Рас­слы­шать веч­ный ори­ги­нал

Как во­пло­тить русский текст в дру­гой язы­ко­вой сфе­ре

Literaturnaya Gazeta - - ЛИТЕРАТУРА -

Пе­ре­вод­чик не раб и не со­пер­ник, а по­след­нее зве­но в твор­че­ском про­цес­се, счи­та­ет Алек­сандр Ниц­берг.

– Ва­си­лию Жу­ков­ско­му при­над­ле­жит зна­ме­ни­тое вы­ска­зы­ва­ние: «Пе­ре­вод­чик в про­зе – раб, пе­ре­вод­чик в по­э­зии – со­пер­ник». Вы ощу­ща­е­те на се­бе эту «за­ко­но­мер­ность»? – Нач­нём с то­го, что это не столь­ко за­ко­но­мер­ность, сколь­ко мне­ние Жу­ков­ско­го, к ко­то­ро­му я, кста­ти го­во­ря, от­но­шусь скеп­ти­че­ски. Его пе­ре­во­ды, особенно немец­кой по­э­зии, все­гда ка­за­лись мне ка­ки­ми-то ком­нат­ны­ми и «при­ли­зан­ны­ми». Но давайте для на­гляд­но­сти пе­ре­не­сём ваш во­прос в другую об­ласть, на­при­мер, в об­ласть му­зы­ки: яв­ля­ет­ся ли, ска­жем, пи­а­нист, ис­пол­ня­ю­щий Мо­цар­та, его «ра­бом» или «со­пер­ни­ком»? Ко­неч­но, нет. Он ско­рее по­след­нее зве­но в твор­че­ском про­цес­се, тот, кто, соб­ствен­но, ре­а­ли­зу­ет за­мы­сел, со­зда­ёт му­зы­ку. Ведь Моцарт оста­вил нам не са­му му­зы­ку, а толь­ко но­ты – дру­ги­ми сло­ва­ми, некую зна­ко­вую си­сте­му, сво­е­го ро­да шиф­ро­ван­ную кар­ту. Му­зы­кант пы­та­ет­ся правильно ис­тол­ко­вать все эти зна­ки, от­ко­пать где-то за­ры­тый клад. Как и пе­ре­вод­чик ху­до­же­ствен­но­го произведения, будь то по­э­зия, про­за или дра­ма­тур­гия. И ес­ли пи­а­нист пе­ре­во­дит гра­фи­че­ские зна­ки (но­ты) на язык зву­ков и тем са­мым имен­но со­зда­ёт му­зы­ку, то пе­ре­вод­чик пе­ре­во­дит (про­сти­те за тав­то­ло­гию) та­кие же гра­фи­че­ские зна­ки (текст) на язык дру­гой стра­ны, дру­гой куль­ту­ры и со­зда­ёт про­из­ве­де­ние в со­вер­шен­но но­вой сре­де. Имен­но от ка­че­ства пе­ре­во­да за­ви­сит, ста­нет ли оно жи­вой ча­стью той дру­гой ли­те­ра­ту­ры или оста­нет­ся «все­го лишь пе­ре­во­дом». Луч­ший при­мер – пуш­кин­ское сти­хо­тво­ре­ние «В кро­ви го­рит огонь же­ла­нья». Кто ещё пом­нит, что это пе­ре­вод из биб­лей­ской «Песни пе­сен»!

– Что для вас важ­нее: мак­си­маль­но точ­но пе­ре­дать сти­ли­сти­ку тек­ста или же вос­со­здать ат­мо­сфе­ру произведения?

– По­че­му «или же»? Что та­кое сти­ли­сти­ка? Это опре­де­лён­ная специфика язы­ка, на­ра­бо­тан­ные при­ё­мы и навыки, ко­то­ры­ми поль­зу­ет­ся ав­тор, оформ­ляя свой ма­те­ри­ал. В на­сто­я­щем ху­до­же­ствен­ном про­из­ве­де­нии сти­ли­сти­ка не про­сто укра­ше­ние, без ко­то­ро­го мож­но бы­ло бы обой­тись. Что Пуш­кин без сво­е­го пер­со­наль­но­го сти­ля? Или До­сто­ев­ский, или Бул­га­ков? Имен­но стиль и со­зда­ёт ат­мо­сфе­ру. Вер­нём­ся к на­ше­му пи­а­ни­сту: мо­жет ли он пе­ре­дать на­стро­е­ние пье­сы, не со­хра­няя её сти­ли­сти­ки? Или дру­гой при­мер: что­бы лам­поч­ка за­го­ре­лась, нуж­но пра­виль­ным об­ра­зом со­еди­нить про­во­да. Сти­ли­сти­ка – это схе­ма про­во­дов, зна­ние, как со­еди­нить их, что­бы элек­три­че­ство мог­ло течь. Та­кая схе­ма мо­жет быть пре­дель­но про­стой, а мо­жет быть чрез­вы­чай­но слож­ной.

Дру­гое де­ло, что сти­ли­сти­ка на од­ном язы­ке не все­гда эк­ви­ва­лент­на сти­ли­сти­ке на дру­гом язы­ке. Так, на­при­мер, «Про­рок» Пушкина весь стро­ит­ся на ар­ха­из­мах. Там и «пер­сты» и «зе­ни­цы» и «уста». В немец­ком то­же су­ще­ству­ют ар­ха­из­мы, но ведь в рус­ском это не про­сто от­дель­ные уста­рев­шие сло­ва, а це­лый язык – цер­ков­но­сла­вян­ский. К лю­бо­му рус­ско­му сло­ву вы мо­же­те по­до­брать некий «вы­спрен­ний» ва­ри­ант. В немец­ком ни­че­го по­доб­но­го нет. Со­вре­мен­ное сло­во «паль­цы» (Finger) ни­чем не от­ли­ча­ет­ся от ба­роч­но­го или даже сред­не­ве­ко- во­го. То же ка­са­ет­ся и глаз (Augen) и рта (Mund). Как же пе­ре­дать осо­бый библейский под­текст сти­хо­тво­ре­ния? Мож­но, на­при­мер, при­бег­нуть к неотё­сан­но­му, гру­бо­му, немно­го ло­ма­но­му язы­ку Мар­ти­на Лю­те­ра с его спон­де­я­ми и сты­ка­ми, что я и сде­лал. Ведь имен­но он пе­ре­вёл Би­б­лию на немец­кий. Или «Ма­стер и Мар­га­ри­та» – ес­ли до­слов­но пе­ре­ве­сти, то вый­дет до­воль­но вя­лый язык немец­ко­го ре­а­лиз­ма. А по-рус­ски ведь это вещь мо­дер­нист­ская! Что­бы и по-немец­ки она зву­ча­ла бойко, ди­на­мич­но, нуж­но учесть спе­ци­фи­ку немец­ко­го мо­дер­низ­ма. Та­ким об­ра­зом, пе­ре­во­дя Бул­га­ко­ва, мне нуж­но бы­ло пе­ре­ве­сти его не про­сто с рус­ско­го на немец­кий, а с язы­ка рус­ско

го мо­дер­на на язык немец­ко­го мо­дер­на.

– На чём ос­но­вы­ва­ет­ся ваш лич­ный ме­тод пе­ре­во­да? Мо­же­те пред­ста­вить его в ви­де трёх ос­нов­ных пра­вил?

– Во-пер­вых, я уже дав­но при­шёл к несколь­ко па­ра­док­саль­но­му выводу, что

текст ори­ги­на­ла – это ещё не сам ори­ги­нал. Текст лишь ука­зы­ва­ет на ори­ги­нал, яв­ля­ясь неко­то­ро­го ро­да его от­пе­чат­ком во вре­ме­ни и про­стран­стве. Ав­тор, что­бы сде­лать этот от­пе­ча­ток, поль­зо­вал­ся сред­ства­ми и язы­ком свое

го вре­ме­ни и сво­е­го про­стран­ства. В этих сред­ствах и в этом язы­ке есть что-то глу­бо­ко ин­ди­ви­ду­аль­ное, но есть и неко­то­рые сте­рео­ти­пы и кли­ше (го­во­рю это без вся­кой оцен­ки). Пе­ре­вод­чик же вна­ча­ле пы­та­ет­ся сквозь текст раз­гля­деть и рас­слы­шать тот иде­аль­ный веч­ный ори­ги­нал, ори­ги­нал с большой бук­вы, ко­то­рый не со­сто­ит из слов, яв­ля­ясь ско­рее си­ло­вой струк­ту­рой, тем, что в древ­но­сти на­зы­ва­ли «Му­зой». Ес­ли нам уда-

30 сен­тяб­ря – Меж­ду­на­род­ный день пе­ре­вод­чи­ка. Про­фес­си ональ­ный празд­ник офи­ци аль­но утвер­ждён в 1991 го ду. Да­та вы­бра­на свя­зи со смер­тью од­но­го из ла­тин­ских от­цов Церк­ви Ие­ро­ни­ма Стри дон­ско­го, ко­то­рый счи­та­ет­ся по­кро­ви­те­лем лю­дей этой про­фес­сии. В Рос­сии празд­ник от­ме­ча­ет­ся с 2004 го­да.

лось до него под­нять­ся, то мы, во-вто­рых, мо­жем, с по­мо­щью под­власт­ной нам «сти­ли­сти­ки», дать ему воз­мож­ность за­но­во во­пло­тить­ся, но уже в дру­гой язы­ко­вой сфе­ре, в на­шем вре­ме­ни, в на­шем про­стран­стве. Пе­ре­во­дить же про­сто текст – зна­чит де­лать от­пе­ча­ток с от­пе­чат­ка, ре­про­дук­цию с ре­про­дук­ции, что все­гда бу­дет нам­но­го сла­бее и блед­нее ори­ги­на­ла. На­до пе­ре­во­дить не текст, а си­лу, сто­я­щую за ним. А для это­го, в-тре­тьих, со­вер­шен­но необ­хо­ди­мо по­сто­цян­но чи­тать свой пе­ре­вод

вслух. Толь­ко то­гда по­ни­ма­ешь, ста­ли ли вы­бран­ные то­бой рит­мы, звуки и се­ман­ти­че­ские эле­мен­ты в до­ста­точ­ной сте­пе­ни про­вод­ни­ка­ми той та­ин­ствен­ной энер­гии.

– Вы пе­ре­во­ди­ли сти­хи Се­ве­ря­ни­на, Гу­ми­лё­ва, Ма­я­ков­ско­го… По­эты-мо­дер­ни­сты, ве­ро­ят­но, са­мые труд­ные ав­то­ры для пе­ре­во­да. Как вы ре­ши­лись на та­кую непро­стую за­да­чу? Довольны ли ре­зуль­та­том?

– Мне ка­жет­ся, что пе­ре­во­дить ху­до­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние, по­э­зия ли это или про­за, во­об­ще очень труд­но. Ведь это су­гу­бо твор­че­ский про­цесс. В этом от­но­ше­нии я не счи­таю пе­ре­вод мо­дер­ни­стов бо­лее слож­ным, чем, на­при­мер, пе­ре­вод клас­си­ков. В каж­дой ве­щи есть свои за­гвозд­ки, свои про­бле­мы, свои за­да­чи. Раз­ни­ца ско­рее в том, что в ли­те­ра­ту­ре мо­дер­низ­ма ху­до­же­ствен­ный при­ём за­ча­стую ис­поль­зу­ет­ся в го­лом ви­де, ле­жит на по­верх­но­сти. Возь­ми­те, на­при­мер, та­кие вы­пук­лые ал­ли­те­ра­ции, как у Асе­е­ва: «Со ста­ле­ли­тей­но­го ста­ли ле­теть / кри­ки, кро­вью окра­шен­ные». Или у Ма­я­ков­ско­го: «Вза­им­ных бо­лей, бед и обид». В та­ком чи­стом ви­де вы их не най­дё­те у Пушкина или Лер­мон­то­ва. Это не зна­чит, что их там нет, про­сто они глуб­же за­пря­та­ны. Но и у Пушкина, и у Лер­мон­то­ва, точ­но так же, как и у мо­дер­ни­стов, каж­дый слог иг­ра­ет свою осо­бую роль. Мне ещё ни­ко­гда не при­хо­ди­лось стал­ки­вать­ся с «про­стым» сти­хо­тво­ре­ни­ем. Пе­ре­во­дить чет­ве­ро­сти­шие Пушкина ни­чуть не лег­че, чем пе­ре­во­дить це­лую по­э­му Ма­я­ков­ско­го. Но не скрою, Се­реб­ря­ный век я очень люб­лю и счи­таю Ни­ко­лая Гу­ми­лё­ва сво­им учи­те­лем. Пе­ре­во­дить мо­дер­ни­стов для ме­ня – зна­чит от­кры­вать для немец­ко­го чи­та­те­ля изыс­кан­ную, утон­чен­ную и ду­ши­стую по­э­зию. Дать ему услы­шать звуки, со­вер­шен­но чуж­дые его уху. Ре­зуль­та­та­ми я в це­лом до­во­лен, ес­ли не счи­тать са­мых ран­них пе­ре­во­дов с их, быть мо­жет, несколь­ко пре­уве­ли­чен­ным бук­ва­лиз­мом.

– Ко­го из рус­ских пи­са­те­лей вам бы­ло слож­нее все­го пе­ре­во­дить и по­че­му?

– Мак­си­ми­ли­а­на Во­ло­ши­на. Ко­гда я ра­бо­тал над его по­э­мой «Пу­тя­ми Ка­и­на», мне всё вре­мя ка­за­лось, что я тол­каю пе­ред со­бой ка­кую-то ко­лос­саль­ных раз­ме­ров го­ру. Я ду­мал: вот так, на­вер­ное, се­бя чув­ству­ешь, пе­ре­во­дя «Гам­ле­та» или Ко­ран. Смыс­ло­вая глу­би­на, нрав­ствен­ная бес­ком­про­мисс­ность, чи­сто­та об­ра­зов, мак­си­маль­ная зву­ко­вая и рит­ми­че­ская на­груз­ка каж­дой стро­ки...

– Ваш пе­ре­вод ро­ма­на Ми­ха­и­ла Бул­га­ко­ва «Ма­стер и Мар­га­ри­та» удо­сто­ен пре­мии «Чи­тай Рос­сию». Сколь­ко вре­ме­ни по­тре­бо­ва­лось, что­бы его пе­ре­ве­сти? Что в этом про­из­ве­де­нии, на ваш взгляд, наи­бо­лее тя­же­ло для вос­при­я­тия за­ру­беж­но­го чи­та­те­ля?

– Пе­ре­во­дил я его боль­ше пя­ти лет. Са­мым труд­ным, на­вер­ное, бы­ла по­пыт­ка вы­рвать этот ро­ман из ар­се­на­ла хо­лод­ной вой­ны, в ко­то­рой он на про­тя­же­нии вот уже пя­ти­де­ся­ти лет ис­поль­зо­вал­ся в ка­че­стве идео­ло­ги­че­ско­го ору­жия. По­ка­зать в первую оче­редь его ху­до­же­ствен­ную цен­ность, неза­ви­си­мо от по­ли­ти­че­ских и ис­то­ри­че­ских ас­пек­тов. Они, бе­з­услов­но, иг­ра­ют роль, но от­нюдь не са­мую глав­ную. Как, впро­чем, и в каж­дом ху­до­же­ствен­ном про­из­ве­де­нии.

– Вы ко­гда-ни­будь ду­ма­ли о том, что­бы по­зна­ко­мить немец­ких читателей с со­вре­мен­ны­ми рос­сий­ски­ми ав­то­ра­ми?

И ду­мал, и зна­ко­мил. Так, я в своё вре­мя пе­ре­вёл, прав­да, неболь­шую, но за­ме­чен­ную ан­то­ло­гию со­вре­мен­ной рус­ской по­э­зии «Щель на це­поч­ке». От­дель­ным из­да­ни­ем вы­шел то­мик Еле­ны Шварц в мо­ём пе­ре­во­де. А со­всем не­дав­но сбор­ник – Мак­си­ма Аме­ли­на, по­эта, очень близ­ко­го мне по ду­ху. Меч­таю из­дать кни­гу Ири­ны Ер­ма­ко­вой, ес­ли удаст­ся най­ти под­держ­ку... Или но­вые сти­хи Гле­ба Шуль­пя­ко­ва.

– Как вы ду­ма­е­те, зна­ком­ство с ли­те­ра­ту­рой и куль­ту­рой дру­гой стра­ны мо­жет от­ча­сти по­мочь пре­одо­леть мно­го­чис­лен­ные по­ли­ти­че­ские противоречия? Или это уто­пия?

– Воз­мож­но, что на се­го­дняш­ний день это и во­все не уто­пич­но. В Гер­ма­нии и Ав­стрии за по­след­ние го­ды чи­та­ю­щая пуб­ли­ка силь­но утра­ти­ла свою преж­нюю сле­пую ве­ру в сред­ства мас­со­вой ин­фор­ма­ции. То, что рань­ше ка­за­лось ней­траль­ным, всё ча­ще вы­гля­дит в до­ста­точ­ной ме­ре ма­ни­пу­ля­тив­ным, особенно, ес­ли речь идёт о Рос­сии. Лю­ди ин­ту­и­тив­но чув­ству­ют, что мир де­лит­ся не толь­ко на чёр­ное и бе­лое, что ис­ти­на несрав­нен­но бо­га­че и слож­нее. В та­кой си­ту­а­ции мно­го­го­ло­сая и мно­го­го­лос­ная рус­ская ли­те­ра­ту­ра мог­ла бы озна­ко­мить немец­ко­языч­ных читателей с на­шей куль­ту­рой во всей её пол­но­те и си­ле.

Бе­се­ду ве­ла Ва­ле­рия Гал­ки­на

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.