москве по­полз­ли слу­хи, что и Бе­рии боль­ше нет. Аля от­пра­ви­ла пись­мо на имя Ге­не­раль­но­го про­ку­ро­ра о пе­ре­смот­ре сво­е­го де­ла. Опре­де­ле­ни­ем от 19 фев­ра­ля 1955 го­да де­ла в от­но­ше­нии Ари­ад­ны Эфрон бы­ли пре­кра­ще­ны в свя­зи с от­сут­стви­ем со­ста­ва пре­ступ­ле­ния. У нее от­ня­ли шест­на­дцать лет. Из всей се­мьи оста­лась она од­на.

«ОБО ВСЕМ, ЧТО Я ПЕРЕЖИВАЛА, ПЕРЕЖИВАЮ И БУ­ДУ ПЕ­РЕ­ЖИ­ВАТЬ, РАСПРОСТРАНЯТЬСЯ НЕЧЕ­ГО»

МА­РИ­НА ЦВЕ­ТА­Е­ВА И СЕРГЕЙ ЭФРОН С АЛЕЙ в Кок­те­бе­ле. «Они встре­ти­лись – сем­на­дца­ти­лет­ний и во­сем­на­дца­ти­лет­няя – 5 мая 1911 го­да на пу­стын­ном, усе­ян­ном мел­кой галь­кой кок­те­бель­ском, во­ло­шин­ском бе­ре­гу», – вспо­ми­на­ла Ариадна. 1916 год.

АРИАДНА с ма­мой. «Ма­ри­ни­но вли­я­ние на ме­ня, ма­лень­кую, бы­ло огром­но, ни­кем и ни­чем не пе­ре­би­ва­е­мое и – все­гда в зе­ни­те». Москва. 1916 год.

АРИАДНА ЭФРОН с млад­шей сест­рой Ири­ной (сле­ва). Москва. 1919 год.

АРИАДНА ЭФРОН (в цен­тре) с дво­ю­род­ны­ми бра­том Ан­дре­ем Тру­ха­че­вым (сыном Ана­ста­сии Цве­та­е­вой) и его сест­рой Ири­ной (сле­ва). Москва. 1921–1922 го­ды. «ГО­РЫ? ХОЛМЫ? МУ­ЗЫ­КА? – пи­са­ла Цве­та­е­ва. – Едем в Че­хию!» Ариадна в чеш­ской де­ревне Мо­кро­п­сы Доль­ние. 1920-е го­ды.

«И ПО­ХО­ЖА НА МЕ­НЯ, и не – по­хо­жа. По­хо­жа стра­стью к сло­ву, жиз­нью в нем.., не по­хо­жа – гар­мо­нич­но­стью, да­же идил­лич­но­стью все­го су­ще­ства...» – так опи­сы­ва­ла дочь Ма­ри­на Цве­та­е­ва. Че­хия. 1924 год.

« АЛЯ – це­ли­ком в жен­скую ли­нию эфро­нов­ской се­мьи», – пи­са­ла Цве­та­е­ва. На фо­то Аля (сле­ва) с от­цом и подругой, до­че­рью ос­но­ва­те­ля и од­но­го из ли­де­ров пар­тии эсе­ров Вик­то­ра Чер­но­ва, то­же Ари­ад­ной. Че­хия. 1925 год.

С БРА­ТОМ Му­ром. «Я ра­да, что у ме­ня брат, а не сест­ра, брат как-то на­деж­нее, – го­во­ри­ла Аля, ко­гда в се­мье по­явил­ся Мур. – Он счаст­ли­вый, так как ро­дил­ся в вос­кре­се­нье и всю жизнь бу­дет по­ни­мать язык зве­рей и птиц и на­хо­дить кла­ды...» Фран­ция. 1928 год.

«МУР БЫЛ ОЧЕНЬ УМЕН, – вспо­ми­на­ла Ариадна, – очень кра­сив, сдер­жан, оди­нок, го­рек; с боль­шим чув­ством юмо­ра, но неве­сел. «Ве­се­лым» – не был да­же в ран­нем дет­стве». На фо­то: Ариадна и Мур Эфро­ны, Ве­ра Ан­дре­ева, Ве­ра Сув­чин­ская, Бо­рис Лос­ский, Ни­ко­лай Алек­се­ев (в оч­ках и бе­лом бе­ре­те). Фран­ция. Ле­то 1928 го­да.

ДЕ­ВОЧ­КА С «ВЕНЕЦИАНСКИМИ ГЛА­ЗА­МИ», Ариадна Эфрон во Фран­ции. 1927–1928 го­ды.

АРИАДНА (спра­ва) с подругой На­та­льей Зай­це­вой, до­че­рью пи­са­те­ля Бо­ри­са Зай­це­ва. Фран­ция. 1930-е го­ды.

«ПА­ПА БЫЛ ТА­КОЙ ДОБРЫЙ и та­кой «луч­ше всех», что я ре­ши­ла вый­ти за­муж толь­ко за него, ко­гда вы­рас­ту». Ариадна с Сер­ге­ем Эфро­ном. Фран­ция. 1930-е го­ды.

«И ЖЕЛЕЗНЫЕ ПРОХОДЯТ ЗИМЫ, / И чу­дес­ные проходят вес­ны / Над мо­ею жиз­нью нелю­би­мой, / Над чу­жой зем­лей. Над чуж­би­ною» – так в 1950 го­ду Ариадна Эфрон опи­са­ла вре­мя, про­ве­ден­ное в за­клю­че­нии.

В РЯЗАНИ Ариадна Сер­ге­ев­на пре­по­да­ва­ла гра­фи­ку в ху­до­же­ствен­но­пе­да­го­ги­че­ском учи­ли­ще. 1948 год.

АРИАДНА ЭФРОН сре­ди за­клю­чен­ных ма­сте­ров-ло­жеч­ни­ков. Сни­мок сде­лан в ла­ге­ре для стен­га­зе­ты. Потьма. Мор­до­вия. 1946 год.

На­ча­ло 1950-х го­дов.

«МНО­ГО И ПО-ПРЕЖНЕМУ БЕСТОЛКОВО РАБОТАЮ – т.е. пи­шу ло­зун­ги, ко­то­рые пе­ре­сти­ры­ва­ют­ся, – пи­са­ла Ариадна, – ре­кла­мы, ко­то­рые вновь и вновь за­бе­ли­ва­ют­ся, де­ко­ра­ции, ко­то­рые пе­ре­кра­ши­ва­ют­ся и пе­ре­стра­и­ва­ют­ся, и т.д.» В Доме куль­ту­ры в Ту­ру­хан­ске.

АРИАДНА ЭФРОН на бор­ту теп­ло­хо­да «Алек­сандр Мат­ро­сов» в по­езд­ке по ме­стам сво­ей ссыл­ки на Ени­сее. Ариадна пи­са­ла: «...Так или ина­че каж­дый из нас ду­мал о ми­фи­че­ском «воз­вра­ще­нии» в некое ми­фи­че­ское «до­мой», а зна­чит, к до­аре­сто­ван­но­му, до­во­ен­но­му са­мо­му се­бе». 1965 год.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.