ГА­ЛИ­НА УЛА­НО­ВА

Gala Biography - - ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЛЮБВИ -

в од­ной из са­мых удач­ных своих ро­лей: Жи­зель в од­но­имен­ном ба­ле­те Адоль­фа Ада­на. Ба­ле­ри­на го­во­ри­ла об этой сво­ей ро­ли: «Это ведь не толь­ко ро­ман­ти­че­ская исто­рия о люб­ви про­стой де­вуш­ки к гра­фу, это те­ма са­мо­по­жерт­во­ва­ния и пре­да­тель­ства, и невоз­мож­но­сти пе­ре­жить его».

так на­дол­го ото­рва­ла от са­мо­го се­бя и от тво­их дел, бу­ду те­перь знать и боль­ше трех дней те­бе не на­до­едать...»

Вес­ной Га­ли­на за­бе­ре­ме­не­ла. Подруги вспо­ми­на­ли, что Ула­но­ва, так же по­кор­но и при­выч­но, как и все ба­ле­ри­ны, де­лав­шая абор­ты, это­го ре­бен­ка очень хо­те­ла со­хра­нить, не ре­ша­лась ска­зать ма­те­ри и Рад­ло­ву, воз­мож­но – ле­ле­я­ла на­деж­ду, что на этот раз все бу­дет ина­че… Она ви­де­ла, как Рад­лов лю­бит свою дочь. Но вслед за пер­вы­ми при­зна­ка­ми бе­ре­мен­но­сти по­яви­лась сла­бость, Ула­но­вой ста­ло труд­но тан­це­вать. На­до бы­ло «ре­шать про­бле­му». А Ни­ко­лай так и не ска­зал тех слов, о ко­то­рых Га­ли­на меч­та­ла. Не пред­ло­жил ей оста­вить ре­бен­ка, не пред­ло­жил со­еди­нить судь­бы. 25 мая 1939 го­да, ко­гда все бы­ло уже по­за­ди, Га­ли­на пи­са­ла Ни­ко­лаю из боль­ни­цы: «Се­год­ня пер­вый день, как я вста­ла с кро­ва­ти, и го­ло­ва кру­жит­ся. К ве­че­ру ста­ло луч­ше, и я сей­час си­жу на сту­ле за сто­лом в сво­ей па­ла­те. Оче­вид­но, зав­тра ме­ня от­пу­стят до­мой с тем, что­бы я до­ма несколь­ко дней по­ле­жа­ла. Тан­це­вать за­пре­ти­ли в те­че­ние ме­ся­ца, так что я свой се­зон по­гу­би­ла. Се­год­ня ров­но ме­сяц, как я се­бя сквер­но по­чув­ство­ва­ла... Стран­но, что у ме­ня оста­лось страш­ное от­вра­ще­ние ко все­му, что бы­ло свя­за­но с этим мо­им боль­ным со­сто­я­ни­ем. Я да­же не хо­чу до­мой, мне про­тив­ны мои ком­на­ты, про­ти­вен мой ха­лат, моя кро­вать – все то, что вспо­ми­на­ет­ся с этим страш­ным, необъ­яс­ни­мым со­сто­я­ни­ем. Как-то я и о те­бе ста­ра­юсь вспо­ми­нать без это­го страш­но­го ро­по­та, как буд­то бы те­бя это не ка­са­ет­ся, как буд­то бы ты дру­гой че­ло­век, и это мне ста­но­вит­ся страш­но, до че­го мне все про­тив­но». «Страш­ный ро­пот» все же взмы­вал вол­ной в ее ду­ше. Преж­ней без­мер­ной люб­ви, ког- да она улы­ба­лась от сча­стья при упо­ми­на­нии его име­ни, уже не бы­ло. И все же Га­ли­на Ула­но­ва не пе­ре­ста­ва­ла лю­бить Ни­ко­лая Рад­ло­ва.

Ула­но­ва по­ни­ма­ла, что ее лю­бовь – срод­ни бо­лез­ни: ко­гда Рад­лов уез­жал на­дол­го, она за­бо­ле­ва­ла, сла­бе­ла, чув­ство­ва­ла ком в гор­ле, не мог­ла под­нять­ся с по­сте­ли. Она сама срав­ни­ва­ла свое со­сто­я­ние с тем, что ис­пы­ты­вал су­ма­сшед­ший влюб­лен­ный из рас­ска­за Сте­фа­на Цвей­га «Амок». Она все по­ни­ма­ла, но не мог­ла од­но­го – пре­кра­тить лю­бить. В от­ча­я­нии она пи­са­ла ему: «Вы спра­ши­ва­е­те, что Вам де­лать? Вы де­ла­ли все, ска­за­ли мне прав­ду, Вы ду­ма­е­те, я ее не зна­ла? Нет, я зна­ла и бо­я­лась ду­мать о ней, ина­че не мог­ло и быть, но как боль­но, что мое пер­вое на­сто­я­щее чув­ство ме­ня имен­но так встре­ча­ет. Что же де­лать мне? Вот это дей­стви­тель­но ту­пик. По Ва­шим сло­вам мне нуж­но, вер­нее, Вам нуж­но, что­бы я все за­бы­ла, за­бы­ла Вас, за­бы­ла свою лю­бовь... Я не мо­гу се­бя так ло­мать, у ме­ня не хва­тит ни­ка­ких сил, вна­ча­ле му­чить­ся от люб­ви, а те­перь эту лю­бовь про­гнать и вы­ки­нуть со­всем в пу­сто­ту. Я не мо­гу все это де­лать, это свы­ше че­ло­ве­че­ских сил. Ес­ли Вам так му­чи­тель­но со­зна­ние, что Вы не мо­же­те мне дать сча­стье, то неуже­ли все му­че­ния прой­дут, ко­гда Вы узна­е­те, что я раз­люб­лю Вас? Неуже­ли это­го Вам бу­дет до­ста­точ­но, что­бы убить свою лю­бовь? Вам бу­дет все рав­но, ка­ки­ми спо­со­ба­ми я бу­ду вы­ры­вать из се­бя мою лю­бовь. Что Вы хо­ти­те от ме­ня, на­пи­ши­те пря­мо. Я ма­ло по­ни­маю, по­лу­чив та­кое пись­мо. Хо­ти­те ли Вы, что­бы я не су­ще­ство­ва­ла, или хо­ти­те иметь мою лю­бовь хо­тя бы в пись­мах, ес­ли встре­чи не мо­гут быть, или ес­ли они бу­дут, то несколь­ко ча­сов в ме­сяц, что Вас боль­ше устра­и­ва­ет. Что Вам нуж­но

от ме­ня, я от­да­ла Вам всю се­бя, я го­то­ва на все му­че­ния, толь­ко бы Вы не раз­лю­би­ли ме­ня, я ни­че­го не мо­гу, я не спо­соб­на ни­че­го сей­час пред­при­ни­мать, я за эти два дня так из­му­чи­лась, что все мыс­ли вы­ле­та­ют из го­ло­вы, и я пло­хо по­ни­маю. По­лу­чил бы кто-ни­будь дру­гой та­кое пись­мо, как я се­год­ня, Вам бы, оче­вид­но, не от­ве­ти­ли со­всем, а я или глу­па, или так силь­но люб­лю, что пи­шу и еще про­шу люб­ви от Вас. На­вер­ное, Вы ско­ро мне при­шле­те пись­мо с прось­бой не пи­сать, и мои пись­ма бу­де­те уни­что­жать, ну, что де­лать, я ни­че­го не мо­гу, луч­ше му­чить­ся с лю­бо­вью, чем без нее... Вы спра­ши­ва­е­те, что Вам де­лать, и я то­же Вас, и мы оба бо­им­ся от­ве­та друг дру­га. Вы спра­ши­ва­е­те, сто­ит ли несколь­ко ча­сов всех на­ших му­че­ний, я ду­маю, что я лег­че пе­ре­жи­ву еще несколь­ко му­че­ний бо­лее же­сто­ких за толь­ко со­зна­ние то­го, что опять я смо­гу уви­деть Вас и быть с Ва­ми, для это­го сто­ит жить, для это­го сто­ит му­чить­ся, это и есть на­сто­я­щая лю­бовь. Не бывает люб­ви без мученья, это все не на­сто­я­щее, что так ра­дост­но и без тру­да да­ет­ся. Вы толь­ко пред­ставь­те се­бе, ка­ки­ми мо­гут быть эти несколь­ко ча­сов, мож­но уме­реть от сча­стья, ис­пы­тав их. Я не мо­гу все это по­те­рять и сама все это за­топ­тать. Я хо­чу лю­бить так, как я люб­лю. Я вам не бу­ду пи­сать о своих му­че­ни­ях, я не бу­ду де­лать Вам непри­ят­но­сти, толь­ко не от­го­няй­те ме­ня от се­бя, я хо­чу бро­сить­ся к Ва­шим но­гам и по­вто­рять без кон­ца, как я Вас безум­но люб­лю. Я все по­ня­ла, что Ва­ше пись­мо бы­ло пер­вой по­пыт­кой от­толк­нуть ме­ня, но я про­пус­каю это ми­мо ушей, оче­вид­но, я по­лу­чу бо­лее опре­де­лен­ное Ва­ше ре­ше­ние и то­гда мне при­дет­ся со­знать­ся са­мой се­бе, и са­мо­лю­бие вста­нет на пер­вый план, а вдруг оно и то­гда не вста­нет, и лю­бовь все же по­бе­дит, что же мне то­гда де­лать?» Разо­рвать их от­но­ше­ния ре­шил­ся Рад­лов. Он слиш­ком устал от все­го: от тя­же­лых раз­го­во­ров, от ее стра­да­ний, от пи­сем, от чув­ства ви­ны. И да­же от стра­сти.

Ко­гда Ни­ко­лай за­явил, что все кон­че­но, раз и на­все­гда, без­воз­врат­но кон­че­но, что бес­по­лез­но пи­сать, что от­вет­ных пи­сем не бу­дет, что он ста­нет из­бе­гать встреч, что­бы не му­чить ее и не му­чить­ся са­мо­му, – Га­ли­на впа­ла в тя­же­лей­шую де­прес­сию. Она не мог­ла есть. Не мог­ла го­во­рить. Хо­те­ла уй­ти из те­ат­ра, по­то­му что у нее не бы­ло сил не то что тан­це­вать, а про­сто встать с по­сте­ли, дви­гать­ся, жить. И ко­неч­но, со­вер­шен­но не хо­те­ла тан­це­вать пар­тию Джу­льет­ты в но­вом ба­ле­те – или ка­кую бы то ни бы­ло еще пар­тию.

Лео­нид Лав­ров­ский с тру­дом уго­во­рил ее, со­блаз­нил шекс­пи­ров­ским сю­же­том, бро­сил вы­зов ее ма­стер­ству – тан­це­вать под все­ми об­ру­ган­ную, «нетан­це­валь­ную» му­зы­ку Про­ко­фье­ва! Ни­кто не знал, ка­кие чув­ства Ула­но­ва вло­жи­ла в роль Джу­льет­ты. И ко­го бы она ни тан­це­ва­ла до или по­сле, ка­ки­ми бы звезд­ны­ми ни бы­ли ее об­ра­зы в «Шо­пе­ни­ане» и «Жи­зе­ли», в «Ле­бе­ди­ном озе­ре» и «Зо­луш­ке», в «Бах­чи­са­рай­ском фон­тане» и в «Крас­ном ма­ке», все рав­но ба­лет «Ро­мео и Джу­льет­та» за­ни­мал осо­бен­ное ме­сто в ее жиз­ни. Не из-за его успе­ха, хо­тя спек­такль был удо­сто­ен Ста­лин­ской пре­мии. Из-за то­го лич­но­го, что она это­му ба­ле­ту от­да­ла – и в нем оста­ви­ла…

Не бы­ло зри­те­ля, ко­то­ро­го не по­тряс бы неисто­вый, от­ча­ян­ный, ка­жет­ся – с зри­мо вы­пры­ги­ва­ю­щим из гру­ди серд­цем! – бег Ула­но­вой по сцене, ко­гда ее Джу­льет­та бе­жит к пад­ре Ло­рен­цо: Ро­мео в из­гна­нии, ро-

ди­те­ли зав­тра хо­тят вы­дать ее за­муж за Па­ри­са, а она об­вен­ча­на с Ро­мео, она на гра­ни безу­мия и по­ги­бе­ли… И этот бег то­же был вдох­нов­лен чув­ством Га­ли­ны к Ни­ко­лаю. Она вспо­ми­на­ла: «Ле­то, двух­этаж­ный дом на бе­ре­гу Се­ли­ге­ра, му­чи­тель­ный, взвол­но­ван­ный раз­го­вор, и вдруг по­рыв про­те­ста, бо­ли и гне­ва сры­ва­ет ме­ня с ме­ста, я стре­ми­тель­но, не пом­ня се­бя, бе­гу вниз по лест­ни­це, по­том к озе­ру и при­хо­жу в се­бя, толь­ко по­чув­ство­вав хо­лод во­ды, в ко­то­рую во­шла с раз­бе­гу. Нет, я не ду­ма­ла, не хо­те­ла уто­нуть, про­сто бе­жа­ла, сама не зная, ку­да и за­чем». Ула­но­ва от­да­ла Джу­льет­те все, все свои чув­ства, всю лю­бовь, но глав­ное – всю боль. Иг­рая сце­ну в скле­пе, где Ро­мео го­рю­ет над яко­бы умер­шей Джу- льет­той, Ула­но­ва так без­упреч­но хо­лод­на и непо­движ­на, так без­раз­лич­на к его скор­би, как мо­жет быть толь­ко дей­стви­тель­но умер­шая… А ко­гда при­хо­дит ее че­ред, про­бу­див­шись, уви­деть мерт­во­го воз­люб­лен­но­го и из­лить над ним свою скорбь, Джу­льет­та–ула­но­ва бьет­ся, как ба­боч­ка с опа­лен­ны­ми кры­лья­ми, тре­пе­щет и ре­ша­ет рас­стать­ся с жиз­нью ку­да бы­ст­рее, чем до то­го – Ро­мео. Для нее все кон­че­но. Ро­мео мертв. Она спе­шит его опла­кать и прон­зить кин­жа­лом свое, став­шее ненуж­ным, лю­бя­щее серд­це. И все. По­кой. Веч­ный по­кой… В ре­аль­ной жиз­ни Га­ли­на Ула­но­ва вес­ной 1941 го­да вы­шла за­муж за вы­да­ю­ще­го­ся ре­жис­се­ра Юрия За­вад­ско­го. Стар­ше Га­ли­ны на шест­на­дцать лет, он был

дав­но влюб­лен в нее – или, быть мо­жет, в ее об­ра­зы на сцене? – впро­чем, ее са­му он то­же по­лю­бил так силь­но, что, да­же ко­гда они раз­ве­лись, За­вад­ский про­дол­жал пи­сать ей неж­ней­шие пись­ма, он за­бо­тил­ся о ней, ес­ли она в этом нуж­да­лась… «Я офи­ци­аль­но ни за кем за­му­жем не бы­ла. Бы­ли от­но­ше­ния, но един­ствен­ная бы­ла за­пись – с Юри­ем Алек­сан­дро­ви­чем», – рас­ска­зы­ва­ла Га­ли­на Сер­ге­ев­на в од­ном из позд­них ин­тер­вью.

Вый­ти за­муж офи­ци­аль­но, рас­пи­сать­ся – ей бы­ло это необ­хо­ди­мо имен­но то­гда, в 1940 го­ду, ко­гда она чув­ство­ва­ла се­бя лод­кой, ото­рвав­шей­ся от при­ча­ла, кру­тя­щей­ся в бур­ной во­де. Ей необ­хо­дим был при­чал, и За­вад­ский смог стать та­ким при­ча­лом. От За­вад­ско­го она ушла сама, ко­гда уста­ла от его неуме­рен­ной, как ей ка­за­лось, эмо­ци­о­наль­но­сти. По­том у нее бы­ло еще двое му­жей-со­жи­те­лей: ак­тер и ре­жис­сер Иван Бер­се­нев, ху­дож­ник Ва­дим Рын­дин. От всех Га­ли­на ухо­ди­ла – сама, пер­вая. Толь­ко один раз в жиз­ни муж­чи­на ее бро­сил. Га­ли­на ни сло­вом не по­мя­ну­ла Рад­ло- ва, да­же ко­гда в 1942 го­ду, на­хо­дясь в Ал­маА­те, в эва­ку­а­ции, она узна­ла, что Ни­ко­лай Эр­не­сто­вич умер в Москве. Что чув­ство­ва­ла она в глу­бине ду­ши – ни­кто не знал. Внешне ка­за­лось, что это со­бы­тие не про­из­ве­ло на нее ни­ка­ко­го впе­чат­ле­ния. Ро­мео умер, Джу­льет­та его опла­ка­ла, все уже слу­чи­лось – на сцене, дву­мя го­да­ми рань­ше, во вре­мя пре­мье­ры «Ро­мео и Джу­льет­ты». Га­ли­на то­гда ис­це­ли­лась и от сво­ей де­прес­сии, и от люб­ви. Все бы­ло кон­че­но – то­гда, на сцене, ко­гда ее Джу­льет­та упа­ла на те­ло воз­люб­лен­но­го, раз­бро­сав ру­ки в сто­ро­ны, как уми­ра­ю­щий ле­бедь – кры­лья… Это бы­ло кра­си­во, это бы­ло тра­гич­но. Это ста­ло ча­стью про­шло­го. Рад­ло­ва для нее боль­ше не су­ще­ство­ва­ло. Она уни­что­жи­ла его пись­ма. Зна­ла ли она, что Рад­лов ее пись­ма со­хра­нил? Да­же ес­ли бы зна­ла – это вряд ли бы име­ло для нее зна­че­ние. Ведь все бы­ло кон­че­но по-на­сто­я­ще­му, как мо­жет быть толь­ко у ге­ни­аль­ной ак­три­сы, спо­соб­ной про­иг­рать и пе­ре­жить кон­чи­ну воз­люб­лен­но­го и свою соб­ствен­ную смерть. А по­том воз­ро­дить­ся – к но­вой ро­ли.

ав­то­шарж. Ко­нец 1930-х го­дов.

НИ­КО­ЛАЙ РАД­ЛОВ,

ГА­ЛИ­НА СЕР­ГЕ­ЕВ­НА ушла со сце­ны в 1962 го­ду, но до кон­ца жиз­ни про­дол­жа­ла ра­бо­тать в Боль­шом пе­да­го­гом-ре­пе­ти­то­ром. Она умер­ла 21 мар­та 1998 го­да.

ВО ВРЕ­МЯ ВОЙ­НЫ Ни­ко­лай Рад­лов от­ка­зал­ся от эва­ку­а­ции, ра­бо­тал в «Ок­нах ТАСС». В ян­ва­ре 1942 го­да он был тя­же­ло ра­нен во вре­мя бом­беж­ки, но про­дол­жал ра­бо­тать: его по­след­ний пла­кат вы­шел 1 ок­тяб­ря 1942 го­да, а 29 де­каб­ря Рад­лов скон­чал­ся.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.