Позд­ние при­зна­ния

Literaturnaya Gazeta - - ЛИТЕРАТУРА - Вла­ди­мир Смир­нов

В ав­гу­сте 1926 го­да ли­те­ра­ту­ро­вед про­фес­сор Алек­сей Яко­вле­вич Цин­го­ва­тов (1885–1943) по­слал Горь­ко­му в Сор­рен­то свою кни­гу об Алек­сан­дре Бло­ке, од­ну из пер­вых со­вет­ских мо­но­гра­фий о по­эте. За­вя­за­лась непро­дол­жи­тель­ная пе­ре­пис­ка. В пись­ме от06.03.1927Цин го в а тов об­ра­тил­ся к Горь­ко­му с прось­бой: «Ес­ли не за­труд­нит Вас, не от­ка­жи­те от­ве­тить на во­прос: ка­кие кри­ти­че­ские ста­тьи или очер­ки о ва­шем твор­че­стве удо­вле­тво­ря­ют Вас бо­лее дру­гих?»

К 1927 го­ду кри­ти­че­ская литература о Горь­ком на раз­ных язы­ках бы­ла бо­лее чем огром­на. Для при­ме­ра: с 1896 по 1904 г. со­чи­не­ния это­го ро­да о пи­са­те­ле со­ста­ви­ли бо­лее 1860 на­зва­ний. Есте­ствен­но, что сре­ди пи­сав­ших о Горь­ком – вы­да­ю­щи­е­ся пи­са­те­ли, кри­ти­ки, де­я­те­ли ис­кус­ства, учё­ные и по­ли­ти­ки, рус­ские и за­ру­беж­ные. С учё­том это­го и мно­го дру­го­го, ведь Горь­кий к 1927 го­ду уже дав­но был лич­но­стью все­лен­ско­го мас­шта­ба, его от­вет на во­прос Цин­го­ва­то­ва по­ра­жа­ет. Цен­тром этой «по­ра­зи­тель­но­сти» неожи­дан­но ока­зы­ва­ет­ся имя Ин­но­кен­тия Ан­нен­ско­го. Его уже не бы­ло на све­те бо­лее два­дца­ти лет. Из пись­ма Горь­ко­го: «На во­прос ваш <...> я не мо­гу от­ве­тить по той при­чине, что очень пло­хо пом­ню то, что пи­са­лось обо мне. А пло­хо пом­ню по­то­му, что невни­ма­тель­но чи­тал, что объ­яс­ня­ет­ся ма­лым ин­те­ре­сом мо­им к самому се­бе или, м.б., пре­уве­ли­чен­ным ин­те­ре­сом? Не знаю.

Но мо­гу ска­зать Вам, что два­жды был очень силь­но удив­лён ста­тья­ми обо мне лю­дей, да­лё­ких ду­ше мо­ей; один из них да­же враж­деб­но от­но­сил­ся и от­но­сит­ся ко мне.

Ста­тья его на­зы­ва­лась «Не свя­тая Русь»... Ве­ро­ят­но, Ме­реж­ков­ский очень ру­гал се­бя за эту ста­тью. Дру­гая ста­тья Ин­но­кен­тия Ан­нен­ско­го, по­эта, на­пе­ча­та­на в од­ной из двух его кни­жек про­зы. Вот и – всё». На­пом­ним, что это 27-й год, и что имен­но в эту по­ру Горь­кий ука­зы­ва­ет лишь на две ста­тьи и под­чер­ки­ва­ет их ис­клю­чи­тель­ность, един­ствен­ность – «Вот и всё».

Дмит­рий Сер­ге­е­вич Ме­реж­ков­ский то­гда на­хо­дил­ся в эми­гра­ции во Франции, ли­те­ра­тур­но и об­ще­ствен­но был чрез­вы­чай­но ак­ти­вен, по­зи­ция и по­ве­де­ние его от­ли­ча­лись край­ним ан­ти­боль­ше­виз­мом и ан­ти­со­ве­тиз­мом. В Рос­сии в 1900–1910 гг. ме­сто в ли­те­ра­ту­ре Ме­реж­ков­ско­го бы­ло неоспо­ри­мо. Хо­тя в кри­ти­че­ских взгля­дах и суж­де­ни­ях недо­стат­ка не бы­ло. Ме­реж­ков­ский де­ся­ти­ле­ти­я­ми яв­лял­ся от­но­си­тель­но Горь­ко­го «по­люс­ной фи­гу­рой».

«Го­лос вне хо­ра» – так на­звал Ан­нен­ско­го Михаил Бах­тин. Вы­ра­же­ние мыс­ли­те­ля жи­во и про­сто объ­ем­лет то, что сде­лал в рус­ской по­э­зии Ан­нен­ский. Но на дол­гие го­ды его ли­ри­ка бы­ла об­ре­че­на, ес­ли вос­поль­зо­вать­ся од­ним из лю­би­мых его слов, «за­бвен­но­сти». В 1900– 1910гг. да­же са­мое роб­кое со­по­став­ле­ние Ан­нен­ско­го с Горь­ким бы­ло невоз­мож­но в си­лу аб­со­лют­ной зна­чи­тель­но­сти Горь­ко­го и столь же аб­со­лют­ной «незна­чи­тель­но­сти» Ан­нен­ско­го.

На но­вый век, где« та­лан­ты ста­ли де­лать ли­те­ра­ту­ру », Ан­нен­ский взи­рал сне­до­вер­чи­вой тер­пи­мо­стью, хо­тя и стал мо­гу­чим по этом имен­но это­го ве­ка .« Это наш Че­хов в стих ах »– та­ко­во мне­ние онём рус­ско­го фи­ло­со­фа Геор­гия Фе­до­тов а.

В на­ча­ле 1906 го­да в Санкт-Пе­тер­бур­ге вы­шел пер­вый ли­те­ра­тур­но-кри­ти­че­ский сбор­ник Ан­нен­ско­го «Кни­га от­ра­же­ний». В 1909-м – «Вто­рая кни­га от­ра­же­ний». В пре­ди­сло­вии к «Кни­ге от­ра­же­ний» ав­тор за­ме­тил: «Я же пи­сал здесь толь­ко о том, что мной вла­де­ло, за чем я сле­до­вал, че­му я от­да­вал­ся, что я хо­тел сбе­речь в се­бе, сде­лав со­бою». В од­ном из пи­сем той по­ры Ан­нен­ский при­знал­ся, что бо­лее точ­ным на­зва­ни­ем кни­ги вме­сто «От­ра­же­ний» бы­ло бы – «Влюб­лён­но­сти».

«Кни­га от­ра­же­ний» со­сто­ит из де­ся­ти очер­ков. От­дель­но пред­став­ле­на лишь ста­тья «Баль­монт – ли­рик». Са­мый про­стран­ный раз­дел на­зы­ва­ет­ся «Три со­ци­аль­ных дра­мы». В него вхо­дят ста­тьи «Горь­кая судь­би­на», «Власть тьмы» и «Дра­ма на дне» (хо­чу об­ра­тить вни­ма­ние чи­та­те­лей на осо­бен­но­сти в на­зва­нии по­след­не­го очер­ка). К это­му раз­де­лу при­мы­ка­ет дру­гой – «Дра­ма на­стро­е­ния», ку­да вхо­дит лишь од­на ста­тья «Три сест­ры». Итак, Ан­нен­ский в неко­ем един­стве рас­смат­ри­ва­ет дра­ма­ти­че­ские со­чи­не­ния Пи­сем­ско­го, Ль­ва Тол­сто­го, Горь­ко­го и Че­хо­ва.

Ста­тья «Дра­ма на дне» и вы­зва­ла «силь­ное удив­ле­ние» Горь­ко­го. Мы впра­ве за­дать­ся во­про­сом: по­че­му? Для это­го необ­хо­ди­мо неболь­шое от­ступ­ле­ние.

Ан­нен­ский на­чи­на­ет свою ста­тью так: «Я не ви­дел пье­сы Горь­ко­го. Ве­ро­ят­но, её иг­ра­ли пре­вос­ход­но. Я го­тов по­ве­рить, что ре­а­ли­стич­ность, тон­кость и нерв­ность её ис­пол­не­ния за­пол­нят но­вую стра­ни­цу в ис­то­рии рус­ской сце­ны, но для мо­ей се­го­дняш­ней це­ли, мо­жет быть, луч­ше да­же, что я мо­гу поль­зо­вать­ся тек­стом Горь­ко­го без те­ат­раль­но­го ком­мен­та­рия, без на­вя­зан­ных и яр­ких, но дес­по­ти­че­ски огра­ни­чи­ва­ю­щих кон­цеп­цию по­эта сце­ни­че­ских ил­лю­зий.

Я ду­маю, что в на­ши дни во­об­ще кол­ли­зия меж­ду по­э­зи­ей и сце­ной всё ча­ще ста­но­вит­ся неиз­беж­ной. На сцене вме­сте с раз­ви­ти­ем ре­а­ли­стич­но­сти рас­тёт и объ­ек­тив­ность изоб­ра­же­ния. <...> Жизнь ка­жет­ся ми­сти­че­ской и де­ко­ра­ция жи­вой». Ка­кие важ­ные и мно­госмыс­лен­ные за­ме­ча­ния!

Жизнь пье­сы на про­тя­же­нии дли­тель­но­го вре­ме­ни – сплош­ной ли­те­ра­тур­ный и те­ат­раль­ный три­умф. Для ле­во­со­ци­ал ис­ти­че­ско­го со­зна­ния, осо­бен­но для идео­ло­ги­че­ской ми­фо­ло­гии в СССР, пье­са име­ла куль­то­во-вос­пи­та­тель­ное зна­че­ние. Неко­то­рые фра­зы из неё, та­кие как «Всё в че­ло­ве­ке, всё для че­ло­ве­ка!» и по­доб­ные, ста­ли скри­жа­ля­ми со­вет­ско­го ми­ро­воз­зре­ния и по­ве­де­ния.

Горь­кий пи­сал пье­су в 1902 го­ду. 18 де­каб­ря на сцене Мос­ков­ско­го ху­до­же­ствен­но­го те­ат­ра со­сто­я­лась её пре­мье­ра. От­дель­ные издания по­яви­лись в 1903 го­ду в Мюн­хене и Санкт-Пе­тер­бур­ге. Пол­ное на­зва­ние пье­сы – «На дне». Кар­ти­ны. Че­ты­ре ак­та». Успех пье­сы в Рос­сии и Ев­ро­пе, об­ще­ствен­но-по­ли­ти­че­ский ре­зо­нанс бы­ли огром­ны. Неко­то­рые те­ат­раль­ные пред­став­ле­ния пе­ре­рас­та­ли в ма­ни­фе­ста­ции. Ин­те­рес­но суж­де­ние ав­то­ра о зна­ме­ни­том мо­но­ло­ге Са­ти­на: «Речь Са­ти­на о че­ло­ве­ке-прав­де блед­на. Од­на­ко – кро­ме Са­ти­на – её неко­му ска­зать, и луч­ше, яр­че ска­зать – он не мо­жет».

Вот и на­чи­на­ет про­смат­ри­вать­ся то, что так силь­но и неожи­дан­но за­де­ло Горь­ко­го. В очер­ке «Дра­ма на дне» Ан­нен­ский с при­хот­ли­вой пла­стич­но­стью и му­зы­каль­но­стью, да­же свое­воль­но, в фор­ме быст­ро­го пе­ре­ска­за, под­чи­нил се­бе про­стран­ство пье­сы, об­ро­нив при этом мно­же­ство чýд­ных и глу­бо­ких мыс­лей. Че­го сто­ит лишь од­на та­кая фра­за: «Так, дра­го­цен­ный оста­ток ми­фи­че­ско­го пе­ри­о­да – ге­рой, че­ло­век бо­же­ствен­ной при­ро­ды, из­бран­ник, лю­би­мая жерт­ва ро­ка, за­ме­ня­ет­ся те­перь ти­пи­че­ской груп­пой, клас­со­вой раз­но­вид­но­стью. <...>

Дра­ма­тур­гия пье­сы «На дне» име­ет не­сколь­ко ха­рак­тер­ных черт. В пье­се три глав­ных эле­мен­та: 1) си­ла судь­бы, 2) ду­ша быв­ше­го че­ло­ве­ка и 3) че­ло­век ино­го по­ряд­ка, ко­то­рый сво­им по­яв­ле­ни­ем вы­зы­ва­ет бо­лез­нен­ное для быв­ших лю­дей столк­но­ве­ние двух пер­вых сти­хий и силь­ную ре­ак­цию со сто­ро­ны судь­бы». Со­гла­сим­ся, мы со­всем не из­ба­ло­ва­ны суж­де­ни­я­ми та­кой сдер­жан­ной и бла­го­род­ной си­лы о про­слав­лен­ной пье­се.

Вер­ши­на сво­бод­ной и власт­ной мыс­ли Ан­нен­ско­го – в по­след­них стро­ках ста­тьи. Им пред­ше­ству­ет вы­держ­ка из мо­но­ло­га Са­ти­на: «Че­ло­век мо­жет ве­рить и не ве­рить... Это его дело! Че­ло­век сво­бо­ден... он за всё пла­тит сам: за ве­ру, за не­ве­рие, за лю­бовь, за ум. Че­ло­век за всё пла­тит сам, и по­то­му он сво­бо­ден! Че­ло­век – вот прав­да! Что та­кое че­ло­век? Это не ты, не я, не они... Нет! Это ты, я, они, старик, На­по­ле­он, Ма­го­мет в од­ном! По­ни­ма­ешь? Это огром­но. В этом все на­ча­ла и кон­цы. Всё – в че­ло­ве­ке, всё для че­ло­ве­ка! Су­ще­ству­ет толь­ко че­ло­век, всё же осталь­ное – дело его рук и моз­га! Че­ло-век! На­до ува­жать че­ло­ве­ка! Не жа­леть... не уни­жать его жа­ло­стью... ува­жать на­до!..»

Вен­ча­ет эту слав­ную ри­то­ри­ку и весь очерк «ев­ри­пи­дов­ская» ин­то­на­ция Ан­нен­ско­го: «Слу­шаю я Горь­ко­го–Са­ти­на и го­во­рю се­бе: да, всё это, и в са­мом де­ле, ве­ли­ко­леп­но зву­чит. Идея од­но­го че­ло­ве­ка, вме­стив­ше­го в се­бя всех, че­ло­ве­ка-бо­га (не фе­ти­ша ли?) очень кра­си­ва. <...> Ох, гля­ди, Са­тин–Горь­кий, не страш­но ли уж бу­дет че­ло­ве­ку-то, а глав­ное, не без­мер­но ли скуч­но ему бу­дет со­зна­вать, что он – всё, и что всё для него и толь­ко для него?..» Это ге­ни­аль­но.

Ста­тья за­вер­ше­на до ав­гу­ста 1905 го­да. Нын­че его уже невоз­мож­но пред­ста­вить чи­сто ка­лен­дар­но – этот 1905-й.

В ста­тье, осо­бен­но в её фи­на­ле, Ан­нен­ский кос­нул­ся (и как!) то­го, что в даль­ней­шем опре­де­лит кош­мар и му­ку ХХ сто­ле­тия. Во мгле бу­ду­ще­го он раз­гля­дел то, что бы­ло при­зра­ком и ста­нет явью. И, как ча­сто во­дит­ся на Ру­си, сде­лал это по­эт, ибо толь­ко по­эт ви­дит мир сквозь «са­мое страш­ное и власт­ное сло­во, то есть са­мое за­га­доч­ное – мо­жет быть – имен­но сло­во буд­нич­ное» (сло­ва Ан­нен­ско­го). В свя­зи с пье­сой Горь­ко­го по­эт про­зрел и во­пло­тил ве­ли­кую ин­ту­и­цию ХХ ве­ка. То­му есть и под­твер­жде­ние.

Па­вел Фло­рен­ский в 1926 го­ду в те­зи­сах к сво­е­му до­кла­ду о Бло­ке пи­сал: «Со­вре­мен­ная рос­сий­ская им­пе­ра­тив­ность марк­сиз­ма при­ну­ди­тель­но на­тал­ки­ва­ет (в этом её доб­ро) на необ­хо­ди­мость вы­бо­ра мо­ни­сти­че­ской си­сте­мы ми­ро­воз­зре­ния, внут­ри ко­то­рой над­ле­жит «рас­ста­вить на свои ме­ста» на­коп­лен­ные цен­но­сти куль­ту­ры.

Сей­час непо­сред­ствен­но ощу­ти­мо, что мир рас­ко­лот ре­ли­ги­оз­ным прин­ци­пом: ан­ти­те­зис марк­сиз­му – толь­ко хри­сти­ан­ство (то есть пра­во­сла­вие), ре­ли­гии че­ло­ве­ко­бо­жия – ре­ли­гия бо­го­че­ло ве­че­ства».

И се­год­ня мир без вся­ко­го марк­сиз­ма всё так же рас­ко­лот «ре­ли­ги­оз­ным прин­ци­пом», как и в 1926 го­ду.

Во­про­си­тель­ная до­гад­ка Ан­нен­ско­го, так по­ра­зив­шая Горь­ко­го, на­до ду­мать, неот­ступ­но сле­до­ва­ла за ним. Чут­кость пи­са­те­ля, му­же­ствен­но про­яв­лен­ная и хра­ни­мая им, де­ла­ет ему честь.

Ес­ли зна­чи­тель­ность Горь­ко­го как яв­ле­ния чрез­вы­чай­но­го осо­зна­ёт­ся в Рос­сии и ми­ре уже на ру­бе­же XIX–ХХ ве­ков, то со­де­ян­ное Ан­нен­ским, по­этом и мыс­ли­те­лем, мед­лен­но «про­рас­та­ло» в боль­шом вре­ме­ни ХХ сто­ле­тия.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.