Би­тов­ский дом

Пи­са­тель дол­жен уметь пре­вра­щать день в се­рию афо­риз­мов

Literaturnaya Gazeta - - ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ -

Ан­дрей Би­тов встре­ча­ет свой юби­лей в при­выч­ном со­сто­я­нии твор­че­ской со­сре­до­то­чен­но­сти на ве­ли­ких ме­ло­чах бы­тия, из­вест­ный пи­са­тель мо­жет поз­во­лить се­бе ду­мать и пи­сать о том, что ка­жет­ся важ­ным лич­но ему, а не нам; зо­ло­тая струж­ка ле­тит с вер­ста­ка его пи­са­тель­ско­го сто­ла с на­стой­чи­во­стью при боя, ко­то­рый от ре­шён­но пе­ре­би­ра­етм ор­скую галь­ку… его кни­ги по-преж­не­му со­зда­ют веж­ли­вый шторм в рус­ской ли­те­ра­ту­ре. Удив­лён лич­ной воз­мож­но­стью ска­зать об Ан­дрее Геор­ги­е­ви­че несколь- ко слов в дни его юби­лея, мне – ей-ей – по­вез­ло, ведь я был оча­ро­ван кни­га­ми юби­ля­ра, ещё пре­бы­вая в со­сто­я­нии пыл­ко­го пер­во­курс­ни­ка в да­лё­кой от вся­ких сто­лиц ураль­ской про­вин­ции: «Дач­ная мест­ность» (1967) пер­вая кни­га неиз­вест­но­го преж­де пи­са­те­ля. Каж­дая стра­ни­ца – ше­девр изу­ми­тель­ной пи­тер­ской ре­чи, на­брос­ки иро­нич­но­го ума и пуш­кин­ский хо­ло­док со­вер­шен­ства! Кни­га тут же бы­ла на­ми за­чи­та­на и пе­ре­да­ва­лась из рук в ру­ки как ин­ку­на­бу­ла. Сле­дом вто­рая! «Ап­те­кар- ский ост­ров» (1967), а сле­дом тре­тья – «Пу­те­ше­ствие к дру­гу дет­ства» (1968)… Да кто он та­кой, этот Би­тов? От­ку­да на­гря­нул со­вре­мен­ни­ком на ар­хи­пе­лаг клас­си­че­ской рус­ской ли­те­ра­ту­ры? Уз­на­лось – из Ле­нин­гра­да, оби­та­тель Ап­те­кар­ско­го ост­ро­ва, то ли гео­лог, то ли аль­пи­нист – вдруг по­след­ний удар – ве­ли­кий ро­ман «Пуш­кин­ский дом» (на­пи­сан ещё в 1964 го­ду, впер­вые из­дан в США в 1978). Окон­ча­ние ста­тьи Ана­то­лия Ко­ро­лё­ва и ин­тер­вью с Ан­дре­ем Би­то­вым на стр. 6,7

– Рас­сказ «Ав­то­бус» на­чи­на­ет­ся фра­зой «Хо­ро­шо бы на­чать кни­гу, ко­то­рую на­до пи­сать всю жизнь». Есть ли у вас та­кая кни­га? В ка­ком со­сто­я­нии она сей­час?

– Та­кая кни­га есть. Это «Им­пе­рия в че­ты­рёх из­ме­ре­ни­ях», к ко­то­рым при­мы­ка­ет «Пя­тое», а «Ну­ле­вое» её от­кры­ва­ет. Так что уже шесть по­сле­до­ва­тель­ных хро­но­ло­ги­че­ских то­мов.

– Но при этом вы счи­та­е­те «Им­пе­рию…» од­ной кни­гой...

– Да, я счи­таю это од­ной кни­гой. Она так сло­жи­лась. Она са­ма рос­ла, как од­на­жды по­са­жен­ное зёр­ныш­ко. По­сте­пен­но… Я по­нял толь­ко го­ду в 96-м, что она на­пи­са­на, ко­гда по­ста­вил ан­глий­ские пе­ре­во­ды мо­их книг в ту по­сле­до­ва­тель­ность, в ко­то­рой они бы­ли из­да­ны. И вдруг я ви­жу – вот они бок о бок и пра­виль­но сто­ят. Не­по­нят­но до сих пор, по­че­му аме­ри­кан­цы так пра­виль­но, со сво­им аб­со­лют­ным непо­ни­ма­ни­ем рус­ской жиз­ни и рус­ских ре­а­лий, имен­но в этой по­сле­до­ва­тель­но­сти вы­пу­сти­ли мои кни­ги.

– И по­лу­чи­лась та са­мая по­сле­до­ва­тель­ность, ко­то­рая и при­ве­ла к воз­ник­но­ве­нию «Им­пе­рии…»

– Да, она сло­жи­лась. Это де­лал всё тот же Род­жер Стра­ус, ко­то­рый из­да­вал Ио­си­фа Брод­ско­го. Он во­об­ще имел нюх хо­ро­ший.

Я не пом­ню, кто же мне про­ци­ти­ро­вал из пер­во­го пись­ма Брод­ско­го, ко­гда он ока­зал­ся в им­ми­гра­ции, что сре­ди аме­ри­кан­цев во­об­ще нет лю­дей. Это бы­ло его за­знай­ское ощу­ще­ние им­ми­гран­та. Он же вы­нуж­ден­но всё-та­ки уехал и чув­ство­вал се­бя не до­ма, а раз­лу­чён­ным с дру­зья­ми, с ро­ди­те­ля­ми. Лю­дей во­об­ще нет; есть лишь сто че­ло­век, за­то они на­сто­я­щие. Соб­ствен­но, боль­ше ста и не на­до. Это уже как по Би­б­лии: ес­ли у на­ции есть сто че­ло­век и усло­вия стра­ны поз­во­ля­ют им су­ще­ство­вать, то эта стра­на ещё ни­че­го, ес­ли толь­ко она не уни­что­жа­ет эти сто че­ло­век. Вот та­кая у меня ариф­ме­ти­ка про­стая. Так что Род­жер был «из на­сто­я­щих» – что-то чув­ство­вал, что­то по­ни­мал.

– У вас бы­ли ко­гда-ни­будь со­мне­ния в том, что вы на­сто­я­щий пи­са­тель?

– Я не был уве­рен, что я пи­са­тель. Но у меня про­сто дру­го­го вы­хо­да не бы­ло. Кем я мог бы быть… Вы­ле­чить­ся невоз­мож­но. Ли­бо на­до бы­ло по­па­дать в су­ма­сшед­ший дом, ли­бо в тюрь­му. Я дру­го­го вы­хо­да не ви­жу.

– То есть тек­сты все­гда пи­са­лись са­ми, это не уси­лие ка­кое-то? Не нуж­но бы­ло са­жать се­бя за стол, это не ра­бо­та?

– Это не ра­бо­та, ко­неч­но, но за­став­лять се­бя на­до. Обя­за­тель­но. Ина­че ни­че­го не по­лу­чит­ся. Бы­ва­ет, ни­как не мо­жешь се­бя за­ста­вить, но вдруг за­ста­вил. Вот к это­му мо­мен­ту, ко­гда на­ко­нец за­ста­вил, ты уже до­ста­точ­но го­тов, упа­ко­ван, спрес­со­ван, и по­лу­ча­ет­ся вы­плеск. И, ес­ли у те­бя до­ста­точ­но сил на этот вы­плеск, он мо­жет быть бо­лее-ме­нее ни­че­го. В об­щем, ес­ли спрес­со­вать всё то вре­мя, что я си­дел за сто­лом, то по­лу­чит­ся, что я никогда за ним не си­дел. Или я си­дел ту­по, на­при­мер, си­жу за сто­лом, а на са­мом де­ле в «Па­у­ка» иг­раю. Де­ло в том, что ко­гда те­бе вдруг пе­ре­ста­ёт всё ме­шать, вот то­гда всё и по­лу­ча­ет­ся, а эти об­сто­я­тель­ства бы­ва­ют очень ред­ки. В осталь­ное вре­мя те­бе всё ме­ша­ет.

– Что та­кое «Па­ук»? Это иг­ра ком­пью­тер­ная?

– Да, иг­ра, па­сьянс. Де­ло в том, что с па­у­ком у меня слож­ные вза­и­мо­от­но­ше­ния, ибо у меня на­чи­на­лась хо­ро­шая ка­рье­ра ска­ло­ла­за в юно­сти, но я про­иг­рал свои пер­вые со­рев­но­ва­ния, ко­то­рые дол­жен был вы­иг­рать. На фи­ни­ше, ко­гда мне оста­ва­лось толь­ко под­тя­нуть­ся до вер­ши­ны, я уже ухва­тил­ся ру­кой за фи­ниш­ный край ска­лы, и в этот мо­мент на па­у­тине, как, зна­ешь, они ка­ча­ют­ся, боль­шой па­ук-кре­сто­вик спрыг­нул мне под нос. И яс виз­гом, как дев­чон­ка, от­пу­стил сра­зу все стра­хов­ки и по­ле­тел вниз. Хо­ро­шо, что я на стра­хов­ке сле­тел… Так я с по­зо­ром упу­стил пер­вый свой вы­иг­рыш. Точ­но так же па­ук сби­ва­ет меня с кон­цен­тра­ции и те­перь, но в па­сьян­се. Я ви­жу в па­у­ке очень

много про­ви­ден­ци­аль­но­го, по­то­му что, с дру­гой сто­ро­ны, он же и пле­тёт ткань. Он же ор­га­ни­за­тор ве­ли­кой кон­струк­ции, ве­ли­чай­шей. И, соб­ствен­но, в про­зе боль­ше па­у­ти­ны, чем в чём бы то ни бы­ло. Я всю жизнь и пле­ту па­у­ти­ну…

– Бы­ли ли в ва­шей мо­ло­до­сти пи­са­те­ли, ко­то­рые ка­за­лись вам жи­вы­ми клас­си­ка­ми? – Нет, не бы­ло. Уже их не бы­ло. Они все уже умер­ли.

– Пастер­нак?

Нет, я его не знал. Но он не был ста­ри­ком. Он был немно­го млад­ше меня. Это бы­ло моё ос­нов­ное не­дав­нее разо­ча­ро­ва­ние, что ста­ри­ки не бы­ли ста­ри­ка­ми, а бы­ли людь­ми мо­ло­же меня. Ах­ма­то­ва ушла, млад­ше меня бы­ла, я стар­ше уже её. Че­го там го­во­рить, она бы­ла ста­ру­хой, ве­ли­кой ста­ру­хой в Ле­нин­гра­де. Чрез­мер­но ве­ли­кой. Нет, то­гда с од­ной ста­ру­хой я дру­жил, но ка­кая же она бы­ла ста­ру­ха, ко­гда она бы­ла воз­рас­та мо­е­го от­ца? С Ли­ди­ей Гин­збург. С ней бы­ло при­ят­но об­щать­ся, по­сколь­ку она боль­ше меня зна­ла и боль­ше меня по­ни­ма­ла. Я про­све­щал­ся, не учась, а про­сто усва­и­вая ка­кие-то дру­го­го уров­ня оцен­ки и ха­рак­те­ри­сти­ки. Это бы­ла всё-та­ки, по-ви­ди­мо­му, ка­кая-то друж­ба.

Стар­ших уже не бы­ло, я да­же пом­ню, как Ми­ха­ил Лео­ни­до­вич Сло­ним­ский ска­зал: «Как вам пло­хо, что у вас нет ни­ка­ко­го стар­ше­го ав­то­ри­те­та. У нас хо­тя бы был Ко­ро­лен­ко». Вот что при­бли­зи­тель­но го­во­рил мне по­след­ний се­ра­пи­он. Ко­ро­лен­ко у них был за стар­ше­го ав­то­ри­те­та. А Ко­ро­лен­ко сам умер в 1921 го­ду, зна­чит, для Сло­ним­ско­го, ко­то­рый 90-х го­дов рож­де­ния, бы­ло та­кое со­от­но­ше­ние. На са­мом де­ле раз­ни­ца в воз­расте очень неболь-

шая бы­ла… Я пом­ню, в 2004 го­ду, ко­гда от­ме­ча­лось сто­ле­тие со дня смер­ти Че­хо­ва, бы­ло труд­но осо­знать, что про­шло все­го сто лет. И все­го сто­ле­тие про­шло со дня смер­ти Тол­сто­го, с 1910 го­да, и это лю­дям то­же труд­но осо­знать… Все ду­ма­ют, что это ка­кие-то огром­ные яв­ле­ния ис­то­рии, как 1917 год или 1941 год, что они рас­се­ка­ют ве­ка на та­кие глы­бы, что они друг от дру­га от­сто­ят уже на ты­ся­че­ле­тия – ни­че­го по­доб­но­го, это всё ря­дом. Ес­ли я, на­при­мер, пом­ню всю вой­ну... А я жи­вой ещё че­ло­век и не ве­те­ран. – Вы помни­те вой­ну?

Пом­ню. Пом­ню в том ви­де, в ка­ком она мне до­ста­ва­лась: в ви­де бло­ка­ды и эва­ку­а­ции.

– А как в ва­шей жиз­ни Ли­дия Гин­збург по­яви­лась?

– Точ­но уже не пом­ню, но она опре­де­лён­ное вли­я­ние на меня ока­за­ла. То­гда это бы­ло, по­жа­луй, яв­ле­ние «от­те­пе­ли» в Ле­нин­гра­де. По­то­му что на са­мом де­ле в Ле­нин­гра­де, я счи­таю, её не бы­ло. Про­сто ли­бе­раль­ные лю­ди стар­ше­го по­ко­ле­ния, та­кие как Па­но­ва, её муж Да­вид Дар, Ген­на­дий Гор, Ми­ха­ил Сло­ним­ский пы­та­лись по­мо­гать мо­ло­дым, но у них са­мих сил бы­ло немно­го. И мощ­но­стей ни­ка­ких не бы­ло офи­ци­аль­ных. То­гда они про­сто при­ни­ма­ли до­ма, и по­сколь­ку у них бы­ло немнож­ко боль­ше за­ра­бот­ка, то они мог­ли по­ста­вить нам бу­тыл­ку и за­кус­ку и бе­се­до­вать с на­ми. Вот та­кой был уро­вень об­ще­ния.

– Пи­са­тель – это все­гда чи­та­тель?

– Я ду­маю, что он на­чи­на­ет как чи­та­тель, но при этом силь­но обо­льща­ет­ся тем уров­нем, на ко­то­ром он спо­со­бен по­ни­мать. И тут он и оста­нав­ли­ва­ет­ся. Как пра­ви­ло, то, что он чи­та­ет, име­ет го­раз­до бо­лее глу­бо­кое из­ме­ре­ние, по­это­му ли­те­ра­ту­ра без­мер­на, без­раз­мер­на. Ес­ли она на­сто­я­щая, она име­ет слиш­ком много из­ме­ре­ний, не про­сто че­ты­ре. Ино­гда воз­ни­ка­ют из­ме­ре­ния, да­же для неё неиз­вест­ные. Да­же ею са­мой ещё не по­стиг­ну­тые. На­вер­ное, это свя­за­но с язы­ком, су­ще­ство­ва­ни­ем в язы­ке. По­сколь­ку ли­те­ра­ту­ра вне язы­ка не су­ще­ству­ет, а язык есть са­мо по се­бе без­мер­ное ме­та­фи­зи­че­ское со­сто­я­ние, то, сле­до­ва­тель­но, тут нет дна. Нет ни на­ча­ла, ни кон­ца, ни дна. И в то же вре­мя это долж­но иметь фор­му, за­кон­чен­ность, огра­ни­чен­ность. Это та­кая чу­дес­ная шка­тул­ка. Не за­сек­ре­чен­ная во­все, как неко­то­рые ду­ма­ют. Нель­зя на­учить­ся чи­тать. – Чи­та­тель – это та­лант?

Бе­з­услов­но. Неко­то­рые мо­гут пе­ре­пу­тать этот та­лант с пи­са­тель­ским. Это то­же бы­ва­ет. Ко­ро­че го­во­ря, это не ме­нее слож­но, чем пи­сать. Это по­вто­ре­ние то­го про­цес­са, ко­то­рый про­из­во­дил ав­тор.

– Всё-та­ки чи­та­тель ни­че­го не со­зда­ёт, а толь­ко вос­про­из­во­дит.

– Ну и что? Вос­про­из­во­дишь-то ты то­го же ав­то­ра. И да­же ав­то­ра уже нет, ав­тор не спо­со­бен се­бя про­честь, а чи­та­тель спо­со­бен. У чи­та­те­ля есть все пол­но­мо­чия, все пре­иму­ще­ства, все пре­ро­га­ти­вы ста­вить се­бя над ав­то­ром, ес­ли он дей­стви­тель­но мо­жет по­стиг­нуть на­пи­сан­ное. Ина­че бы Би­б­лия бы­ла про­чи­та­на, а она не про­чи­та­на. Пуш­кин был бы про­чи­тан, а он не про­чи­тан. Не по­то­му, что это слож­ные кни­ги – это слож­ные про­цес­сы. Ве­ли­кие кни­ги не слож­ны, а непо­сти­жи­мы. Это со­вер­шен­но раз­ные ве­щи. Это не рас­фа­со­ван­ное нечто в сло­ва, это дру­гое со­сто­я­ние сло­ва, ко­то­рое уда­лось то­му или ино­му ав­то­ру пе­ре­дать от ре­аль­но­сти к сло­вес­но­му отоб­ра­же­нию. То есть это все­гда оста­ёт­ся про­цес­сом. И никогда не кон­ча­ет­ся.

– Есть ли что-то, о чём вы хо­те­ли, но не смог­ли по ка­ким-то при­чи­нам на­пи­сать?

– Есть без­дна бро­шен­ных за­мыс­лов и на­чал. А потом вдруг из этой свал­ки вы­во­ра­чи­ва­ет­ся ка­кое-то од­но на­ча­ло, и ты за него цеп­ля­ешь­ся, и оно уже не кон­ча­ет­ся, по­ка ты его не на­пи­шешь. Я вы­ра­бо­тал од­но пра­ви­ло, но ему всё труд­нее сле­до­вать: ес­ли уда­ёт­ся всё-та­ки вклю­чить­ся в текст, то уже не вста­вать до тех пор, по­ка ты его не кон­чишь. Это очень пра­виль­ный под­ход, по­сколь­ку текст – это связь всех слов. И ты сю­да уже не вер­нёшь­ся, как го­во­рят, в эту ре­ку ты уже не всту­пишь, сле­до­ва­тель­но, на­до прой­ти весь текст, но это не все­гда уда­ёт­ся. Это на­зы­ва­ет­ся «вдох­но­ве­ние» или, мо­жет быть, это ещё ка­кое-ни­будь со­сто­я­ние, но ко­гда ты всту­пил в текст – это уже то, что нель­зя по­бе­дить, и то, что про­ис­хо­дит уже по­ми­мо те­бя. Вот это уже на­сто­я­щее пись­мо. Но оно бы­ва­ет вре­мя от вре­ме­ни, и по мо­ло­до­сти оно слу­ча­лось ча­ще.

– А вы са­ми се­бя чув­ству­е­те клас­си­ком? Ведь ва­ши про­из­ве­де­ния уже есть в школь­ной про­грам­ме.

– Ка­кой клас­сик?! Ес­ли бы умер ле­том 1994-го от ди­а­гно­за неопе­ра­бель­ный рак моз­га, то, мо­жет, и был бы ещё один клас­сик, вре­мя бы по­ка­за­ло. Но я от­ка­зал­ся и вот про­жил ещё 23 го­да. Мне не под­хо­дит по­ня­тие «про­фес­си­о­нал», так же как и «пи­са­тель», раз­ве немнож­ко «про­за­ик». В луч­шем слу­чае кан­це­ляр­ская фор­му­ла из на­ше­го из­да­тель­ско­го до­го­во­ра: «в даль­ней­шем име­ну­е­мый Ав­тор». Сколь­ко про­длит­ся «в даль­ней­шем», не знаю. Боль­ше ше­сти­де­ся­ти лет про­шло от на­ча­ла…

К то­му же, школь­ная про­грам­ма – это раз­ве клас­си­ка? – А что та­кое клас­си­ка?

– Клас­си­ка – это текст, ко­то­рый не тре­бу­ет се­бе до­ка­за­тельств. Вот всё, что я мо­гу ска­зать. Быть в школь­ной про­грам­ме… Я счи­таю, что

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.