Ле­дя­ная го­ря­чая лю­бовь

Моск­вич­ка из хо­ро­шей се­мьи тан­цу­ет на льди­нах и зна­ет про счастье глав­ное.

Krestyanka - - СОДЕРЖАНИЕ -

Уехать с Ман­х­эт­те­на в Арк­ти­ку, есть сы­рую нер­пу, ждать солн­ца и тан­це­вать сре­ди айс­бер­гов: две жиз­ни ху­дож­ни­цы Га­ли Мор­релл.

Эски­мос­ская лю­бовь Мне бы­ло 48 лет, ко­гда я встре­ти­ла сво­е­го лю­би­мо­го. Де­ти за­кан­чи­ва­ли шко­лу, я го­то­ви­лась бежать тре­тий по сче­ту ма­ра­фон, в Фи­ла­дель­фии от­кры­ва­лась моя вы­став­ка арк­ти­че­ских фу­ту­ри­сти­че­ских кар­тин: жизнь уда­лась.

Все, что я зна­ла про него, – он грен­ланд­ский эс­ки­мос и жи­вет на са­мом боль­шом ост­ро­ве в ми­ре, по­кры­том на 90% льдом. Вме­сто ма­ши­ны у него 25 ез­до­вых со­бак, на зав­трак у него сы­рая нер­па, а на обед – суп из серд­ца мор­жа. Я же бы­ла ве­ге­та­ри­ан­кой и не со­мне­ва­лась, что проживу от­ста­ток жиз­ни на Ман­х­эт­тене. Но слу­чи­лось так, что Уу­ли Йо­орут при­шел к нам до­мой – и это бы­ла лю­бовь с пер­во­го взгля­да.

Труд­но вы­ско­чить из ко­ко­на, в ко­то­ром удоб­но жи­вет­ся. Труд­но на­чать но­вую жизнь, ко­гда вот-вот ис­пол­нит­ся 50, и из су­пру­ги вен­чур­но­го ка­пи­та­ли­ста пре­вра­тить­ся в же­ну охот­ни­ка на бе­ло­го мед­ве­дя. Про­сы­пать­ся в сан­ках в окру­же­нии во­ю­щих со­бак и в по­лу­тьме про­ве­рять се­ти – не по­па­лась ли нер­па? Труд­но це­лых че­ты­ре ме­ся­ца ждать вос­хо­да солн­ца. Арк­ти­ка учит тер­пе­нию и люб­ви. Вы­яс­ни­лось, что ни тер­петь, ни лю­бить я не уме­ла – до то­го, как встре­ти­ла Уу­ли Йо­ору­та.

Быть вы­ше сво­ей судь­бы Од­на якут­ская жен­щи­на, ко­то­рая ро­ди­лась в 1919 го­ду и ви­де­ла го­лод, вой­ну, аре­сты и смерть де­тей, ска­за­ла мне: «На­до на­учить­ся быть вы­ше сво­ей судь­бы». Что это зна­чи­ло, я по­ня­ла не сра­зу.

Я мно­го­му на­учи­лась от арк­ти­че­ских жен­щин, жи­ву­щих в экс­тре­маль­ных усло­ви­ях: – 60 °С, нет про­точ­ной во­ды и туа­ле­та в до­ме, кро­меш­ная тьма на ули­це и нет до­ро­ги, по ко­то­рой мож­но уехать хоть ку­да-то. Лю­ди про­ва­ли­ва­ют­ся под лед, за­мер­за­ют, уми­ра­ют, по­то­му что нет ле­карств. Та­кую судь­бу, с точ­ки зре­ния обыч­но­го че­ло­ве­ка, мож­но наз­вать кош­мар­ной. При этом арк­ти­че­ские женщины не зна­ют, что та­кое де­прес­сия. Здесь жи­вут счаст­ли­вые лю­ди, ко­то­рые на­учи­лись быть вы­ше сво­ей судь­бы.

Жить в коконе ком­форт­но. Но ко­гда вы­хо­дишь из него, в те­бе от­кры­ва­ет­ся неис­чис­ли­мое ко­ли­че­ство «недр», ко­то­рые бьют клю­чом, как нефть в Си­би­ри, и да­ют энер­гию, что­бы жить, ле­тать и быть вы­ше сво­ей судь­бы.

В дет­стве я меч­та­ла стать кло­уном. Но ро­ди­те­ли от­да­ли ме­ня в хо­рео­гра­фи­че­скую шко­лу, по­то­му что ба­ле­ри­ной быть пра­виль­нее, чем кло­уном. Я по­лю­би­ла тан­це­вать, а в 13 лет ме­ня от­чис­ли­ли за непер­спек­тив­ность: у ме­ня бы­ли слиш­ком тя­же­лые ко­сти. Ку­да ид­ти, о чем меч­тать? Что­бы вы­яс­нить это, я ста­ла кор­ре­спон­ден­том ра­дио­стан­ции «Ро­вес­ни­ки», а по­том – га­зе­ты «Прав­да». Я но­си­лась по окра­и­нам стра­ны с во­ен­ны­ми, по­жар­ны­ми, стро­и­те­ля­ми, ко­чев­ни­ка­ми. С кос­мо­дро­ма Бай­ко­нур – на БАМ, с Се­вер­но­го По­лю­са – на па­рад на Крас­ной пло­ща­ди. Я про­жи­ва­ла ты­ся­чи жиз­ней и та­ким об­ра­зом ком­пен­си­ро­ва­ла от­сут­свие соб­ствен­ной.

Раз­ру­шил­ся СССР, и «Прав­ды» не ста­ло. Мне бы­ло 30, на ру­ках двое ма­лы­шей, жи­ла я с ни­ми од­на. На ра­бо­ту ме­ня не бра­ли из-за со­труд­ни­че­ства с ком­му­ни­сти­че­ской га­зе­той. Несколь­ко ме­ся­цев спу­стя устро­и­лась во фран­цуз­ское из­да­ние – им неваж­но бы­ло мое про­шлое. По­ле­те­ла во Вла­ди­во­сток, что­бы про­во­дить трех пар­ней с пе­ре­ло­ман­ным по­зво­ноч­ни­ком в пу­те­ше­ствие че­рез всю Рос­сию на ин­ва­лид­ных ко­ляс­ках. В са­мо­ле­те по­зна­ко­ми­лась с аме­ри­кан­ским во­ен­ным лет­чи­ком, биз­не­сме­ном, вы­шла за­муж и пе­ре­еха­ла в Нью-Йорк, на Ман­х­эт­тен. Про­шло 20 лет. Муж-тру­до­го­лик был в по­сто­ян­ном по­ле­те, а я вос­пи­ты­ва­ла де­тей. Жизнь бы­ла ком­форт­ной и струк­ту­ри­ро­ван­ной. В 2004 го­ду я на­ча­ла бе­гать ма­ра­фо­ны. Ко­гда бе­жишь 42 км, есть вре­мя о мно­гом по­ду­мать. И я ду­ма­ла: что слу­чит­ся, ес­ли вдруг все удобства жиз­ни, га­д­же­ты и сти­раль­ные ма­ши­ны ис­чез­нут.

Смо­жем ли мы вы­жить вне ко­ко­на?

Имен­но это я и ре­ши­ла ис­пы­тать на се­бе. Де­ти учи­лись в уни­вер­си­те­тах, дом опу­стел. Я вс­пом­ни­ла свои по­ле­ты в Арк­ти­ку на Се­вер­ный по­люс в ка­че­стве репортера – как то­гда мне от сча­стья хо­те­лось тан­це­вать, иг­рать на сак­со­фоне и ле­тать. То­гда это бы­ло не при­ня­то. А те­перь я уже ни­че­го не бо­я­лась, ведь жизнь – моя, и она од­на.

Мой сын Ке­вин в 15 лет при­нял уча­стие в кру­го­свет­ной экс­пе­ди­ции на ма­лень­кой от­кры­той лод­ке. Там он по­зна­ко­мил­ся с грен­ланд­ским пу­те­ше­ствен­ни­ком и ак­те­ром Оле Йор­ге­ном Хам­ме­ке­ном, ко­то­рый, зная о мо­их преды­ду­щих арк­ти­че­ских эпо­пе­ях, при­гла­сил ме­ня сде­лать проект для эс­ки­мос­ских де­тей, жи­ву­ших на се­ве­ре Грен­лан­дии. Вме­сте с аме­ри­кан­ским ди­ри­же­ром Джоэлом Шпи­гель­ма­ном я со­зда­ла проект – ба­лет на дрей­фу­ю­щем льду.

В ма­лень­ких по­сел­ках нет сцен, но тан­це­вать мож­но и на льди­нах. Я ста­ви­ла ми­ни-спек­так­ли, ос­но­ван­ные на ста­рых эс­ки­мос­ских ле­ген­дах, в ко­то­рых нер­па пре­вра­ща­ет­ся в жен­щи­ну, вы­хо­дит за­муж за пес­ца, и у них рож­да­ет­ся ки­те­нок, и так да­лее. В этих сказ­ках нет гра­ни­цы меж­ду ми­ром лю­дей и жи­вот­ных, жиз­нью и смер­тью, све­том и тьмой.

Но для на­ча­ла мне нуж­но бы­ло объ­яс­нить де­тям, что та­кое ба­лет. Вот как объ­яс­нить че­ло­ве­ку, что та­кое де­ре­во, ес­ли он его ни­ко­гда не ви­дел, по­то­му что в Грен­лан­дии нет де­ре­вьев?! Так же слож­но бы­ло объ­яс­нить на сло­вах, и что та­кое ба­лет. Лег­че бы­ло толь­ко по­ка­зать. Я вы­шла на лед и тан­це­ва­ла на нем при 20-гра­дус­ном мо­ро­зе. Но это сто­и­ло то­го.

Мы с Оле Йор­ге­ном Хам­ме­ке­ном со­зда­ли куль­тур­ную экс­пе­ди­цию «Аван­наа», ко­то­рая пу­те­ше­ству­ет на со­ба­ках и на оле­нях в са­мые труд­но­до­ступ­ные на­се­лен­ные пунк­ты ми­ра. И со­еди­ня­ет их – в усло­ви­ях изо­ля­ции – куль­тур­ны­ми мо­ста­ми.

Очень мно­гое по­сти­га­ешь в пу­ти. На се­ве­ре Грен­лан­дии на­ша кро­шеч­ная лод­ка про­шла 4000 км в дрей­фу­ю­щих льдах. Каж­дый день был шторм. И ко­гда смерть так ря­дом – ее пе­ре­ста­ешь бо­ять­ся. Про­тя­ни ру­ку – и до­тро­нешь­ся. Ко­гда я бы­ла в го­ря­чих точ­ках, бо­я­лась уме­реть. А здесь, в этих веч­ных льдах, бы­ла иде­аль­ная гар­мо­ния. И да­же смерть здесь ка­за­лась есте­ствен­ной и кра­си­вой.

Тан­цы на айс­бер­гах

На хо­ло­де быст­ро рас­ста­ешь­ся с ил­лю­зи­я­ми. Зем­ли здесь нет, есть толь­ко ка­мен­ная «су­ша», по­кры­тая лед­ни­ком. А «твердь», по ко­то­рой хо­дишь, – это дрей­фу­ю­щий лед. Здесь нет но­чи и дня в при­выч­ном по­ни­ма­нии сло­ва. Ночь длит­ся несколь­ко ме­ся­цев, и столь­ко же длит­ся день.

Здесь нет гра­ни­цы меж­ду ми­ром че­ло­ве­че­ским и жи­вот­ным. Мои дру­зья эс­ки­мос­ские охот­ни­ки го­во­рят, что ко­гда бе­лые медведи воз­вра­ща­ют­ся до­мой, они сни­ма­ют свои шку­ры и ве­ша­ют на крю­чок.

Я тан­цую на дрей­фу­ю­щем льду. Моя сце­на дви­жет­ся под но­га­ми. Айс­берг, на ко­то­ром я стою, мо­жет до­плыть до ши­ро­ты Нью-Йор­ка или ЛосАн­дже­ле­са за од­но ле­то. Мое ис­кус­ство при­зрач­ное, и оно ис­чез­нет вме­сте с та­ю­щим льдом.

Мор­ской лед – это осо­бая сце­на. Здесь не нуж­но ни­че­го со­чи­нять, пре­уве­ли­чи­вать, лгать зри­те­лю или се­бе. Здесь нет ме­ста крас­но­ре­чию, мир от­крыт до са­мо­го го­ри­зон­та. Здесь не спря­чешь ни­че­го и не спря­чешь­ся сам. Ни­кто те­бя не по­жа- ле­ет, не ах­нет. Здесь, как в лю­бой пу­стыне, ощу­ща­ешь ве­ли­кое при­сут­ствие ис­ти­ны, «прав­ды жиз­ни», ко­то­рая од­но­вре­мен­но – ми­раж.

Не­по­нят­но, ле­дя­ные кре­по­сти плы­вут ми­мо ме­ня или мы плы­вем ми­мо кре­по­стей, по­рой ре­аль­ных, а по­рой ми­ра­жей? Все это игра све­та, те­ни, озо­на и низ­ких тем­пе­ра­тур.

В ле­дя­ной пу­стыне ты по­ни­ма­ешь, на­сколь­ко слаб че­ло­век, ес­ли ли­шить его ко­ко­на. На мор­ском льду у те­бя нет не оста­ет­ся ни­че­го, кро­ме те­ла и ба­зо­вых ин­стинк­тов, бла­го­да­ря ко­то­рым ты мо­жешь при­нять жизнь та­кой, ка­кая она есть, и адап­ти­ро­вать­ся. Лю­ди, про­жив­шие в коконе всю жизнь, не пред­став­лят, ка­кие фан­та­сти­че­ские адап­та­ци­он­ные воз­мож­но­сти скры­ты в на­шей ге­не­ти­че­ской па­мя­ти и как быст­ро они ре­а­ли­зу­ют­ся, ко­гда воз­ни­ка­ет нуж­да.

Здесь аб­со­лют­ная ти­ши­на. Мое ис­кус­ство рож­да­ет­ся в этой ти­шине и во снах. Впро­чем, эта ти­ши­на от­но­си­тель­на. Для ме­ня в Арк­ти­ке боль­ше зву­ков, чем где-ли­бо еще, и боль­шин­ство из них ты ни­ко­гда не слы­шал в жиз­ни. Лед тре­щит и ло­ма­ет­ся, ко­гда то­ро­сы на­ез­жа­ют друг на дру­га, как бы­ки. Гро­мад­ный, как небо­скреб, айс­берг пе­ре­во­ра­чи­ва­ет­ся под сво­ей тя­же­стью, и это зву­чит, как атом­ный взрыв. Здесь нет то­го, что на За­па­де на­зы­ва­ет­ся small talk, по­сто­ян­но­го раз­го­во­ра ни о чем во из­бе­жа­ние ти­ши­ны. Ведь ти­ши­на в по­ни­ма­нии со­вре­мен­но­го че­ло­ве­ка – про­яв­ле­ние гру­бо­сти. Здесь я мо­гу го­во­рить толь­ко со льдом, кам­ня­ми, ветром и под­вод­ны­ми ры­ба­ми. Но для это­го не нуж­ны сло­ва.

Те­ло как при­род­ный ма­те­ри­ал

Во всех мо­их ра­бо­тах я ис­поль­зую при­род­ные ма­те­ри­а­лы – от жи­ра нерпы до льда и от­ра­же­ний в по­лу­раз­би­тых охот­ни­чьих зер­ка­лах. Но глав­ный мой ин­стру­мент – мое соб­ствен­ное те­ло. Это ос­нов­ная при­чи­на, по ко­то­рой мно­гие на­зы­ва­ют мое ис­кус­ство про­во­ка­ци­он­ным. В ци­ви­ли­зо­ван­ном ми­ре к че­ло­ве­че­ско­му те­лу по-преж­не­му от­но­сят­ся как к «низ­кой ма­те­рии», ее нуж­но ли­бо опа­сать­ся, ли­бо иг­но­ри­ро­вать. Я до­ве­ряю

те­лу боль­ше, чем ра­зу­му. Те­ло – бо­лее ак­ку­рат­ный, на­деж­ный и чест­ный ин­стру­мент, чем мой «ци­ви­ли­зо­ван­ный» рас­су­док. Мое те­ло не об­ма­ны­ва­ет, а ра­зум лег­ко мо­жет со­лгать.

Лёд ухо­дит, цирк оста­ёт­ся

В 1989 го­ду я впер­вые ока­за­лась в ка­над­ской Арк­ти­ке, в ма­лень­ком по­сел­ке, где то­гда жи­ло око­ло несколь­ко со­тен че­ло­век. Я за­стря­ла там на­дол­го, а в та­ких ме­стах быст­ро ста­но­вишь­ся ча­стью об­ще­ства. В по­сел­ке бы­ло мно­го де­тей, и они це­лый день кру­ти­лись око­ло нас, ведь де­лать им осо­бен­но бы­ло нече­го: ни круж­ков, ни сту­дий, ни уж, ко­неч­но, га­ле­рей или те­ат­ров в по­сел­ке не бы­ло. Я ка­та­лась вме­сте с ни­ми на льди­нах и при­ду­мы­ва­ла вся­кие за­бав­ные ис­то­рии. Вдруг мне при­шло в го­ло­ву сде­лать ма­лень­кий цирк на льдине. А где еще? Сце­ны нет, а бе­рег кру­той, ка­ме­ни­стый. Мы сши­ли ко­стю­мы из тря­пок, по­ста­ви­ли ма­лень­кий спек­такль про бе­ло­го мед­ве­дя и во­ро­на – на ос­но­ве всем здесь зна­ко­мой сказ­ки. Иг­ра­ли са­ми для се­бя, но ока­за­лось, что на бе­ре­гу у нас бы­ли зри­те­ли. Так де­ти впер­вые в сво­ей жиз­ни по­лу­чи­ли ап­ло­дис­мен­ты. Про­шло по­чти 20 лет, и я вер­ну­лась к сво­ей идее цир­ка на льду, толь­ко вот льда к то­му вре­ме­ни оста­лось го­раз­до мень­ше…

Кли­мат в Арк­ти­ке ме­ня­ет­ся, но не все пред­став­ля­ют се­бе, на­сколь­ко быст­ро. На­при­мер, в Грен­лан­дии рань­ше мор­ской лед сто­ял де­вять ме­ся­цев, а се­год­ня – толь­ко два. А ведь на мор­ском льду про­хо­дит вся жизнь – охо­та, ры­бал­ка и куль­ту­ра. Так бы­ло ве­ка­ми. У по­лы­ньи, где жи­вет нер­па, охот­ни­ки со­чи­ня­ли пес­ни, тан­це­ва­ли, рас­ска­зы­ва­ли ис­то­рии. Нет льда – зна­чит, нет еды и куль­ту­ры. Охот­ник, ко­то­рый рань­ше был ос­но­вой об­ще­ства, стал вдруг ненуж­ным. И об­ще­ство по­полз­ло по швам. При­шел с юга ал­ко­голь, на­ча­лись са­мо­убий­ства – в первую оче­редь сре­ди под­рост­ков.

С ухо­дом льда лю­ди пе­ре­ста­ли ез­дить друг к дру­гу в го­сти: до­рог ведь нет, толь­ко на со­ба­чьей упряж­ке че­рез фи­ор­ды. Лю­ди ста­ли уз­ни­ка­ми сво­их соб­ствен­ных ост­ро­вов. Что мо­жет спа­сти от пет­ли или от спир­та? Празд­ник! Я сно­ва ре­ши­ла по­ста­вить цир­ко­вое пред­став­ле­ние на льду. Мы на­ку­пи­ли ко­стю­мов и ма­сок на Бродвее в те­ат­раль­ных ма­га­зи­нах и от­пра­ви­лись во льды. Эс­ки­мос­ские де­ти – при­рож­ден­ные жон­гле­ры, ак­ро­ба­ты, ка­на­то­ход­цы, чре­во­ве­ща­те­ли, ил­лю­зи­о­ни­сты. Это у них в ге­нах! Мо­жет быть, труд­но в ко­рот­кий срок на­учить их иг­рать сим­фо­ни­че­скую му­зы­ку, но сде­лать цир­ко­вое пред­став­ле­ние мож­но за день. С по­мо­щью те­ла, без слов они мо­гут рас­ска­зать про свою боль. И вы­плес­нуть агрес­сию, ко­то­рая ина­че бу­дет на­прав­ле­на про­тив них са­мих. А еще они лю­бят сме­ять­ся. Ко­гда лю­ди сме­ют­ся, труд­но ду­мать о пло­хом.

Этой зи­мой мы сно­ва со­би­ра­ем­ся со­здать ле­до­вый цирк. На этот раз в Яку­тии и, воз­мож­но, на Чу­кот­ке – на ба­зе мест­ных дет­ских до­мов, где жи­вут та­лант­ли­вые и доб­рые де­ти. И му­зы­каль­ное со­про­вож­де­ние у нас, кста­ти, то­же «ле­до­вое»: на­ши му­зы­каль­ные ин­стру­мен­ты – ка­мень, ко­жа, де­ре­во и да­же вой со­бак. Ду­маю, что все у нас по­лу­чит­ся. Ведь хо­лод со­еди­ня­ет серд­ца!

Арк­ти­че­ские женщины не зна­ют, что та­кое де­прес­сия. Здесь жи­вут счаст­ли­вые лю­ди, ко­то­рые на­учи­лись быть вы­ше сво­ей судь­бы.

Ка­ко­во это – на­чать но­вую жизнь, из су­пру­ги вен­чур­но­го ка­пи­та­ли­ста пре­вра­тить­ся в же­ну охот­ни­ка на бе­ло­го мед­ве­дя?

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.