Дру­зья – вра­ги

Literaturnaya Gazeta - - ПУТЕШЕСТВИЕ ВО ВРЕМЕНИ -

ко­гда я на­пи­шу «К ней», – Бу­нин и ещё мно­гие дру­гие лю­ди бу­дут очень недо­воль­ны

мною, хо­тя я имён их не упо­мя­ну. Воз­мож­но да­же, что они бу­дут воз­ра­жать мне, – ибо я

на­ме­рен на­сту­пить им, го­луб­чи­кам, на хво­сти­ки…

<…>

Ах, Бу­нин! И хо­чет­ся, и ко­лет­ся, и эс­те­ти­ка бо­лит,

и ло­ги­ка не ве­лит! Ска­жи­те ва­ше ре­ша­ю­щее сло­во, друг мой доб­рый и ум­ный». Про­тив «Гай­а­ва­ты» ни­че­го не имею, но

рас­ска­зы – сму­ща­ют » 16. <…> На­хо­дясь в по­ле зре­ния кри­ти­ков с мо­мен­та пер­вых жур­наль­ных пуб­ли­ка­ций, Бу­нин тем не ме­нее дол­гие го­ды оста­вал­ся в те­ни «любимцев пуб­ли­ки» – Горь­ко­го, Ски­таль­ца, Юш­ке­ви­ча, Лео­ни­да Ан­дре­ева.

Без со­мне­ния, всё это омра­ча­ло на­стро­е­ния Бу­ни­на, при­ни­жа­ло его вы­со­чай­шее са­мо­мне­ние. Бо­лее то­го, Бу­нин и Горь­кий, при всех ми­ро­воз­зрен­че­ских ша­та­ни­ях по­след­не­го, все­гда сто­я­ли на раз­ных идео­ло­ги­че­ских по­зи­ци­ях.

Горь­кий с пол­ным ос­но­ва­ни­ем счи­тал­ся «про­ле­тар­ским пи­са­те­лем», в неко­то­рые го­ды был круп­ней­шим спон­со­ром боль­ше­вист­ской фрак­ции. Бу­ни­ну бы­ло из­вест­но, что Горь­кий тес­но об­щал­ся с Ле­ни­ным, что Ле­нин два­жды го­стил у него на Ка­при, од­на­жды бо­лее двух недель. Что Горь­кий из­би­рал­ся де­ле­га­том с со­ве­ща­тель­ным го­ло­сом на V съезд РСДРП в Лон­доне, на­хо­дил­ся в пря­мой оп­по­зи­ции к цар­ско­му режиму. В сво­ей по­э­ме в про­зе «Пес­ня о Бу­ре­вест­ни­ке» пря­мо взы­вал «Пусть силь­нее гря­нет бу­ря!».

Зная обо всём этом, 22 мар­та 1916 го­да Бу­нин за­пи­сал в днев­ни­ке: <…> А это иди­от­ское де­ле­ние на­ро­да на две ча­сти: в од­ной хищ­ни­ки, гра­би­те­ли, оприч­ни­ки, хо­ло­пы, цар­ские слу­ги, пра­ви­тель­ство и го­ро­до­вые, лю­ди без вся­кой че­сти и со­ве­сти, а в дру­гой – под­лин­ный на­род, му­жи­ки, «чи­стые, свя­тые, бо­го­нос­цы, тру­же­ни­ки и мол­чаль­ни­ки». Хво­стов, Го­ре­мы­кин, го­ро­до­вой это не на­род. По­че­му? А все эти на­чаль­ни­ки стан­ций, те­ле­гра­фи­сты, куп­цы, ко­то­рые сей­час так без­бож­но гра­бят и раз­бой­ни­ча­ют, что же это – то­же на­род? На­род-то это од­ни му­жи­ки? Нет. На­род сам со­зда­ёт пра­ви­тель­ство, и нече­го всё ва­лить на са­мо­дер­жа­вие. Оче­вид­но, это и есть са­мая луч­шая фор­ма прав­ле­ния для рус­ско­го на­ро­да, неда­ром же она про­дер­жа­лась три­ста лет!» 17 Но, как ни в чём не бы­ва­ло, оста­вал­ся со­ста­ве ли­те­ра­тур­ной груп­пы Горь­ко­го, Че­хо­ва, Ан­дре­ева, Ски

таль­ца. По­че­му?

А «лар­чик про­сто от­кры­вал­ся»: ко­рысть. Горь­кий про­из­вёл пе­ре­во­рот в го­но­рар­ной по­ли­ти­ке – из­да­тель­ство «Зна­ние» вы­пла­чи­ва­ло за ав-

тор­ский лист в 40 ты­сяч зна­ков го­но­рар 300 руб­лей (в на­ча­ле XX ве­ка стоп­ка вод­ки сто­и­ла 3 ко­пей­ки, бу­хан­ка хле­ба – 2 пуд муки – 30 ко­пе­ек).

Кро­ме вы­со­ких го­но­ра­ров, Горь­кий внед­рил но­вую прак­ти­ку еже­ме­сяч­ных аван­сов, бла­го­да­ря ко­то­рым пи­са­те­ли слов­но ока­за­лись «в шта­те» и на­ча­ли по­лу­чать в из­да­тель­стве «за­ра­бот­ную пла­ту» , что бы­ло то­гда в Рос­сии бес­пре­це­дент­но. «Зна­ние» еже­ме­сяч­но аван­си­ро­ва­ло Бу­ни

на, Се­ра­фи­мо­ви­ча, Ски­таль­ца, все­го око­ло 10 пи­са­те­лей.

Но­ва­ци­ей для рос­сий­ско­го кни­го­из­да­ния ста­ли го­но­ра­ры от ино­стран­ных из­да­тельств и те­ат­ров, ко­то­рых до­би­лось «Зна­ние» в от­сут­ствие офи­ци­аль­ной кон­вен­ции об ав­тор­ских пра­вах – до­сти­га­лось это пу­тём пе­ре­сыл­ки за­ру­беж­ным пе­ре­вод­чи­кам и из­да­те­лям ли­те­ра­тур­ных про­из­ве­де­ний ещё до пер­вой пуб­ли­ка­ции их в Рос­сии.

С де­каб­ря 1905 го­да по ини­ци­а­ти­ве Горь­ко­го за ру­бе­жом бы­ло об­ра­зо­ва­но спе­ци­аль­ное кни­го­из­да­тель­ство для рус­ских ав­то­ров, где Горь­кий стал од­ним из учре­ди­те­лей. Ма­те­ри­аль­ное обес­пе­че­ние пи­са­те­лей в горь­ков­ском из­да­тель­стве «Зна­ние» бы­ло пре­крас­ным18.

Бли­зость к Горь­ко­му – зна­ме­ни­то­му пи­са­те­лю с ми­ро­вым именем и неслы­хан­ная фи­нан­со­вая под­держ­ка в ви­де «аван­сов», а та­к­же небы­ва­лые по ве­ли­чине го­но­ра­ры – вот в чём за­клю­чал­ся глав­ный сек­рет «друж­бы» Бу­ни­на с Горь­ким.

Кро­ме то­го, си­сте­ма рас­про­стра­не­ния ли­те­ра­тур­ной про­дук­ции бы­ла по

став­ле­на в «Зна­нии» куда луч­ше, неже­ли у «Скор­пи­о­на», что тут же ска­за­лось на про­да­жах: «Том пер­вый. Рас­ска­зы» вы­дер­жал три из­да­ния за три го­да (1902, 1903, 1904) – ре­зуль­тат, о ко­то­ром рань­ше Бу­нин не мог и меч­тать.

Бу­нин пи­сал в 1936 го­ду: «Мы встре­ча­лись в Петербурге, в Москве, в Ниж­нем, в Кры­му, – бы­ли и де­ла у нас с ним: я спер­ва со­труд­ни­чал в его жур­на­ле «Но­вая Жизнь», по­том стал из­да­вать свои пер­вые кни­ги в его из­да­тель­стве «Зна­ние», участ­во­вал в «Сбор­ни­ках Зна­ния». Его кни­ги рас­хо­ди­лись чуть не в сот­нях ты­сяч эк­зем­пля­ров, про­чие, – боль­ше все­го из-за мар­ки «Зна­ния», – то­же не пло­хо. «Зна­ние» силь­но по­вы­си­ло пи­са­тель­ские го­но­ра­ры. Мы по­лу­ча­ли в «Сбор­ни­ках Зна­ния» кто по 300, кто по 400, а кто и по 500 руб­лей с ли­ста, он – 1000 руб­лей» 19.

Со­труд­ни­че­ство со «Зна­ни­ем» ока­за­лось ре­ша­ю­щим со­бы­ти­ем в ли­те­ра­тур­ной

био­гра­фии Бу­ни­на: он стал ре­гу­ляр­но пе­ча­тать­ся в «зна­ньев­ских» сбор­ни­ках, имев­ших огром­ный успех у «де­мо­кра­ти- чес­кой об­ще­ствен­но­сти», и на­ко­нец-то про­бил­ся к «ши­ро­ко­му чи­та­те­лю».

Но и Горь­кий, ве­ро­ят­но, на­де­ял­ся, что на­сту­пит мо­мент, ко­гда Бу­нин из­ме­нит свои идео­ло­ги­че­ские ори­ен­ти­ры. Как пи­шут бу­ни­но­ве­ды, он «не­ред­ко се­то­вал на его по­ли­ти­че­ский ин­диф­фе­рен­тизм и то и де­ло при­зы­вал от­то­чить «та­лант свой, кра­си­вый, как ма­то­вое се­реб­ро», и ткнуть «им куда на­до» 20.

По­это­му мне не ка­жет­ся стран­ным, что имен­но Горь­кий сра­зу по­сле вы­хо­да по­ве­сти «Де­рев­ня» очень вы­со­ко, как ни­кто дру­гой, оценил её, на­звал «ту­зо­вой ве­щью». В вос­тор­жен­ном пись­ме Бу­ни­ну от 23 но­яб­ря 1910 г., ещё до то­го, как на Бу­ни­на на­ки­ну­лись кри­ти­ки, он на­го­во­рил ав­то­ру не толь­ко ком­пли­мен­тов, но и пред­ска­зал кни­ге нелёг

кую судь­бу… «Ко­нец «Де­рев­ни» я про­чи­тал – с вол­не­ни­ем и ра­до­стью за Вас, с ве­ли­кой ра­до­стью, ибо Вы на­пи­са­ли пер­во­ста­тей­ную вещь, – пи­сал Горь­кий. – Это – несо­мнен­но для ме­ня. <…> Не счи­тай­те мо­их ре­чей о «Де­ревне» при­под­ня­ты­ми и пре­уве­ли­чен­ны­ми, это не так. Я по­чти уве­рен, что мос­ков­ские и пе­тер­бург­ские всех пар­тий и окра­сок Ива­ны Не­пом­ня­щие

Незна­ю­щие, кои де­ла­ют кри­ти­че­ские ста­тьи для жур­на­лов, – не оце­нят «Де­рев­ни», не пой­мут ни су­ще­ства, ни фор­мы её. Угро­за, скры­тая в ней, так­ти­че­ски непри­ем­ле­ма как для ле­вых, так и для пра­вых, – угро­зы этой ни­кто не за­ме­тит.

Но я знаю, что ко­гда прой­дёт оше­лом­лён­ность и рас­те­рян­ность, ко­гда мы из­ле­чим­ся от хам­ской рас­пу­щен­но­сти – это долж­но быть или – мы про­па­ли! – то­гда се­рьёз­ные лю­ди ска­жут: «По­ми­мо пер­во­сте­пен­ной ху­до­же­ствен­ной цен­но­сти сво­ей, «Де­рев­ня» Бу­ни­на бы­ла толч­ком, ко­то­рый за­ста­вил раз­би­тое и рас­ша­тан­ное рус­ское об­ще­ство се­рьёз­но задуматься не о му­жи­ке, не о на­ро­де, а над стро­гим во­про­сом – быть или не быть Рос­сии? Мы ещё не ду­ма­ли о Рос­сии, как о це­лом – это про­из­ве­де­ние ука­за­ло нам необ­хо­ди­мость мыс­лить имен­но обо всей стране, мыс­лить ис­то­ри­че­ски» 21.

Од­на­ко ино­гда мне ка­жет­ся, что в сво­ём от­зы­ве о «Де­ревне»

Горь­кий лу­ка­вил. Он вдруг по­ду­мал, что Бу­нин всё-та­ки встал на «пра­виль­ную до­ро­гу», ибо что­бы так сквер­но на­пи­сать о му­жи­ках и ба­бах, кор­мив­ших тво­их пред­ков и те­бя са­мо­го, на­до от­ка­зать­ся от всех остат­ков дво­рян­ской че­сти.

Но это­го не слу­чи­лось. И то­гда Горь­кий ре­шил «ото­звать» свою по­хваль­ную ре­цен­зию о «Де­ревне» и «Рус­ском на­ро­де», най­дя для это­го под­хо­дя­щий по­вод.

Н.А. Пу­шеш­ни­ков (пле­мян­ник Бу­ни­на) за­пи­сал в днев­ни­ке: «1912. 1 янв. До трёх ча­сов про­бы­ли у Горь­ко­го. Встре­ча- ли Но­вый год. И.А. чи­тал свой рас­сказ «Ве­сё­лый двор» на­вер­ху, в ка­би­не­те Горь­ко­го. Рас­сказ Горь­ко­му не по­нра­вил­ся, он хо­дил (по­сле окон­ча­ния чте­ния) на­ис­кось по ком­на­те, по­плё­вы­вал на паль­цы и по­кру­чи­вал усы. Ино­гда го­во­рил: «да, да…» Мо­жет быть, он был су­ров от непо­го­ды, ду­ет ши­ро­ко, а м. б., ему не по ду­ше са­мая вещь. Ко­гда И.А. кон­чил чи­тать, он не стал го­во­рить, а мол­чал, про­ха­жи­ва­ясь по ком­на­те, и как бы ждал, что ска­жут дру­гие, ко­то­рые жда­ли, что ска­жет имен­но он. Ви­дя, что ни­кто не го­во­рит, он ска­зал:

– Гиб­лые ме­ста у вас, зна­е­те ли… Лю­ди у вас ка­кие-то… Это

не рус­ские лю­ди. Я не знаю Ор­лов­ской гу­бер­нии, я там не жил и не бы­вал, но это не толь­ко вы, дру­гие то же го­во­рят о сред­ней чер­но­зем­ной по­ло­се. Вот на Се­ве­ре – по­смот­ри­те: там дру­гое. Сколь­ко там за­ме­ча­тель­ных лю­дей бы

ло. Я мо­гу вам на­звать их: Сте­фан Перм­ский из­воль­те… фи­гу­ра! Возь­ми­те ещё: Три­фон Вер­хо­тур­ский! А? Что? Нил Сор­ский….

– Что вы, Алек­сей Мак­си­мо­вич. Уж че­го-че­го, а по ча­сти вы­да­ю­щих­ся лю­дей мы не усту­пим ни­ко­му… Уж вы нас ко­ри­те – (по­лу­шут­ли­во). И мы не лы­ком ши­ты, и я смо­гу кой-ко­го на­звать. И Ки­ре­ев­ские, и Тур­ге­не­вы, и Фе­ты, и Тют­че­вы, и По­лон­ские… да и Лев Ни­ко­ла­е­вич не так уж да­ле­ко.

– Да, но там лю­ди дру­гие, они из на­ро­да вы­шли, из са­мых недр, ни от ко­го ни­че­го не по­за­им­ству­ясь… да и за­им­ство­вать-то бы­ло не у ко­го и нече­го… Идей­ное, на­род­ное дви­же­ние обо­шло вас. Это так. Факт-с. <…> А что до Го­го­ля, то его Ки­ре­ев­ские, Тур­ге­не­вы и Фе­ты не ин­те­ре­со­ва­ли. Та­ких яв­ле­ний он не за­ме­чал. И лю­дей он за­ме­чал толь­ко… А у Льва Ни­ко­ла­е­ви­ча со­всем на­ро­да нет. Да-с, нет. Пла­тон Каратаев для нас нети­пи­чен. В рус­ской ис­то­рии, ес­ли хо­ти­те, есть дру­гие ге­рои» 22.

В этот раз его от­но­ше­ния с Горь­ким бы­ли не столь тёп­лы­ми и до­ве­ри­тель­ны­ми; сам Бу­нин опре­де­лил их как «хо­лод­но-лю­без­ные и тяж­ко-дру

же­ские» .

…Пер­вые сло­ва ста­тьи­эпи­та­фии Бу­ни­на на смерть А.М. Горь­ко­го в 1936 го­ду зву­чат так: «На­ча­ло той стран­ной друж­бы, что со­еди­ня­ла нас с Горь­ким, – стран­ной по­то­му, что чуть ли не два де­ся­ти­ле­тия счи­та­лись мы с ним боль­ши­ми дру­зья­ми, а в дей­стви­тель

но­сти ими не бы­ли… Тут слу­чи­лось, что че­ло­век, с ко­то­рым у ме­ня за це­лых два­дцать лет не бы­ло для враж­ды ни еди­но­го лич­но­го по­во­да, вдруг ока­зал­ся для ме­ня вра­гом, дол­го вы­зы­вав­шим во мне ужас, него­до­ва­ние. С те­че­ни­ем вре­ме­ни чув­ства эти пе­ре­го­ре­ли, он стал для ме­ня как бы несу­ще­ству­ю­щим».

10 июня 1951 го­да Бу­нин по­ме­тил в днев­ни­ке: «Я толь­ко что про­чёл – впер­вые – «Мои уни­вер­си­те­ты» Горь­ко­го. Это нечто со­вер­шен­но чу­до­вищ­ное – не пре­уве­ли­чи­ваю! – по лжи­во­сти, хва­стов­ству и по та­кой гад­кой по­хаб­но­сти, ко­то­рой нет рав­ной во всей рус­ской ли­те­ра­ту­ре!» 23.

Хо­чу при­ве­сти лю­бо­пыт­ные обо­юд­ные ха­рак­те­ри­сти­ки двух ве­ли­ких пи­са­те­лей ХХ ве­ка, на­пи­сан­ные по­чти од­но­вре­мен­но.

В се­ре­дине 20-х го­дов Горь­кий на­пи­сал о Бу­нине на лист­ке из блок­но­та:

«Та­лант­ли­вей­ший ху­дож­ник рус­ский, пре­крас­ный знаток ду­ши каж­до­го сло­ва, он – су­хой, «недоб­рый» че­ло­век, лю­дей лю­бит умом, к се­бе до смеш­но­го бе­реж­лив. Це­ну се­бе зна­ет, да­же несколь­ко пре­уве­ли­чи­ва­ет се­бя в сво­их гла­зах, тре­бо­ва­тель­но че­сто­лю­бив, ка­при­зен в от­но­ше­нии к близ­ким ему, уме­ет же­сто­ко поль­зо­вать­ся ими.

Сколь­ко ин­те­рес­но­го мож­но рас­ска­зать о нём!»

В свой че­рёд – и по­чти то­гда же – Бу­нин ото­звал­ся о Горь­ком – куда как про­стран­нее, – рас­ска­зав «нема­ло ин­те­рес­но­го», но в фор­ме, близ­кой пам­фле­ту, гро­тес­ку:

«О Горь­ком, как это ни уди­ви­тель­но, до сих пор ни­кто не име­ет точ­но­го пред­став­ле­ния. Ска­зоч­на во­об­ще судь­ба это­го че­ло­ве­ка. Вот уже це­лых со­рок лет ми­ро­вой сла­вы, ос­но­ван­ной на бес­при­мер­но счаст­ли­вом для её но­си­те­ля сте­че­нии не толь­ко по­ли­ти­че­ских, но и весь­ма мно­гих дру­гих об­сто­я­тельств. Ко­неч­но, та­лант, но вот до сих пор не на­шлось ни­ко­го, кто бы ска­зал, на­ко­нец, о том, ка­ко­го ро­да этот та­лант, со­здав­ший, на­при­мер, та­кую вещь, как «Пес­ня о со­ко­ле» – пес­ня о том, как «вы­со­ко в го­ры вполз уж и лёг там», а за­тем, ни­чуть, не бу­дучи смер­то­нос­ным га­дом, всё-та­ки ухит­рил­ся на­смерть ужа­лить за что-то со­ко­ла, то­же по­че­му-то очу­тив­ше­го­ся в го­рах» и т.д. и т.п. 24.

22 де­каб­ря 1952 го­да Г. Адамович от­ме­тил в пись­ме М. Ал­да­но­ву: «Вче­ра был у Бу­ни­ных. Иван Алек­се­е­вич – луч­ше, чем был осе­нью, и при мне сде­лал над­пись на порт­ре­те Горь­ко­го в ка­кой-то кни­ге: «По­ло­тёр, вор, убий­ца» 25.

При всём ху­до­же­ствен­ном со­вер­шен­стве бу­нин­ско­го порт­ре­та-шар­жа, в объ­ек­тив­но­сти вы­иг­ры­ва­ет всё-та­ки Горь­кий».

…В июне 2017 го­да во фран­цуз­ском го­род­ке Грас­се, где по­чти трид­цать три го­да про­жил в эми­гра­ции И.А. Бу­нин, рос­сий­ское пра­ви­тель­ство уста­но­ви­ло рус­ско­му клас­си­ку па­мят­ник.

В том же ме­ся­це то­го же го­да на пло­щадь у Бе­ло­рус­ско­го вок­за­ла, на преж­нее ме­сто вер­ну­ли па­мят­ник ве­ли­ко­му рус­ско­му пи­са­те­лю, дра­ма­тур­гу и по­эту А. М. Горь­ко­му.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.