Рус­ская грусть и ис­крен­ность

Izvestia - - ПЕРВАЯ СТРАНИЦА - Ре­жис­сер Люк Пер­се­валь Мне­ние ав­то­ра мо­жет не сов­па­дать с по­зи­ци­ей ре­дак­ции

Ре­жис­сер Люк Пер­се­валь — о свя­зях ев­ро­пей­ско­го те­ат­ра с на­шей стра­ной

ВСанкт-Пе­тер­бур­ге стар­ту­ет VI меж­ду­на­род­ный куль­тур­ный фо­рум, в рам­ках ко­то­ро­го мне пред­ло­жи­ли при­нять уча­стие в ра­бо­те сек­ции «Те­атр». Я дам ма­стер-класс и при­му уча­стие в круг­лом сто­ле те­ат­раль­ных прак­ти­ков.

Это уже не пер­вый раз, ко­гда я при­ез­жаю в Рос­сию. Мои свя­зи с Рос­си­ей на­ча­лись в 2005 го­ду, ко­гда на пе­тер­бург­ском фе­сти­ва­ле «Бал­тий­ский дом» был по­ка­зан мой мюн­хен­ский спек­такль «Отел­ло». Что же я узнал о куль­ту­ре ва­шей стра­ны за эти го­ды? Чем она ста­ла для меня?

На­чать при­дет­ся из­да­ле­ка. Я ро­дил­ся в 1957 го­ду в Бель­гии, в той ее ча­сти, ко­то­рая на­зы­ва­ет­ся Фланд­ри­ей. Там го­во­рят на фла­манд­ском язы­ке, ко­то­рый дол­го не при­зна­вал­ся как от­дель­ный язык, счи­тал­ся диа­лек­том. Гол­ланд­ский и фла­манд­ский, во мно­гом схо­жие, раз­ли­ча­ют­ся при­мер­но так же, как ир­ланд­ский и ан­глий­ский. И ко­гда я впер­вые уви­дел в На­ци­о­наль­ном те­ат­ре Ант­вер­пе­на спек­такль по че­хов­ской пье­се в гол­ланд­ском пе­ре­во­де, для мо­е­го фла­манд­ско­го уха этот текст про­зву­чал чу­же­род­но, не­по­нят­но.

В 2003 го­ду я сам ста­вил с фла­манд­ски­ми ак­те­ра­ми «Дя­дю Ва­ню», мы ис­поль­зо­ва­ли гол­ланд­ский пе­ре­вод. И уже в на­ча­ле ре­пе­ти­ций воз­ник­ла пробле­ма: ре­пли­ки ка­за­лись ак­те­рам вы­мыш­лен­ны­ми кон­струк­ци­я­ми, ре­чью, ко­то­рой в обы­ден­ной жиз­ни не го­во­рят. И я по­про­сил ак­те­ров, вы­учив свой текст, чуть из­ме­нить его, про­из­но­сить на род­ном язы­ке. Так, как про­из­но­си­ли бы в их род­ной мест­но­сти. И про­изо­шло чу­дес­ное пре­вра­ще­ние! «Дя­дя Ва­ня» имел очень боль­шой успех у зри­те­лей, ко­то­рые узна­ва­ли в пер­со­на­жах сво­их дя­дю, те­тю, даль­них род­ствен­ни­ков, и то, о чем пи­сал Че­хов, ка­за­лось зна­ко­мым и род­ным.

Мы сло­ма­ли та­бу, гла­сив­шее, что тек­сты Че­хо­ва и До­сто­ев­ско­го — свя­щен­ные и их нель­зя пе­ре­ина­чи­вать на сель­ский диа­лект! И то­гда вопросы, ка­зав­ши­е­ся та­ки­ми чуж­ды­ми, вдруг ста­ли со­вер­шен­но по­нят­ны. Ча­сто о пер­со­на­жах Че­хо­ва го­во­рят, что они жал­кие. Но мои род­ные то­же ча­сто вы­гля­дят до­воль­но жал­ко! У Че­хо­ва речь идет об очень про­стых лю­дях, ко­то­рых мож­но встре­тить на ули­це, в магазине, в мет­ро; и при этом ав­то­ру очень ин­те­рес­на их внут­рен­няя жизнь, их ме­та­ния и тос­ка, и это отвечает фла­манд­ско­му ми­ро­вос­при­я­тию.

При­ез­жая со сво­и­ми спек­так­ля­ми в Рос­сию, я чув­ствую боль­шой эмо­ци­о­наль­ный от­клик, схо­жий с тем, как при­ни­ма­ют меня в род­ной Фланд­рии. Во­об­ще, пе­ре­жи­ва­ния, ко­то­рые я встре­тил в рус­ской клас­си­ке, — по­ис­ки люб­ви, неиз­быв­ная тос­ка, борь­ба с власть иму­щи­ми, — все это ока­за­лось мне очень близ­ко.

Ко­гда несколь­ко лет на­зад я при­вез в Санкт-Пе­тер­бург свой гам­бург­ский спек­такль «Де­ти солн­ца» по Мак­си­му Горь­ко­му, неко­то­рые рус­ские го­во­ри­ли, что удив­ле­ны, как со­вре­мен­но про­зву­чал этот текст, для мно­гих при­над­ле­жа­щий ис­клю­чи­тель­но к со­вет­ской эпо­хе. А мне Горь­кий все­гда ка­зал­ся необы­чай­но ак­ту­аль­ным ав­то­ром — еще с тех вре­мен, ко­гда я слу­жил ак­те­ром На­ци­о­наль­но­го те­ат­ра Ант­вер­пе­на. Соб­ствен­но, мой ак­тер­ский путь на­чи­нал­ся с Горь­ко­го: в ин­сце­ни­ров­ке ро­ма­на «Мать» я иг­рал Вла­со­ва. Пер­со­на­жи Горь­ко­го по­сто­ян­но го­во­рят о необ­хо­ди­мо­сти пе­ре­мен, но ни­че­го тол­ком не мо­гут сде­лать. Это веч­ная пробле­ма. Но ес­ли Че­хов на­хо­дит в се­бе лю­бовь и со­стра­да­ние к сво­им ге­ро­ям, со­всем не иде­аль­ным, то у Горь­ко­го я это­го не ви­жу. Не хва­та­ет мне у него и ми­сти­че­ско­го из­ме­ре­ния, вы­хо­да в ир­ре­аль­ность, ко­то­рый есть у тех же До­сто­ев­ско­го и Че­хо­ва. Они, ко­неч­но, что-то боль­шее го­во­рят о рус­ской ду­ше.

Хо­тя что я о ней знаю? Мо­гу ска­зать толь­ко, что я люб­лю рус­ских. Ко­гда я впер­вые приехал в Рос­сию, то был шокирован, уви­дев столь­ко груст­ных лю­дей. Я по­чув­ство­вал де­прес­сию. Но чем боль­ше стал сю­да приезжать, тем бо­лее ценной ста­ла для меня эта меланхолия. Я по­нял, что она — чест­ное вы­ра­же­ние со­сто­я­ния ду­ши — объ­яс­ня­ет­ся ис­то­ри­че­ски: в те­че­ние де­ся­ти­ле­тий лю­дей в этой стране за­став­ля­ли кри­ти­че­ски мыс­лить, со­мне­вать­ся. По­рой им при­хо­ди­лось быть ча­стью то­та­ли­тар­ной си­сте­мы, да­же участ­во­вать в ре­прес­си­ях...

Ча­сто мож­но услы­шать, что меланхолия, тос­ка, су­мрач­ные мыс­ли — ти­пич­но рус­ские чер­ты, от­ли­ча­ю­щие вас от ев­ро­пей­цев. Но мно­гие мои со­оте­че­ствен­ни­ки так же бо­рют­ся с де­прес­си­ей, так же фи­ло­соф­ству­ют, так же по­гру­же­ны в се­бя, про­сто не по­ка­зы­ва­ют это­го. В ев­ро­пей­ских стра­нах дру­гой стресс, свя­зан­ный с тем, что че­ло­век все­гда дол­жен из­лу­чать ра­дость. Мы обя­за­ны вы­гля­деть счаст­ли­вы­ми, а это еще ху­же. Кста­ти, на­уч­ные ис­сле­до­ва­ния до­ка­зы­ва­ют, что чув­ство гру­сти — очень важ­ное для че­ло­ве­ка. Оно сви­де­тель­ству­ет о бо­лее силь­ной эм­па­тии, о чув­стви­тель­но­сти, а ста­ло быть, о бо­лее тон­ком по­ни­ма­нии ве­щей.

Мо­жет, я недо­ста­точ­но хо­ро­шо знаю рус­ских, но по мо­е­му ощу­ще­нию это очень ис­крен­ние и при­ят­ные мне лю­ди, го­раз­до бо­лее при­ят­ные, чем те под­дель­ные на­ту­ры, ко­то­рых я ино­гда встре­чаю в дру­гих стра­нах. Не люб­лю, ко­гда но­сят мас­ки. А рус­ская грусть — ис­крен­на.

КО­ГДА Я ВПЕР­ВЫЕ ”

ПРИЕХАЛ В РОС СИЮ, ТО БЫЛ ШОКИРОВАН, УВИ­ДЕВ СТОЛЬ­КО ГРУСТ НЫХ ЛЮ­ДЕЙ. НО ЧЕМ ЧА­ЩЕ СТАЛ СЮ­ДА ПРИЕЗЖАТЬ, ТЕМ БО­ЛЕЕ ЦЕННОЙ СТА­ЛА ДЛЯ МЕНЯ ЭТА МЕЛАНХОЛИЯ

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.