По­бе­да над эн­тро­пи­ей

„Мер­ца­ю­щая эс­те­ти­ка“про­тив эн­тро­пии

Literaturnaya Gazeta - - ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ - Ва­ле­рия Гал­ки­на

Пи­са­тель Виктор Еро­фе­ев – о спе­ци­фи­ке жан­ра эс­се, «мер­ца­ю­щей эс­те­ти­ке» и сво­ём новом ро­мане «Ро­зо­вая Мышь».

Виктор Еро­фе­ев о по­гра­нич­ных жан­рах, «про­кля­тых во­про­сах» и сво­ём новом ро­мане.

– Вашим ли­те­ра­тур­ным де­бю­том ста­ло эс­се о твор­че­стве мар­ки­за де Са­да. В чём, на ваш взгляд, спе­ци­фи­ка это­го жан­ра?

– Жанр эс­се со­вер­шен­но не мо­ден у нас, им ма­ло за­ни­ма­ют­ся. В нём есть некая «за­гра­нич­ность».

Эс­се – это по­ра­зи­тель­ное со­че­та­ние сло­ва ло­ги­че­ско­го и сло­ва ху­до­же­ствен­но­го, со­че­та­ние двух по­лу­ша­рий моз­га, ко­гда од­но вы­сту­па­ет за ра­зум, а вто­рое – за кра­со­ту. И жанр эс­се да­ёт огром­ные воз­мож­но­сти для по­доб­но­го вза­и­мо­дей­ствия. Но для это­го тре­бу­ет­ся сме­лость: нуж­но со­зда­вать но­вые мыс­ли, а не по­вто­рять из­вест­ные. К рас­ска­зу вы не вер­нё­тесь по­сле по­лу­че­ния ка­ких-то от­ве­тов (или да­же во­про­сов). А с эс­се мож­но так или ина­че вза­и­мо­дей­ство­вать и до­воль­но дол­го к нему воз­вра­щать­ся.

Не мо­гу ска­зать, что моё тя­го­те­ние к эс­се – это фран­цуз­ское вли­я­ние (а эс­се – это, ко­неч­но, фран­цуз­ский жанр). Ви­ди­мо, моя го­ло­ва про­сто так устро­е­на, что ра­зум и ху­до­же­ствен­ное сло­во всё вре­мя об­ни­ма­ют­ся, хо­тя ино­гда они ссо­рят­ся меж­ду со­бой, ино­гда, со­еди­ня­ясь, недо­воль­ны друг дру­гом. Важ­но, что при этом их вза­им­ном недо­воль­стве воз­ни­ка­ет некая неопре­де­лён­ность, по­гра­нич­ность жан­ра: по­лу­ча­ет­ся про­из­ве­де­ние, ко­то­рое од­ним ка­жет­ся эс­се, дру­гим – рас­ска­зом. Я ду­маю, что эта неопре­де­лён­ность очень важ­на для сво­бо­ды чи­та­тель­ско­го вос­при­я­тия. Я не пы­та­юсь ни­ко­го убе­дить: «Верь мне, я те­бе всё до­ка­жу ма­стер­ством сло­ва». Я во­об­ще не очень ве­рю в ма­стер­ство пи­са­те­ля. Я ду­маю, что он дол­жен ид­ти за сло­вом. «По­эта да­ле­ко за­во­дит речь», – ска­за­ла Цве­та­е­ва. Кро­ме то­го, долж­на быть Мысль. И ес­ли эта мысль не тя­нет, ес­ли ты чув­ству­ешь, что сла­бе­ешь под этой но­шей – зна­чит, что-то у те­бя не по­лу­ча­ет­ся. В рус­ской ли­те­ра­ту­ре очень мно­го са­мо­род­ков. Но очень мно­го и са­мо­де­я­тель­но­сти, ко­то­рая ча­сто бы­ва­ет де­лом хо­ро­шим: лю­ди сме­ют­ся, плачут, эти тек­сты вы­зы­ва­ют раз­ные эмо­ции. Эс­се то­же го­то­во вы­звать эмо­ции. Но при этом оно не на­вя­зы­ва­ет сю­жет, а при­зы­ва­ет по­ду­мать: а как вы к это­му от­но­си­тесь?

– У вас мно­го эс­се о ли­те­ра­ту­ре, о пи­са­те­лях… Не воз­ни­ка­ло же­ла­ния вы­пу­стить сбор­ник та­кой вот «ли­те­ра­тур­ной» эс­се­и­сти­ки?

– Моя пер­вая кни­га, ко­то­рую вы­пу­сти­ли ещё в Со­вет­ском Со­ю­зе (и ко­то­рая бес­ко­неч­но про­дол­жа­ет­ся), бы­ла как раз о мо­их лю­би­мых пи­са­те­лях-фи­ло­со­фах. Она на­зы­ва­лась «В ла­би­рин­те «про­кля­тых во­про­сов». «Проклятые во­про­сы», как вы зна­е­те, сло­ва До­сто­ев­ско­го. То есть глав­ные во­про­сы. И ес­ли че­ло­век эти­ми во­про­са­ми бо­ле­ет, он по­па­да­ет в свое­об­раз­ный ла­би­ринт. В эту кни­гу как раз во­шла и моя пер­вая боль­шая ра­бо­та о мар­ки­зе де Са­де. И о Ль­ве Ше­сто­ве, и о Брод­ском, о Се­лине, о Пру­сте… Но всё-та­ки очень важ­но бы­ло со­вер­шен­но слу­чай­ное для ме­ня от­кры­тие двух имён, ко­то­рые со­всем не риф­мо­ва­лись с рос­сий­ской и со­вет­ской жиз­нью. Во-пер­вых, это мар­киз де Сад, уче­ни­ком ко­то­ро­го я до сих пор се­бя счи­таю. Я счи­таю се­бя уче­ни­ком де Са­да не в раз­лич­ных опи­са­ни­ях ор- гий, но в опи­са­нии че­ло­ве­че­ской при­ро­ды: он ста­вил во­про­сы, на ко­то­рые не смог­ли от­ве­тить его со­вре­мен­ни­ки-про­све­ти­те­ли. Как со­от­но­сит­ся в че­ло­ве­ке доб­ро и зло? От­ку­да воз­ни­ка­ет са­дизм? От­ку­да воз­ни­ка­ет у од­но­го че­ло­ве­ка же­ла­ние уни­зить дру­го­го? В чём смысл любви?

Вто­рым стал Ше­стов, ко­то­рый всю жизнь безум­но му­чил­ся по по­во­ду сво­е­го неве­рия – не цер­ков­но­го, а фи­ло­соф­ско­го. Как он пре­одо­ле­вал это своё неве­рие! Как об­ма­ны­вал се­бя, что­бы пре­одо­леть… Под­ни­мал­ся и сно­ва спол­зал. И твор­че­ство, ко­то­рое вы­стро­и­лось во­круг это­го ду­хов­но­го по­ис­ка, да­ло мне дру­гую ли­нию. Ес­ли Сад затронул че­ло­ве­че­скую при­ро­ду в от­но­ше­ни­ях с нрав­ствен­но­стью и лю­бо­вью (и всё это в маг­нит­ном по­ле сек­са), то Ше­стов за­би­рал­ся на са­мый верх – па­дал и опять лез. Ра­бо­тал без стра­хов­ки и силь­но по­бил­ся… Они оба на­учи­ли ме­ня очень мно­го­му. Кста­ти, Ше­стов – один из тех ред­ких ав­то­ров в Рос­сии, ко­то­рые ра­бо­та­ли имен­но в жан­ре эс­се: он был фи­ло­со­фом-эс­се­и­стом.

– А мо­же­те на­звать ещё ко­го-ни­будь из пи­са­те­лей или мыс­ли­те­лей, кто ока­зал на вас та­кое же силь­ное вли­я­ние?

– Ну во­об­ще, ко­неч­но, всё на­ча­лось с До­сто­ев­ско­го. На вто­ром кур­се уни­вер­си­те­та я на­пи­сал кур­со­вую ра­бо­ту под на­зва­ни­ем «Ре­ли­ги­оз­ные иде­а­лы До­сто­ев­ско­го в «Бе­сах». По тем вре­ме­нам это бы­ло са­ми по­ни­ма­е­те… Мой про­фес­сор ска­зал: «Виктор, а мож­но я вам чет­вёр­ку по­став­лю?» – так бо­ял­ся, что, ес­ли кто-то уви­дит, что он мне за это пя­тёр­ку по­ста­вил, его осу­дят… По­том я на­пи­сал дис­сер­та­цию «До­сто­ев­ский и фран­цуз­ский эк­зи­стен­ци­а­лизм». Она из­да­на в Аме­ри­ке. В Рос­сии она то­же вы­шла – под на­зва­ни­ем «Най­ти в че­ло­ве­ке че­ло­ве­ка».

По­том (кро­ме де Са­да) бы­ли ещё три фран­цу­за, ко­то­рые, мо­жет, не столь­ко на ме­ня по­вли­я­ли, сколь­ко за­ста- ви­ли ду­мать. Во-пер­вых, это Се­лин – че­ло­век аб­со­лют­но от­вра­ти­тель­ный, близ­кий к фа­шиз­му, но на­пи­сав­ший ге­ни­аль­ную кни­гу «Пу­те­ше­ствие на край но­чи». Во-вто­рых, Пруст – на мой взгляд, вто­рой по ве­ли­чине фран­цуз­ский пи­са­тель ХХ ве­ка; очень силь­ный... Имен­но он научил ме­ня то­му, что по­том в об­щем-то и ста­ло мо­им «ноу-хау». «Ноу-хау» со­сто­ит в том, что у ме­ня воз­ник­ла соб­ствен­ная «мер­ца­ю­щая эс­те­ти­ка» – это ко­гда в од­ном пред­ло­же­нии зву­чит и смеш­ное, и дра­ма­ти­че­ское, и да­же тра­ги­че­ское. На­при­мер, чи­тая мой са­мый известный рас­сказ «Жизнь с иди­о­том», один бу­дет хо­хо­тать, а дру­гой схва­тит­ся за го­ло­ву: «Ка­кой ужас!». Это и есть мер­ца­ю­щая эс­те­ти­ка, ко­то­рая го­во­рит о том, что сам «мес­седж» рас­ска­за пе­ре­вер­нул­ся. Ко­гда вы чи­та­е­те, вы луч­ше по­зна­ё­те се­бя: ес­ли вам смеш­но, зна­чит, у вас в жиз­ни сей­час всё нор­маль­но; ес­ли вам груст­но, зна­чит, вы счи­ты­ва­е­те этот рас­сказ ина­че… В этой эс­те­ти­ке су­ще­ству­ет всё в жиз­ни.

Ну и по­след­ний из это­го ря­да – это Бо­рис Ви­ан, у ко­то­ро­го то­же есть про­блес­ки та­кой мер­ца­ю­щей эс­те­ти­ки. Но он ис­поль­зо­вал её не осмыс­лен­но, и в его текстах она, мож­но ска­зать, су­ще­ству­ет в сы­ром ви­де, ая с ней уже до­воль­но се­рьёз­но по­ра­бо­тал. И она, вот эта мер­ца­ю­щая эс­те­ти­ка, – это моё «ноу-хау», ко­то­ро­го я не ви­жу ни у ко­го в ли­те­ра­ту­ре. Мне ка­жет­ся, что она мне по­мо­га­ет сде­лать то, что на са­мом де­ле важ­но в куль­ту­ре. А для ме­ня куль­ту­ра – это в первую оче­редь борьба с эн­тро­пи­ей. Жизнь об­ла­да­ет фор­ма­ми ро­ста и одрях­ле­ния од­но­вре­мен­но. И куль­ту­ра, ка­кая она ни есть, по­сто­ян­но ра­бо­та­ет на пре­одо­ле­ние эн­тро­пии, по­это­му она не оста­нав­ли­ва­ет­ся. Жизнь и эн­тро­пия идут в раз­ные сто­ро­ны. Эн­тро­пию со­вер­шен­но не на­до глу­шить пол­ным по­зи­ти­вом. Как ска­зал мне Илья Ка­ба­ков: «Ты пи­шешь рас­ска­зы, ко­то­рые нель­зя пой­мать за хвост», и по­это­му са­ма эн­тро­пия не мо­жет их пой­мать: они по­сто­ян­но вы­ны­ри­ва­ют, по­то­му что не яв­ля­ют­ся до кон­ца по­знан­ны­ми да­же мной, ав­то­ром. Я не бе­ру на се­бя от­вет­ствен­ность за то, как по­ве­дёт се­бя рас­сказ в даль­ней­шем, по­то­му что че­рез неко­то­рое вре­мя, ко­гда я об­ра­ща­юсь к нему уже как чи­та­тель, он и мне са­мо­му ка­жет­ся то груст­ным, то смеш­ным, то тра­ги­че­ским, то иро­ни­че­ским.

– А что вы мо­же­те ска­зать о со­вре­мен­ной ли­те­ра­ту­ре? Ка­кой она вам ви­дит­ся?

– Во­об­ще в ли­те­ра­ту­ре сей­час насту­пи­ла па­у­за – не толь­ко в Рос­сии, но и во всём ми­ре. Ес­ли рань­ше у нас был Се­реб­ря­ный век с сот­ней пи­са­те­лей, то се­год­ня их – считаные еди­ни­цы. От­ме­чу, что я счи­таю пи­са­те­лем то­го че­ло­ве­ка, ко­то­рый со­зда­ёт свой соб­ствен­ный мир, как Пе­ле­вин, Со­ро­кин, как Пет­ру­шев­ская и Ли­мо­нов… Вот та­ких пи­са­те­лей как раз сей­час очень ма­ло. Но мы не оди­но­ки в этом го­ре. И во французской ли­те­ра­ту­ре сей­час осо­бо не най­дёшь реальных ма­сте­ров (кро­ме, раз­ве что, Лю­бе­ка). Я не имею в ви­ду опять-та­ки «ма­сте­ров сло­ва» – я не люб­лю это по­ня­тие (и счи­таю, что «Мастер и Мар­га­ри­та» – оши­боч­ное назва­ние для Бул­га­ко­ва), но я имею в ви­ду ма­сте­ров, ко­то­рые ока­зы­ва­ют вли­я­ние на всех сво­им соб­ствен­ным пи­са­тель­ским ми­ром. В немец­кой ли­те­ра­ту­ре то­же с та­ки­ми ма­сте­ра­ми пло­хо­ва­то. В ан­глий­ской и аме­ри­кан­ской чуть-чуть по­луч­ше, есть немнож­ко в ки­тай­ской… Но, в об­щем, – ма­ло. Ма­ло. И я не свя­зы­ваю это ни с ин­тер­не­том, ни с рын­ком, ни с от­сут­стви­ем (или при­сут­стви­ем) ка­ких-ли­бо дру­гих при­чин. Про­сто Бог взял па­у­зу, и неизвестно, сколь­ко она про­длит­ся.

– На днях вышел ваш но­вый ро­ман «Ро­зо­вая Мышь». Рас­ска­жи­те о нём немно­го. Что это за кни­га и для ко­го она?

– Это труд­но. Я ещё и сам не до­объ­яс­нял его са­мо­му се­бе: сна­ча­ла за­ду­мал од­но, а в ито­ге по­лу­чи­лось со­всем дру­гое. Идея за­клю­ча­ет­ся в том, что кни­га на­пи­са­на как бы от ли­ца 11-лет­ней де­воч­ки, но на са­мом де­ле глав­ным ге­ро­ем ро­ма­на яв­ля­ет­ся Ро­зо­вая Мышь – аб­со­лют­но непо­нят­ное су­ще­ство. Ско­рей все­го, она и пи­шет этот ро­ман…

«Ро­зо­вая Мышь» – это кни­га о мо­мен­таль­ном кру­ше­нии счаст­ли­вой се­мьи. Я пи­сал её до­воль­но дол­го – три с по­ло­ви­ной го­да. Мой из­да­тель Сер­гей Ма­ка­рен­ков, ко­то­рый воз­глав­ля­ет «РИПОЛ», ска­зал, что «Ро­зо­вая Мышь» – мой луч­ший ро­ман. Это пер­вая ре­цен­зия. Не знаю, по­смот­рим. Ко­гда толь­ко-толь­ко на­пи­шешь кни­гу – ни­че­го не по­ни­ма­ешь; как буд­то на ко­сты­лях ку­да-то бре­дёшь, и эти пер­вые мне­ния как раз по­хо­жи на ко­сты­ли.

Во­об­ще со­мне­ние – это са­мая глав­ная фор­ма су­ще­ство­ва­ния ху­дож­ни­ка. Ко­гда вы ви­ди­те счаст­ли­вых, про­цве­та­ю­щих твор­цов, имей­те в ви­ду, что это аб­со­лют­но фаль­ши­вые пер­со­на­жи в куль­ту­ре. Де­ло да­же не толь­ко и не столь­ко в со­мне­нии… Де­ло в том, что те­бе дан свое­об­раз­ный «твор­че­ский би­лет», ко­то­рый Бог мо­жет отобрать в лю­бую ми­ну­ту. По­это­му ты все­гда пре­бы­ва­ешь в со­сто­я­нии бла­го­дар­но­сти и рас­те­рян­но­сти од­но­вре­мен­но.

Бе­се­ду ве­ла

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.