Наш со­вре­мен­ник

Вос­тре­бо­ван ли се­го­дня твор­че­ский опыт Мак­си­ма Горь­ко­го?

Literaturnaya Gazeta - - НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОЕ -

Ми­ха­ил Го­луб­ков док­тор фи­ло­ло­ги­че­ских на­ук, зав. ка­фед­рой ис­то­рии но­вей­шей рус­ской ли­те­ра­ту­ры МГУ

Во­прос о со­вре­мен­но­сти твор­че­ско­го на­сле­дия дав­но ушед­ше­го из жиз­ни пи­са­те­ля свя­зан с воз­мож­но­стью ре­ак­ту­а­ли­за­ции: на ка­кие во­про­сы со­вре­мен­ной жиз­ни от­ве­ча­ет Горь­кий? Что по­лу­ча­ет со­вре­мен­ный че­ло­век, об­ра­ща­ясь к нему?

Вос­тре­бо­ван ли сей­час твор­че­ский опыт Мак­си­ма Горь­ко­го? На­вер­ное, ответить од­но­знач­но оп­ти­ми­сти­че­ски на этот во­прос не по­лу­чит­ся. 25-том­ное со­бра­ние его со­чи­не­ний, за ко­то­рое ав­тор этих строк в ас­пи­рант­ские вре­ме­на вы­ло­жил боль­ше трёх­сот руб­лей, сей­час про­да­ёт­ся у бу­ки­ни­стов за ты­ся­чу – это в де­сят­ки раз мень­ше тех, позд­не­со­вет­ских, трёх­сот. Со­вре­мен­ные сту­ден­ты-фи­ло­ло­ги прак­ти­че­ски незна­ко­мы с Горь­ким и узна­ют о мас­шта­бе его твор­че­ско­го на­сле­дия ча­ще все­го в хо­де зна­ком­ства с кур­сом по ис­то­рии рус­ской ли­те­ра­ту­ры пер­вой по­ло­ви­ны ХХ ве­ка. Сме­ло мо­гу это утвер­ждать, ссы­ла­ясь на соб­ствен­ный лек­ци­он­ный опыт, ко­то­рый охва­ты­ва­ет не од­но де­ся­ти­ле­тие.

Да и то ска­зать: пи­са­тель­ские ре­пу­та­ции со­вет­ско­го вре­ме­ни из­ме­ни­лись на­столь­ко кар­ди­наль­но, что под­час мы ви­дим, как буд­то две ис­то­рии ли­те­ра­ту­ры: позд­не­со­вет­скую, сфор­ми­ро­вав­шу­ю­ся в пе­ри­од 60–70-х го­дов, и пост­со­вет­скую, сло­жив­шу­ю­ся на се­го­дняш­ней день. В пер­вой, со­вет­ской, цен­траль­ны­ми фи­гу­ра­ми бы­ли М. Горь­кий, А. Тол­стой, Л. Лео­нов, а вме­сте с ни­ми Се­ра­фи­мо­вич, Ба­г­риц­кий, Фур­ма­нов, Фа­де­ев… Сей­час все они не про­сто по­тес­не­ны, но пре­бы­ва­ют в за­бве­нии: цен­траль­ны­ми фи­гу­ра­ми ли­те­ра­ту­ры ХХ ве­ка мыс­лят­ся М. Бул­га­ков, А. Платонов, Е. За­мя­тин, Б. Пастер­нак, А. Ах­ма­то­ва… Та­кая сме­на ли­те­ра­тур­ных при­о­ри­те­тов про­изо­шла очень быст­ро и име­ла свои со­ци­о­куль­тур­ные ме­ха­низ­мы, но хо­ро­ша ли она бы­ла? Нель­зя ли бы­ло опре­де­лить под­лин­ный мас­штаб М. Бул­га­ко­ва и А. Пла­то­но­ва, не тес­ня М. Горь­ко­го и Л. Лео­но­ва?

Ве­ро­ят­но, по-дру­го­му бы­ло нель­зя. Но по­те­ри бы­ли очень ве­ли­ки! До­ста­точ­но ска­зать, что имя Л. Лео­но­ва, ав­то­ра за­ме­ча­тель­ных ро­ма­нов «Вор», «До­ро­га на Оке­ан», «Ску­та­рев­ский», «Рус­ский лес», «Пи­ра­ми­да» во­об­ще ни­че­го (!) не го­во­рит со­вре­мен­но­му чи­та­те­лю. И да­же от­ча­ян­ная по­пыт­ка За­ха­ра При­ле­пи­на по­де­лить­ся сво­ей сла­вой и ли­те­ра­тур­ным ав­то­ри­те­том с лю­би­мым со­вет­ским клас­си­ком не при­нес­ла успе­ха: его кни­га о Лео­ни­де Лео­но­ве в се­рии «ЖЗЛ» ни­как не пе­ре­ло­ми­ла си­ту­а­цию.

Горь­ко­му, по­жа­луй, по­вез­ло ещё мень­ше: его, ко­неч­но, зна­ют (в от­ли­чие от Лео­но­ва), но его об­раз, сло­жив­ший­ся в со­вре­мен­ном мас­со­вом со­зна­нии, да­лёк от под­лин­но­го мас­шта­ба его твор­че­ской лич­но­сти. И здесь мы стал­ки­ва­ем­ся с уди­ви­тель­ным па­ра­док­сом: его ин­тер­пре­та­ция по­чти не пре­тер­пе­ла су­ще­ствен­ных из­ме­не­ний по срав­не­нию с со­вет­ским вре­ме­нем. В шко­ле твор­че­ство Горь­ко­го представлено ис­клю­чи­тель­но ран­ни­ми его про­из­ве­де­ни­я­ми – «ро­ман­ти­че­ски­ми» рас­ска­за­ми «Ма­кар Чуд­ра» и «Ста­ру­ха Изер­гиль», дра­мой «На дне» (1902) – и всё! Та­кое впе­чат­ле­ние, что Горь­кий – со­вре­мен­ник Че­хо­ва и Тол­сто­го, и за 34 го­да, что ему оста­ва­лось ещё жить по­сле «На дне», он не со­здал ни­че­го!

Твор­че­ский путь пи­са­те­ля на­чал­ся с пуб­ли­ка­ции в сен­тяб­ре 1893 го­да в га­зе­те «Кав­каз» (Ти­флис) рас­ска­за «Ма­кар Чуд­ра». То­гда же и по­явил­ся в ли­те­ра­ту­ре псев­до­ним Алек­сея Мак­си­мо­ви­ча Пеш­ко­ва – М. Горь­кий. А в 1895 го­ду в трёх ап­рель­ских но­ме­рах «Са­мар­ской га­зе­ты» был на­пе­ча­тан рас­сказ «Ста­ру­ха Изер­гиль». Горь­кий был за­ме­чен сра­зу – он про­сто и лег­ко во­шёл в рус­скую ли­те­ра­ту­ру.

Ми­ро­вая сла­ва при­хо­дит к нему с ро­ма­ном «Фо­ма Гордеев» (1899), опуб­ли­ко­ван­ным в жур­на­ле «Жизнь». В 1900 го­ду он пи­шет ро­ман «Трое». на­ча­ле ве­ка Горь­кий со­зда­ёт свои пер­вые пье­сы – «Ме­щане» (1901), «На дне» (1902), «Дач­ни­ки» (1904), «Де­ти солн­ца», «Вар­ва­ры» (обе – 1905).

В 1905 го­ду Горь­кий познакомился с Ле­ни­ным. Это зна­ком­ство пе­ре­рос­ло в друж­бу, ис­пол­нен­ную под­час дра­ма­ти­че­ски­ми кон­флик­та­ми, осо­бен­но обост­рив­ши­ми­ся в 1918–1921 го­дах, ко­гда Горь­кий по на­сто­я­нию Ле­ни­на вы­нуж­ден был уехать за гра­ни­цу – во вто­рую свою эми­гра­цию. А пер­вая при­шлась на 1906 год, ко­гда во из­бе­жа­ние ре­прес­сий за под­держ­ку ре­во­лю­ции 1905 го­да пи­са­тель эми­гри­ру­ет сна­ча­ла в США, а за­тем на Ка­при, в Ита­лию. В этот пе­ри­од Горь­кий сбли­жа­ет­ся с А.А. Бо­г­да­но­вым, вид­ным ре­во­лю­ци­о­не­ром, фи­ло­со­фом, тео­ре­ти­ком ис­кус­ства. В 1909-м Горь­кий, Лу­на­чар­ский и Бо­г­да­нов ор­га­ни­зу­ют пар­тий­ную шко­лу на Ка­при, где Горь­кий чи­тал лек­ции по ис­то­рии рус­ской ли­те­ра­ту­ры. Ос­нов­ная за­да­ча этой шко­лы со­сто­я­ла в сов­ме­ще­нии рус­ско­го бо­го­стро­и­тель­ства с ре­во­лю­ци­он­ны­ми иде­я­ми, что от­ра­зи­лось в по­ве­сти Горь­ко­го «Ис­по­ведь» (1908). Со­ци­а­лизм, идеи но­во­го ми­ра пре­вра­ща­лись в но­вую ре­ли­гию, ос­но­ван­ную на ве­ре в их фа­таль­ное тор­же­ство. Про­ле­та­ри­ат в та­кой кон­цеп­ции ста­но­вил­ся как бы но­вым бо­же­ством и од­но­вре­мен­но бо­го­стро­и­те­лем. Удив­ля­ет сле­по­та лю­дей, со­брав­ших­ся на Ка­при: фи­ло­соф Бо­г­да­нов, пи­са­тель с ми­ро­вым именем Горь­кий со­би­ра­лись обо­жеств­лять аб­стракт­ный на­род уже по­сле то­го как раз­ра­зи­лась ре­во­лю­ция 1905 го­да и вполне обо­зна­чил­ся ис­тин­ный лик на­ро­да – от­нюдь не аб­стракт­но-доб­ро­де­тель­ный. Ведь имен­но в это вре­мя вы­хо­дит сбор­ник «Ве­хи», ав­то­ры ко­то­ро­го, фи­ло­со­фы и пуб­ли­ци­сты, ужас­нув­шись ра­зин­щине и пу­га­чёв­щине на­ча­ла ХХ ве­ка, пред­ла­га­ли пе­ре­смот­реть тра­ди­ци­он­ный ин­тел­ли­гент­ский ком­плекс «на­ро­даб­о­го­нос­ца» с па­фо­сом бес­ко­рыст­но­го слу­же­ния ему. Идея ка­прий­ских бо­го­стро­и­те­лей не по­нра­ви­лась и Ле­ни­ну, прав­да, по дру­гим при­чи­нам: он по­ла­гал невоз­мож­ным сов­ме­щать со­ци­а­ли­сти­че­ские идеи с ре­ли­ги­оз­ной ве­рой в них.

Ка­прий­ский пе­ри­од очень пло­до­тво­рен для Горь­ко­го в творческом от­но­ше­нии. В это вре­мя он со­зда­ёт пье­сы «По­след­ние» (1908), первую ре­дак­цию «Вас­сы Же­лез­но­вой» (1910), по­ве­сти «Ле­то», «Го­ро­док Оку­ров» (обе – 1909), ро­ман «Жизнь Мат­вея Ко­же­мя­ки­на» (1910– 1911), ко­то­рый он счи­тал на­ци­о­наль­но зна­чи­мым про­из­ве­де­ни­ем. В об­ра­зе глав­но­го ге­роя от­ра­зи­лись нега­тив­ные чер­ты на­ци­о­наль­но­го ха­рак­те­ра: неспо­соб­ность че­ло­ве­ка рас­по­ря­дить­ся сво­ей жиз­нью, пас­сив­ность в от­но­ше­нии к дей­стви­тель­но­сти, ко­то­рая обо­ра­чи­ва­ет­ся тра­ге­ди­ей несо­сто­я­тель­ной, бес­смыс­лен­но про­жи­той жиз­ни. Эта те­ма ста­нет ве­ду­щей для Горь­ко­го в 1920–1930-е го­ды. В 1913 го­ду, по­сле ам­ни­стии, пи­са­тель воз­вра­ща­ет­ся в Пе­тер­бург, где и жи­вёт до сво­ей вто­рой эми­гра­ции 1921 го­да. В этот пе­ри­од со­зда­ёт­ся цикл «Ска­зок об Ита­лии» (1911–1913), «По Ру­си» (1912– 1916), две пер­вые по­ве­сти ав­то­био­гра­фи­че­ской три­ло­гии «Дет­ство» и «В лю­дях» (1913–1916).

Ок­тябрь­скую ре­во­лю­цию Горь­кий при­нял неод­но­знач­но. Ис­кренне ве­ря в её необ­хо­ди­мость и гу­ма­ни­сти­че­ский па­фос со­ци­аль­но­го пре­об­ра­зо­ва­ния дей­стви­тель­но­сти, он опа­сал­ся ис­ка­же­ния её иде­а­лов в кре­стьян­ской стране, по­ла­гая, что кре­стьян­ство, кос­ная, неспо­соб­ная к дви­же­нию и раз­ви­тию мас­са, не мо­жет быть ре­во­лю­ци­он­но. Эти со­мне­ния бы­ли вы­ска­за­ны в цик­ле ста­тей «Не­свое­вре­мен­ные мыс­ли», опуб­ли­ко­ван­ных в га­зе­те «Но­вая жизнь» в 1917–1918 го­дах, ко­то­рая объ­еди­ня­ла со­ци­ал-де­мо­кра­тов – «ин­тер­на­ци­о­на­ли­стов», мень­ше­ви­ков, сто­рон­ни­ков Мар­то­ва. По­ра­жён­ный сце­на­ми улич­ных са­мо­су­дов, пья­ных по­гро­мов, раз­граб­ле­ния и уни­что­же­ния куль­тур­ных цен­но­стей негра­мот­ны­ми и пре­зи­ра­ю­щи­ми куль­ту­ру людь­ми, Горь­кий при­хо­дит к пес­си­ми­сти­че­ско­му вы­во­ду о ре­во­лю­ции как о то­таль­ном раз­ру­ше­нии жиз­ни, куль­ту­ры, го­су­дар­ства. В се­ре­дине 1918 го­да «Но­вая жизнь» бы­ла за­кры­та боль­ше­ви­ка­ми и от­но­ше­ния Горь­ко­го с но­вой вла­стью обост­ри­лись ещё бо­лее. «Ре­во­лю­ция по­верг­ла его в пол­ное смя­те­ние, – пи­сал в «Мос­ков­ском днев­ни­ке» Ромен Рол­лан. – Пер­вое вре­мя он её не вос­при­ни­мал. Его по­тряс­ла её неиз­беж­ная же­сто­кость. У тех, кто ви­дел его в те го­ды, со­зда­лось впе­чат­ле­ние, что жизнь его раз­ру­ше­на и он аго­ни­зи­ру­ет, ры­дая. Ле­нин, лю­бив­ший его, сам уда­лил его с по­ля бит­вы и раз­ва­лин. На это вре­мя он бе­жал в Неа­поль, в Ита­лию, та­кую пре­крас­ную и та­кую ненуж­ную, став­шую для него нар­ко­ти­ком, дур­ма­ном».

До ле­та 1921 го­да пи­са­тель оста­ёт­ся в Рос­сии, но от­но­ше­ния с Зи­но­вье­вым, то­гда – все­силь­ным ко­мис­са­ром Се­вер­ной об­ла­сти, – ис Ле­ни­ным бы­ли во­все не лёг­ки­ми. Обостре­ние ту­бер­ку­лё­за ста­ло пред­ло­гом для отъ­ез­да Горь­ко­го за ру­беж. До вес­ны 1924 го­да он жи­вёт на ку­рор­тах Гер­ма­нии и Че­хо­сло­ва­кии, а в ап­ре­ле пе­ре­ез­жа­ет в Ита­лию (Сор­рен­то, Неа­поль). Здесь за­кон­че­на тре­тья часть ав­то­био­гра­фи­че­ской три­ло­гии – по­весть «Мои уни­вер­си­те­ты», на­пи­сан ро­ман «Де­ло Ар­та­мо­но­вых» (1925) и на­ча­та ра­бо­та над глав­ной кни­гой всей жиз­ни – эпо­пе­ей «Жизнь Кли­ма Сам­ги­на», ко­то­рая так и оста­лась неза­вер­шён­ной. Но па­ра­док­саль­ным об­ра­зом ни пер­вая, ни вто­рая эми­гра­ция не от­ра­зи­лись в ху­до­же­ствен­ном твор­че­стве пи­са­те­ля. Ма­те­ри­ал он чер­пал толь­ко в рус­ской до­ре­во­лю­ци­он­ной дей­стви­тель­но­сти, не на­пи­сав ни од­но­го ху­до­же­ствен­но­го про­из­ве­де­ния ни о зарубежье, ни о жиз­ни по­сле ре­во­лю­ции в Со­вет­ской Рос­сии.

В Горь­ком все­гда жи­ли как бы два че­ло­ве­ка: ху­дож­ник и пуб­ли­цист. И ес­ли пуб­ли­цист при­зы­вал сво­их млад­ших со­бра­тьев по пе­ру пи­сать о ста­лин­ских ла­ге­рях и о тру­де зэ­ков на стро­и­тель­стве Бе­ло­мор­ка­на­ла и ка­на­ла «Москва–

Вол­га» как о ве­ли­ком до­сти­же­нии но­вой вла­сти в пе­ре­ков­ке за­блуд­ших, охот­но при­ни­мал мо­нар­ши лас­ки, не за­ме­чал тра­ге­дий­но­сти про­ис­хо­дя­ще­го, то ху­дож­ник пи­сал о судь­бе лич­но­сти в страш­ной дей­стви­тель­но­сти ХХ ве­ка, ли­ша­ю­щей че­ло­ве­ка есте­ствен­ных для него сте­пе­ней лич­ной, со­ци­аль­ной, твор­че­ской сво­бо­ды. Ду­ма­ет­ся, что это од­на из ос­нов­ных тем Горь­ко­го в 30-е го­ды. В ху­до­же­ствен­ном ми­ре Горь­ко­го мы не най­дём, по­жа­луй, ни­че­го, что тре­бо­ва­ло бы снис­хож­де­ния бу­ду­щих по­ко­ле­ний чи­та­те­лей и из­ви­ня­лось бы ссыл­кой на страш­ные об­сто­я­тель­ства эпо­хи. Ис­клю­че­ния, по­вто­рим­ся, со­ста­вят лишь ху­до­же­ствен­но-пуб­ли­ци­сти­че­ские про­из­ве­де­ния и неко­то­рые по­ли­ти­че­ские дра­мы, как, на­при­мер, «Со­мов и дру­гие», ко­то­рая за­кан­чи­ва­ет­ся аре­стом че­ки­ста­ми всех глав­ных пер­со­на­жей. За­кон­чен­ная в 1931 го­ду, она не ста­ви­лась и не пуб­ли­ко­ва­лась автором, а уви­де­ла свет уже по­сле его смер­ти, лишь в 1941 го­ду.

Мы по­пы­та­лись вы­ска­зать неко­то­рые суж­де­ния о том, чем мо­жет быть ин­те­ре­сен Горь­кий са­мо­му ши­ро­ко­му чи­та­те­лю: в первую оче­редь ис­сле­до­ва­ни­ем тра­ги­че­ских от­но­ше­ний лич­но­сти и же­сто­ко­го ис­то­ри­че­ско­го вре­ме­ни, сви­ре­пость ко­то­ро­го в от­но­ше­нии к че­ло­ве­ку ста­ла осо­бен­но оче­вид­ной в ХХ ве­ке. В ху­до­же­ствен­ном ми­ре Горь­ко­го вза­и­мо­дей­ствие част­но­го и ис­то­ри­че­ско­го вре­ме­ни яв­ля­ет­ся об­ще­обя­за­тель­ным и непре­мен­ным. Ге­рой горь­ков­ско­го ро­ма­на, по сло­вам С. Бо­ча­ро­ва, «под­вер­га­ет­ся воз­дей­ствию ис­то­ри­че­ско­го про­цес­са в це­лом, несрав­нен­но бо­лее ши­ро­ко­му, чем воз­дей­ствия сре­ды. В этом «ран­де­ву» с ис­то­ри­ей че­ло­век вы­сту­па­ет преж­де все­го не как со­став­ная часть клас­са, а как лич­ность, име­ю­щая непо­сред­ствен­ный кон­такт с ве­ду­щей ис­то­ри­че­ской за­ко­но­мер­но­стью. Ис­то­рия боль­ше не поз­во­ля­ет за­мкнуть­ся в рам­ках сре­ды, что ослаб­ля­ло бы субъ­ек­тив­ную от­вет­ствен­ность че­ло­ве­ка, власт­но вы­во­ла­ки­ва­ет че­ло­ве­ка из этих ра­мок, за­став­ля­ет встать к се­бе, так ска­зать, в лич­ное от­но­ше­ние».

А чем ин­те­ре­сен Горь­кий сей­час для про­фес­си­о­наль­но­го чи­та­те­ля, ка­кие ли­те­ра­ту­ро­вед­че­ские про­бле­мы свя­за­ны с его фи­гу­рой?

Од­ним из та­ких во­про­сов ста­но­вит­ся ха­рак­тер ре­а­лиз­ма Горь­ко­го, его несо­мнен­ная бли­зость мо­дер­нист­ско­му ви­де­нию ми­ра.

Ес­ли ре­а­лизм пред­по­ла­га­ет жёст­кую вза­и­мо­связь ха­рак­те­ра и сре­ды, ти­пи­че­ских об­сто­я­тельств, ко­то­рые вли­я­ют на ха­рак­тер, то мо­дер­низм от­ка­зы­ва­ет­ся от ис­сле­до­ва­ния этих вза­и­мо­свя­зей. Ха­рак­тер в ли­те­ра­ту­ре мо­дер­низ­ма пред­ста­ёт как нечто ра­ци­о­наль­но необъ­яс­ни­мое, как что-то непо­зна­ва­е­мое ра­ци- ональ­ным пу­тём в си­сте­ме воз­дей­ствия сре­ды на ха­рак­тер. И Горь­кий в са­мом на­ча­ле 1920-х го­дов об­ра­ща­ет­ся имен­но к ра­ци­о­наль­но непо­зна­ва­е­мо­му, как это про­ис­хо­дит в ныне за­бы­том цик­ле, во­шед­шем в ис­то­рию ли­те­ра­ту­ры под на­зва­ни­ем «Рас­ска­зы 1922–1924 го­дов». По­жа­луй, од­ним из са­мых яр­ких и слож­ных рас­ска­зов это­го цик­ла яв­ля­ет­ся рас­сказ «Ка­ра­мо­ра». Его глав­ный ге­рой не мо­жет сам се­бе объ­яс­нить свою жизнь, со­сто­я­щую из се­рии со­вер­шен­но бес­смыс­лен­ных пре­да­тельств: со­труд­ни­чая с ре­во­лю­ци­о­не­ра­ми, бу­дучи чле­ном под­поль­ной ре­во­лю­ци­он­ной ор­га­ни­за­ции, он од­но­вре­мен­но яв­ля­ет­ся осве­до­ми­те­лем охран­ки, ра­бо­та­ет на тех и дру­гих, пре­да­ёт тех и дру­гих. «Жи­вут во мне, – пи­шет в сво­ей ис­по­ве­ди Ка­ра­мо­ра, – два че­ло­ве­ка, и один к дру­го­му не при­тёр­ся, но есть ещё и тре­тий. Он сле­дит за эти­ми дву­мя, за рас­прей их и – не то раз­ду­ва­ет, раз­жи­га­ет враж­ду, не то чест­но хо­чет по­нять: от­ку­да враж­да, по­че­му?»

Про­то­ти­пом Ка­ра­мо­ры стал про­во­ка­тор, ко­то­рый пред­стал пе­ред след­ствен­ной ко­мис­си­ей в 1917 го­ду. Рас­ска­зу Горь­кий пред­по­сы­ла­ет несколь­ко эпи­гра­фов, один из них – сло­ва про­то­ти­па Ка­ра­мо­ры: «Вы зна­е­те: я спо­со­бен на по­двиг. Ну, и вот та­к­же под­лость, – по­рой так и тя­нет ко­му-ни­будь ка­кую-ни­будь па­кость сде­лать, – са­мо­му близ­ко­му». Это сло­ва ра­бо­че­го За­ха­ра Ма­хай­ло­ва, про­во­ка­то­ра, ска­зан­ные им след­ствен­ной ко­мис­сии в 1917-м.

Мы за­ста­ём ге­роя Горь­ко­го в тя­жё­лой и необъ­яс­ни­мой для него си­ту­а­ции: по­сле ре­во­лю­ции он пред­ста­ёт пе­ред след­ствен­ной ко­мис­си­ей, ко­то­рая со­зда­на для су­да над про­во­ка­то­ра­ми, аген­та­ми охран­но­го от­де­ле­ния. Си­ту­а­ция за­клю­че­ния за­став­ля­ет его по­пы­тать­ся по­нять, кем он на са­мом де­ле был: аген­том охран­ки или же ре­во­лю­ци­о­не­ром.

«Да­ли мне они три де­сти бу­ма­ги: пи­ши, как всё это слу­чи­лось. А за­чем я бу­ду пи­сать? Всё рав­но: они ме­ня убьют. (…)

Тем­но. Что я бу­ду пи­сать? Жи­ли во мне два че­ло­ве­ка, и один к дру­го­му не при­тёр­ся. Вот и всё. (…)

Все эти неволь­ные по­пыт­ки са­мо­оправ­да­ния ме­ша­ют мне от­крыть глав­ное, его я ищу: по­че­му в ду­ше мо­ей не на­шлось ни сви­ста, ни зво­на, ни кри­ка, ни­че­го, что оста­но­ви­ло бы ме­ня на пу­ти к пре­да­тель­ству? И по­че­му я сам се­бя не мо­гу осу­дить? По­че­му, на­зы­вая, со­зна­вая се­бя пре­ступ­ни­ком, я, по со­ве­сти, не чув­ствую пре­ступ­ле­ния?

Ес­ли мои за­пис­ки име­ют цель, так толь­ко эту–раз­ре­шить во­прос: от­че­го я так несо­еди­ни мои на­все­гда рас­кле­ил­ся?

Я уже пи­сал: я бес­по­щад­но на­хлё­сты­вал се­бя, чтоб дой­ти до от­ве­та. Я вы­дал охране и от­пра­вил на ка­тор­гу од­но­го из луч­ших пар­тий­ных то­ва­ри­щей, че­ло­ве­ка на ред­кость хо­ро­ше­го. Я очень ува­жал его за чи­сто­ту ду­ши, за бод­рость ду­ха, неуто­ми­мость в ра­бо­те, доб­ро­ду­шие и ве­сё­лый ха­рак­тер. Он толь­ко что бе­жал из тюрь­мы и тре­тий раз ра­бо­тал неле­галь­но. Вы­дал я его и ждал, что те­перь в ду­ше мо­ей что-то взво­ет.

Ни­че­го не взвы­ло. (…) По­жа­луй, они оста­вят мне жизнь. Ин­те­рес­но: что я бу­ду де­лать с нею? Вот то­же во­прос: жизнь да­на во власть че­ло­ве­ку, или че­ло­век дан жиз­ни на съе­де­ние? И чья это за­тея – жизнь? В сущ­но­сти: ду­рац­кая за­тея.

Да, я, слу­жа в охране, раз­ре­шал се­бе устра­и­вать то­ва­ри­щам ма­лень­кие удо­воль­ствия: по­бег из тюрь­мы, по­бе­ги из ссыл­ки, устра­и­вал ти­по­гра­фии, скла­ды ли­те­ра­ту­ры. Но дву­руш­ни­чал не для­то­го, чтоб, упро­чив их до­ве­рие ко мне, вы да­вать их жан­дар­мам, а так, для раз­но­об­ра­зия. По­мо­гал и по сим­па­ти­ям, но глав­ным об­ра­зом из лю­бо­пыт­ства: что бу­дет?»

Ни ав­тор, ни ге­рой не мо­гут ответить на во­прос о том, чем обу­слов­ле­но немо­ти­ви­ро­ван­ное и необъ­яс­ни­мое пре­да­тель­ство, убий­ствен­ное рав­но­ду­шие к соб­ствен­ной жиз­ни.

Прин­ци­пи­аль­ный от­каз от мо­ти­ва­ции ха­рак­те­ра бу­дет и в дру­гих рас­ска­зах это­го цик­ла, и в ро­мане «Де­ло Ар­та­мо­но­вых» (1925).

Пред­ме­том изоб­ра­же­ния там яв­ля­ет­ся ми­сти­че­ская пред опре­де­лён­но сть вы­рож­де­ния ди­на­стий про­мыш­лен­ни­ков, как рус­ских, так и аме­ри­кан­ских, ко­то­рое непре­мен­но про­ис­хо­дит в тре­тьем по­ко­ле­нии ди­на­стии. Эта ми­сти­че­ская и ир­ра­ци­о­наль­ная за­ко­но­мер­ность все­рьёз вол­но­ва­ла Горь­ко­го. «Ведь этот са­мый Сав­ва Мо­ро­зов, – пи­сал он, – отец его при­шёл в лап­тях... В 62–63-м го­ду при­шли эти лю­ди с силь­ным со­ком и взя­лись за де­ло, на­ча­ли стро­ить фаб­ри­ки, за­во­ды, су­до­ход­ство раз­ви­вать. Су­до­ход­ство на Волге со­зда­но с та­кой быст­ро­той, ко­то­рой аме­ри­кан­цы, уме­ю­щие ра­бо­тать очень и очень хо­ро­шо, толь­ко удив­ля­ют­ся. А кто это со­здал? Си­рот­ки­ны, Жу­рав­лё­вы. Это всё му­жи­чьё...

И вот при­хо­дит та­кой че­ло­век и на­чи­на­ет ра­бо­тать, за­став­ля­ет де­тей сво­их ра­бо­тать... и на это де­ло, как вид­но, тра­тит свои луч­шие со­ки, и как про­из­во­ди­те­лю, как от­цу ему че­го-то не хва­та­ет. Даль­ней­шая ста­дия – его сын ра­бо­та­ет уже по инер­ции, без то­го па­фо­са, без той по­э­зии тру­да, без той стра­с­ти, с ко­то­рой ра­бо­тал его отец... В тре­тьем по­ко­ле­нии лю­ди на­чи­на­ют вы­рож­дать­ся...»

Но век Ильи ока­зал­ся ко­ро­ток: де­ло, вы­зван­ное к жиз­ни неукро­ти­мой энер­ги­ей Ар­та­мо­но­ва-стар­ше­го, как бы вы­хо­дит из-под кон­тро­ля, на­чи­на­ет жить соб­ствен­ной жиз­нью, под­чи­няя се­бе не толь­ко ра­бо­чих, но и хо­зя­ев, сво­их твор­цов. Де­ло в са­мом пря­мом смыс­ле уби­ва­ет Ар­та­мо­но­ва. По­сле за­сто­лья че­ло­век семь­де­сят ра­бо­чих во гла­ве с хо­зя­и­ном шум­ной ва­та­гой по­шли на Оку, куда при­ча­лил на бар­ке за­ка­зан­ный для вто­ро­го кор­пу­са фаб­ри­ки па­ро­вой ко­тёл. Ра­бо­чие бла­го­по­луч­но сгру­зи­ли на бе­рег «крас­ное ту­пое чу­до­ви­ще, по­хо­жее на без­го­ло­во­го бы­ка». Ко­гда ра­бо­чие ве­зут ко­тёл по дос­кам, по­ло­жен­ным на пе­сок, гор­бу­ну Ни­ки­те, сы­ну Ар­та­мо­но­ва, ка­жет­ся, «что круг­лая, глу­пая пасть кот­ла раз­верз­лась удив­лён­но пе­ред ве­сё­лою си­лою лю­дей». «Мень­ше по­лу­сот­ни са­жен оста­лось до фаб­ри­ки, ко­гда ко­тёл по­кач­нул­ся осо­бен­но кру­то и не спе­ша съе­хал с пе­ред­не­го кат­ка, ткнув­шись в пе­сок ту­пой мор­дой, – Ни­ки­та ви­дел, как его круг­лая пасть дох­ну­ла в но­ги от­ца се­рой пы­лью». Ко­гда ра­бо­чие по­пы­та­лись под­нять его, «ко­тёл нехо­тя по­ше­ве­лил­ся и сно­ва груз­но осел, а Ни­ки­та уви­дал, что из тол­пы ра­бо­чих вы­шел незна­ко­мой по­ход­кой отец, ли­цо у него бы­ло то­же незна­ко­мое, шёл он, су­нув од­ну ру­ку под бо­ро­ду, дер­жа се­бя за гор­ло, а дру­гой щу­пал воз­дух, как это де­ла­ют сле­пые». «По­жа­луй, – жи­ла лоп­ну­ла», – го­во­рит он Ни­ки­те. На­до­рвав­шись, Ар­та­мо­нов-стар­ший по­ги­ба­ет.

Эта внешне немотивированная, ка­за­лось бы, слу­чай­ная смерть обу­слов­ле­на некой ир­ра­ци­о­наль­ной и да­же ми­сти­че­ской ло­ги­кой судь­бы Ар­та­мо­но­вых, ко­то­рая яв­ля­ет­ся од­ной из глав­ных мо­ти­ви­ро­вок кни­ги. Чу­до­вищ­ный па­ро­вой ко­тёл об­ра­ща­ет­ся в ро­мане в символ де­ла, вы­хо­дя­ще­го из-под вла­сти, сво­дя­ще­го на нет рас­чё­ты сво­их соб­ствен­ных твор­цов. Оно в бук­валь­ном смыс­ле раз­дав­ли­ва­ет сво­е­го ос­но­ва­те­ля, вы­са­сы­ва­ет жиз­нен­ные си­лы из его на­след­ни­ков. Де­ло дав­но вы­шло из-под кон­тро­ля, об­ре­ло ми­сти­че­скую власть над людь­ми и раз­да­ви­ло первого.

Горь­кий был ве­ли­чай­шим гу­ма­ни­стом – ес­ли по­ни­мать гу­ма­низм как при­зна­ние от­сут­ствия над че­ло­ве­ком выс­шей, бо­же­ствен­ной, си­лы. Воз­мож­но, этот по­сле­до­ва­тель­ный взгляд на че­ло­ве­ка и при­во­дил Горь­ко­го к глу­бо­ко­му про­ти­во­ре­чию. Че­ло­век по при­ро­де сво­ей несо­вер­шен­ный, сла­бый, смерт­ный, под­вер­жен­ный бо­лез­ням, за­блуж­да­ю­щий­ся и оши­ба­ю­щий­ся, ока­зы­вал­ся в цен­тре той ми­ро­воз­зрен­че­ской си­сте­мы, ко­то­рую со­здал Горь­кий. Всё это пе­ре­кли­ка­ет­ся со зна­ме­ни­той фор­му­лой Ниц­ше «Бог умер», но на его ме­сто не при­шёл ни­кто, кро­ме сла­бо­го и несо­вер­шен­но­го че­ло­ве­ка. Это про­ти­во­ре­чие ре­ли­гии «че­ло­ве­ко­бо­жия» Горь­кий вы­ра­зил в за­ме­ча­тель­ном суж­де­нии: «В на­ше вре­мя ужас­но мно­го лю­дей, толь­ко нет Че­ло­ве­ка». На­вер­ное, гу­ма­низм Горь­ко­го, по­сле­до­ва­тель­но про­во­див­ший­ся, по­ка­зы­ва­ет ту­пи­ки гу­ма­ни­сти­че­ско­го со­зна­ния. И в этом то­же его со­вре­мен­ность.

Вол­га в серд­це впадает его...

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.