МАЛЬ­ЧИК, КОТОРЫИ ВЫ­РОС

Фе­дор СТУКОВ: «Хоть я и ис­пы­тал сла­ву в со­вет­ское вре­мя, но по­ни­мал, что про­ис­хо­дит. Не дай бог нам вер­нуть­ся во все это»

Moskovski Komsomolets - - СУББОТНЯЯ ВСТРЕЧА - Алек­сандр МЕЛЬМАН.

Ох уж эти вун­дер­кин­ды! Как пре­крас­но на­чи­на­ют, все в вос­тор­ге. А по­том… По­том ча­ще все­го ни­че­го хо­ро­ше­го не бы­ва­ет. На этом фоне Фе­дор Стуков (или про­сто Фе­дя) ка­жет­ся счаст­ли­вым ис­клю­че­ни­ем. На­чи­нал по­чти в мла­ден­че­стве у Ми­хал­ко­ва, по­том Го­во­ру­хин. По­том… Маль­чик вы­рос и стал из­вест­ным ре­жис­се­ром, а те­перь и про­дю­се­ром. «Физ­рук», «Вось­ми­де­ся­тые», «Адап­та­ция» — его се­ри­аль­ные тво­ре­ния. Маль­чи­ку ис­пол­ня­ет­ся 45, а он все про­дол­жа­ет быть нам ин­те­рес­ным. По­го­во­рим?

«На «Об­ло­мо­ве» мне ска­за­ли бе­жать, я и бе­жал»

— Ну что, вспом­ним дет­ство зо­ло­тое, все мы ро­дом от­ту­да. Ска­жи, что в те­бе ны­неш­нем оста­лось от то­го маль­чи­ка, ко­то­рый бе­гал по по­лю в филь­ме « Об­ло­мов » и кри­чал: « Ма­мень­ка при­е­ха­ла »?

— Вос­по­ми­на­ния на­чи­на­ют­ся не с «ма­мень­ка при­е­ха­ла», а все-та­ки чуть­чуть по­поз­же: де­воч­ка из филь­ма «Род­ня» и Том Сой­ер. А то­гда, в «Об­ло­мо­ве», я бе­гал в несо­знан­ке, ни­че­го еще не по­ни­мал — мне бы­ло то­гда все­го пять лет. Что оста­лось? Кро­ме внеш­не­го, все оста­лось. Чест­но го­во­ря, я аб­со­лют­но се­бя не чув­ствую в том воз­расте, ко­то­рый уже под­ка­ты­ва­ет. Ка­кой-то жиз­нен­ный опыт есть, и это хо­ро­шо. Но в ду­ше я все та­кой же под­ро­сток. Ну, мо­жет быть, 20–25-лет­ний, не боль­ше. Я на волне до сих пор, ста­ра­юсь сле­дить за вся­ки­ми мо­ло­деж­ны­ми ве­ща­ми.

— Но это не ин­фан­ти­лизм?

— Нет, я люб­лю дви­жу­ху, ме­ня от нее ка­ча­ет. Ме­ня ка­ча­ет то, что ка­ча­ет мо­е­го ре­бен­ка, ему 10 лет. Мне все ин­те­рес­но — хайп, не хайп. Рэп- баттл, са­мо со­бой. Про­сто од­на­ж­ды я встре­тил та­ко­го че­ло­ве­ка, он был прин­цем. — Кем?

— Бель­гий­ским прин­цем. Мы с ним ра­бо­та­ли, бра­ли у него ин­тер­вью. Ему бы­ло да­ле­ко за 60, он пе­ри­о­ди­че­ски при­ез­жал к сво­им дру­зьям, го­нял­ся на бо­ли­де в «Фор­му­ле-1», а так он ез­дил на неболь­шом каб­ри­о­ле­те под му­зы­ку груп­пы «Про­ди­джи». Я то­гда по­ду­мал: « Блин, вот мне бы та­ким че­ло­ве­ком быть в его воз­расте!» Я по­ни­маю, что 45 — еще не ве­чер, но для ме­ня этот принц иде­ал.

— А раз­ве это не за­ви­сит от ко­ли­че­ства де­нег в тво­ем ко­шель­ке? Ко­гда у че­ло­ве­ка есть мно­го де­нег, это его сво­бо­да.

— По­ня­тия не имею. Все за­ви­сит от ха­рак­те­ра. На­при­мер, ба­буш­ка моя то­же бы­ла жур­на­ли­стом до­воль­но из­вест­ным, как и ты, она до очень пре­клон­но­го воз­рас­та оста­ва­лась неве­ро­ят­ной « за­жи­гал­кой». При этом у нее не бы­ло тех де­нег, ко­то­рые бы­ли у прин­ца. Она не про­сто зна­ла ан­глий­ский язык, но бы­ла пе­ре­вод­чи­ком, а за гра­ни­цу впер­вые по­па­ла, ко­гда ей бы­ло за 70. Это то са­мое по­ко­ле­ние, ко­то­рое не за­ви­сит от де­нег.

— Ска­жи, ка­ким об­ра­зом ты пя­ти­лет­ним маль­чи­ком по­пал на фильм « Об­ло­мов »?

— Со­вер­шен­но слу­чай­но. Это все спа­си­бо мо­ей ма­ме. Ме­ня ре­аль­но на­шли на ули­це. Как сей­час пом­ню: ка­стинг- ди­рек­тор ( то­гда они по­дру­го­му на­зы­ва­лись) уви­де­ла ме­ня и вос­клик­ну­ла: « Ой, ка­кой при­коль­ный па­рень!» И тут же пред­ло­жи­ла мо­ей ма­ме сде­лать мою фо­то­гра­фию. А ма­ма ска­за­ла « да », как ни стран­но, она очень лю­би­ла этот мир. И ко­гда на­ча­лись съем­ки, она все­гда бы­ла со мной, ес­ли мог­ла. Ма­ма в ме­ня очень вло­жи­лась, она ста­ла мо­им пер­со­наль­ным аген­том. Не в плане де­нег — то­гда де­нег не бы­ло ни у ко­го, — а ко­учем. Она в ме­ня вло­жи­ла преж­де все­го то, что ки­но — это ра­бо­та, от ко­то­рой на­до по­лу­чать удо­воль­ствие.

— Ин­те­ре­сен твой дет­ский взгляд на ре­жис­се­ра филь­ма « Об­ло­мов », то есть на Ни­ки­ту Сер­ге­е­ви­ча Ми­хал­ко­ва. Ка­ким он те­бе по­ка­зал­ся во вре­мя съе­мок?

— Он был пре­кра­сен. Он и сей­час пре­кра­сен.

— Зна­ешь, есть дру­гая вер­сия по по­во­ду « сей­час ».

— А на « Родне » мы уж дей­стви­тель­но по­ра­бо­та­ли. Там пе­ре­про­бо­ва­ли огром­ное ко­ли­че­ство де­во­чек, но ни­кто не по­до­шел.

— К де­воч­кам мы еще вер­нем­ся…

— На « Об­ло­мо­ве » мне ска­за­ли бе­жать, я и бе­жал. И да­же не слы­шал « стоп!», по­то­му что ве­тер в дру­гую сто­ро­ну дул. Я про­бе­гал очень мно­го. Ме­ня по­том до­го­ня­ли и ло­ви­ли.

— И как Ми­хал­ков с то­бой ра­бо­тал в та­ком тво­ем неж­ном воз­расте?

— В « Об­ло­мо­ве » ра­бо­тать бы­ло не на­до, про­бе­жал — и все. А в «Родне»… это был про­сто учи­тель, мне очень силь­но по­вез­ло. Я сей­час ду­маю, с ка­ки­ми же класс­ны­ми ре­жис­се­ра­ми мне уда­лось по­ра­бо­тать то­гда: Ми­хал­ков, Го­во­ру­хин, да и Во­ро­бьев, у ко­то­ро­го я сни­мал­ся в « Ост­ро­ве со­кро­вищ », он был глав­ным ре­жис­се­ром Лен­ко­ме­дии. То­гда я сра­зу по­нял, что в ки­но есть ка­кой-то про­цент вол­шеб­ства.

— Но есть дру­гой про­цент — жест­ко­сти, уни­же­ний, де­дов­щи­ны. Ре­жис­сер на съе­моч­ной пло­щад­ке бы­ва­ет страш­ным че­ло­ве­ком.

— Я ви­дел дру­гое: вся съе­моч­ная груп­па — это се­мья. Это аб­со­лют­ное вза­и­мо­по­ни­ма­ние, по­мощь друг дру­гу. Зна­ешь, все, что про­ис­хо­дит на пло­щад­ке, это как-то ме­та­фи­зи­че­ским спо­со­бом воз­дей­ству­ет на зри­те­ля. Ес­ли ты, пред­по­ло­жим, сни­ма­ешь доб­рую ис­то­рию, а у те­бя все пе­ре­ру­га­лись, кон­фликт, то зри­тель ка­ким-то моз­жеч­ком это счи­ты­ва­ет.

— Не факт. На съем­ках ми­хал­ков­ских « Пя­ти ве­че­ров » Гур­чен­ко все вре­мя кон­флик­то­ва­ла с Люб­ши­ным, от­но­си­лась к нему свы­со­ка, а в филь­ме по­лу­чи­лась та­кая лю­бовь…

— Но я, те­перь уже как ре­жис­сер, ес­ли по­ни­маю, что меж­ду ге­ро­я­ми нуж­на ка­кая-то ис­кра, то, мо­жет быть, на­до сде­лать, что­бы они не очень лю­би­ли друг дру­га на мо­мент съе­мок. Ис­кра — это хо­ро­шо.

«В шко­ле я фак­ти­че­ски не учил­ся, по­это­му ни­че­го не бо­ял­ся»

— Те­перь да­вай про де­воч­ку в «Родне ».

— Да ни­кто из на­сто­я­щих де­во­чек не под­хо­дил, и то­гда Ми­хал­ков, ви­ди­мо, вспом­нил, что есть та­кой маль­чик, то есть я.

— И ты лег­ко со­гла­сил­ся на де­воч­ку?

— Да, это бы­ло все очень ве­се­ло. — И не бо­ял­ся, что, узнав, что ты снял­ся де­воч­кой, те­бя в шко­ле за­драз­нят?

— В шко­ле я фак­ти­че­ски не учил­ся, по­это­му ни­че­го не бо­ял­ся. Ну, то есть очень ред­ко хо­дил в шко­лу, по­то­му что все вре­мя сни­мал­ся. В этом смыс­ле у ме­ня бы­ло пре­крас­ное дет­ство. Хо­тя шко­лу при этом я окон­чил прак­ти­че­ски от­лич­ни­ком. Да и не знал ни­кто, что я иг­рал де­воч­ку.

— Ты пом­нишь, как ра­бо­тал над ро­лью?

— Ну да. Был ко­стюм, а ко­гда ты его на­де­ва­ешь, то и пла­сти­ка, и все осталь­ное в те­бе ме­ня­ет­ся. Был пе­да­гог по тан­цам, ко­то­рый ме­ня там обу­чал дев­ча­чьим дви­же­ни­ям. И мне это бы­ло ин­те­рес­но. А ка­кая ат­мо­сфе­ра люб­ви на пло­щад­ке! Я по­ни­мал про­бле­мы этой де­воч­ки, ее ха­рак­тер, по­ве­де­ние, она же из непол­ной се­мьи. Ми­хал­ков мне все объ­яс­нил. И сей­час смот­ришь это ки­но — ка­жет­ся, что оно сня­то недав­но, нет ни­ка­ко­го ощу­ще­ния ре­тро.

— Да, сни­мал же че­ло­век ко­гда­то! А ты ви­дел зна­ме­ни­тую сце­ну меж­ду Ми­хал­ко­вым и Мор­дю­ко­вой, ко­гда Ни­ки­та Сер­ге­е­вич на ко­ле­нях умо­лял Нон­ну Вик­то­ров­ну не ухо­дить из филь­ма?

— Я не ви­дел, мне ма­ма рас­ска­зы­ва­ла. Но это, мне ка­жет­ся, очень мощ­ный ре­жис­сер­ский ход, это здо­ро­во. Ча­сто та­кое бы­ва­ет, что при­хо­дит­ся к ка­ким-то трю­кам при­бе­гать, я это по се­бе знаю. Я за со­бой за­ме­чаю, что ре­жис­сер на съе­моч­ной пло­щад­ке вы­нуж­ден за­ни­мать­ся всем, толь­ко не ре­жис­су­рой. Преж­де все­го он пси­хо­лог — са­мое важ­ное, что­бы бы­ла ат­мо­сфе­ра на пло­щад­ке.

— То есть ты доб­рый ре­жис­сер?

— Это вы­нуж­ден­но. По­ка мне жал­ко ак­те­ров, но мо­жет быть, ко­г­да­ни­будь я ста­ну ре­жис­се­ром, ко­то­рый их нена­ви­дит. А сей­час я ак­те­ров очень люб­лю, вхо­жу в их по­ло­же­ние. Про­сто мне ка­жет­ся, что ат­мо­сфе­ра добра, вме­ня­е­мо­сти да­ет луч­ший ре­зуль­тат, неже­ли ко­гда все на нер­ве и на по­вы­шен­ных то­нах. Зна­ешь, ко­гда го­во­рят, что «Физ­рук» — без­нрав­ствен­ное ки­но… Это очень доб­рое ки­но про ма­лень­ких лю­дей в же­сто­ком ми­ре, ко­то­рые де­ла­ют пра­виль­ный мо­раль­ный вы­бор.

— Кста­ти, как те­бе ра­бо­та­лось с На­ги­е­вым?

— У нас сло­жи­лись не­про­стые от­но­ше­ния. Все-та­ки он не сде­лал то­го, че­го я хо­тел. На­вер­ное, слиш­ком мно­го рань­ше иг­рал в эпи­зо­дах. В «Физ­ру­ке » он сыг­рал толь­ко ко­ме­дию, а я хо­тел, что­бы еще и дра­му, но у него не вышло. По­это­му ко­ро­ля иг­ра­ла сви­та.

— Опять воз­вра­щу те­бя в дет­ство. С Мор­дю­ко­вой ка­кие у те­бя сло­жи­лись от­но­ше­ния?

— Она бы­ла ба­буш­кой. И с Крюч­ко­вой, и с Мор­дю­ко­вой мы ста­ли се­мьей на съе­моч­ной пло­щад­ке. Но это бы­ло очень недол­го, все­го лишь ме­сяц. В Дне­про­пет­ров­ске мы сни­ма­ли. Но бы­ло чу­дес­но.

— А Юрия Бо­га­ты­ре­ва пом­нишь?

— Да, у ме­ня да­же со­хра­нил­ся мой порт­рет, ко­то­рый он на­ри­со­вал еще на « Об­ло­мо­ве ». Он же ху­дож­ни­ком был.

«Счи­та­ли, что я вне­брач­ный сын Ми­хал­ко­ва»

— А То­мом Сой­е­ром как ты стал? Все-та­ки Го­во­ру­хин — это дру­гой ре­жис­сер, дру­гой стиль, дру­гой ха­рак­тер.

— Го­во­ру­хин очень класс­ный. Преж­де все­го я про­чел кни­гу — и мне ста­ло все по­нят­но. Да­же пред­ла­гал Ста­ни­сла­ву Сер­ге­е­ви­чу снять ка­кие-то сце­ны, и он па­ру раз со мной со­гла­шал­ся. Том Сой­ер — это роль на со­про­тив­ле­ние, по­это­му мне бы­ло ин­те­рес­но.

— То есть в жиз­ни ты был со­всем не Том Сой­ер?

— Да, не со­рви­го­ло­ва, я был очень вме­ня­е­мым, спо­кой­ным ре­бен­ком.

— Вот Ми­хал­ков снял те­бя два ра­за в дет­стве, а по­том пе­ре­стал. Как ду­ма­ешь, по­че­му? Мо­жет, про­сто маль­чик вы­рос?

— Маль­чик вы­рос, это прав­да. Но ре­жис­се­ром я стал имен­но по­то­му, что сни­мал­ся то­гда. Я то­гда пер­вый раз в жиз­ни на­чал об этом ду­мать, все­гда хо­тел стать ре­жис­се­ром. Ак­тер­ство — это не очень мое. Да, я по­сту­пил в те­ат­раль­ный ин­сти­тут, но все вре­мя по­ни­мал, что жить с та­кой тон­кой ду­шев­ной ор­га­ни­за­ци­ей, рас­стра­и­вать­ся, ко­гда те­бе не да­ют ро­лей, — нет, это не для ме­ня. Но я знал, что мне нуж­но на­ко­пить жиз­нен­ный опыт, ина­че невоз­мож­но стать ре­жис­се­ром. Я очень дол­го ждал, я тер­тый па­рень, тер­пе­ли­вый. И очень рад, что не бро­сил эту меч­ту, не свер­нул. Хо­тя воз­мож­но­сти бы­ли, в на­ча­ле 90-х ки­но-то во­об­ще пре­кра­ти­лось.

— Ты же то­гда уехал в Гер­ма­нию. Там остать­ся не за­хо­тел?

— Это был очень ин­те­рес­ный опыт. Па­рал­лель­но с ин­сти­ту­том я по­сту­пил в немец­кую те­ат­раль­ную шко­лу. Бы­ло за­бав­но, но там я недол­го про­был, труд­но ста­ло сов­ме­щать с уче­бой. А остать­ся ни­ко­гда не хо­тел: где ро­дил­ся — там и при­го­дил­ся. Я пре­крас­но по­ни­мал, что у нас все на­ла­дит­ся. По­ни­ма­ешь, все-та­ки это моя стра­на. Вер­нул­ся в Рос­сию, вел на те­ле­ви­де­нии «До 16 и стар­ше», «Ле-го­го», про­грам­му о кон­струк­то­рах.

— С Ми­хал­ко­вым сей­час пе­ре­се­ка­е­тесь?

— Сей­час нет. Как-то вдруг уви­де­лись, об­ня­ли друг дру­га, рас­це­ло­ва­лись. А как ина­че?

— Ты не че­ло­век Ми­хал­ко­ва?

— Да че­го толь­ко про ме­ня не го­во­ри­ли! Счи­та­ли, что я вне­брач­ный сын Ми­хал­ко­ва, все бы­ло. Но я Ни­ки­те Сер­ге­е­ви­чу бла­го­да­рен за все. Зна­ешь, са­мым глав­ным че­ло­ве­ком для ме­ня все­гда бы­ла ма­ма. Ко­гда она умер­ла, мне со­об­щи­ли об этом на съе­моч­ной пло­щад­ке. По­зво­ни­ли, ска­за­ли, что все… Те­перь я знаю, как это сыг­рать. Сме­ну я до­снял то­гда и с тех пор по­ни­маю, что все, что не свя­за­но с тра­ге­ди­ей смер­ти, это во­об­ще не про­бле­ма.

— Ты иг­рал То­ма Сой­е­ра, а Влад Гал­кин — Гекль­бер­ри Фин­на. По­том вы встре­ча­лись в жиз­ни?

— Нас с ним пе­ри­о­ди­че­ски сво­ди­ла судь­ба, мы же учи­лись вме­сте в Щу­кин­ском. Он был бес­по­кой­ным че­ло­ве­ком, как раз на­сто­я­щим Гекль­бер­ри Фин­ном. Не си­дел на ме­сте, от­учил­ся два го­да и ушел во ВГИК. Нас нель­зя бы­ло на­звать пря­мо дру­зья­ми-дру­зья­ми, по­то­му что мы бы­ли аб­со­лют­но раз­ны­ми. Но то, что мы по-ак­тер­ски очень хо­ро­шо по­ни­ма­ли, чув­ство­ва­ли друг дру­га, — сто про­цен­тов. Мы бы­ли при­я­те­ля­ми, но у каж­до­го из нас бы­ла своя ком­па­ния.

— А ко­гда уже при­бли­жал­ся ко­нец, ты по­ни­мал это?

— По­ни­мал, но мне стран­но, что он остал­ся один и не бы­ло ря­дом ни­ко­го из близ­ких. Не знаю, что там про­ис­хо­ди­ло, но ко­гда мне утром по­зво­ни­ли с те­ле­ви­де­ния, спро­си­ли «как вы мо­же­те про­ком­мен­ти­ро­вать…» «Что?» — спро­сил я. «Как что? Смерть ва­ше­го парт­не­ра Гал­ки­на». Я ни­че­го не стал ком­мен­ти­ро­вать. И по­том еще мно­го лет не мог с этим сми­рить­ся. А сми­рил­ся лишь то­гда, ко­гда у ме­ня бы­ли съем­ки на том клад­би­ще, где по­хо­ро­нен Влад. Со­вер­шен­но слу­чай­но мы там сни­ма­ли, и в обе­ден­ный пе­ре­рыв я, вспом­нив, что там есть ал­лея ак­тер­ская, ре­шил ее най­ти. На­шел мо­ги­лу Вла­да и толь­ко то­гда по­нял, что его нет. Он был пре­крас­ный ак­тер, не­ве­ро­ят­но убе­ди­тель­ный.

«Вер­ни­те день­ги за пер­вый тайм!»

— Ты же зна­ешь, что все эти вун­дер­кин­ды в ки­но ча­сто за­кан­чи­ва­ют тра­ге­ди­ей. По­том, че­рез 30– 40 лет по­сле их звезд­но­го ча­са, о них рас­ска­зы­ва­ет Ма­ла­хов в сво­ей про­грам­ме: кто-то без­вре­мен­но умер, кто-то спил­ся. Ты как-то про­ско­чил.

— У ме­ня ни­ко­гда не бы­ло звезд­ной бо­лез­ни, это точ­но. По­то­му что ма­ма, по­то­му что па­па, по­то­му что та же са­мая ба­буш­ка… Про­сто у нас в се­мье все­гда бы­ли очень хо­ро­шее чув­ство юмо­ра и са­мо­иро­ния. Я до сих пор очень со­мне­ва­ю­щий­ся и са­мо­иро­нич­ный че­ло­век, и ко­гда я бу­ду в чем-то очень силь­но уве­рен и убеж­ден, то кон­чусь как твор­че­ская лич­ность.

— Но ты же не спил­ся в 90-е.

— Я все­гда был при де­ле. То на ТВ ра­бо­тал, то сни­мал­ся в «Пе­тер­бург­ских тай­нах» — это то­же бы­ли 90-е. До­ку­мен­таль­ное ки­но сни­мал, за ко­то­рое да­же ТЭФИ по­лу­чил. О конц­ла­ге­рях.

—А я вспо­ми­наю 1983 год. Мы с бра­том, бо­лель­щи­ки ЦСКА, при­шли в ар­мей­ский ма­неж, а там ты. И все шеп­чут­ся: «Фе­дя Стуков! Фе­дя Стуков!» Это же был ты, пра­виль­но?

— А по­то­му что крас­но-си­ний — са­мый силь­ный! Мы с то­бой за­слу­жи­ли ку­бок УЕФА, ведь еще то­гда, в 83-м, мы хо­ди­ли бо­леть за на­ших на первую ли­гу. Хо­ди­ли на по­лу­пу­стой ста­ди­он «Динамо», где си­де­ла ты­ся­ча че­ло­век, и они кри­ча­ли: «Вер­ни­те день­ги за пер­вый тайм!»

— Ты до сих пор бо­лель­щик ЦСКА?

— Же­ну мож­но по­ме­нять, но не ко­ман­ду. Ко­ман­ду вы­би­ра­ют один раз, и всё. Я те­перь с ре­бен­ком хо­жу, я на него не да­вил, это его осо­знан­ный вы­бор, он то­же бо­лель­щик ЦСКА. Хо­тя на съем­ках «Физ­ру­ка» у нас со­бра­лись все: ар­мей­цы, спар­та­ков­цы, «Ло­ко­мо­тив» и «Зе­нит». — А На­ги­ев — это «Зе­нит»?

— Ну ра­зу­ме­ет­ся. Так у нас там та­кие бы­ли тер­ки! Но доб­рые, про­сто под­ка­лы­ва­ли друг дру­га. Зна­ешь, я же в дет­стве хо­тел быть фут­боль­ным ком­мен­та­то­ром, да­же ком­мен­ти­ро­вал фут­бол на НТВ+, чем­пи­о­нат Рос­сии. Це­лый год! Пом­ню, я вел матч «Динамо» — «Тор­пе­до». Смот­рю, тор­пе­дов­цев на по­ле вы­во­дит Пет­ра­ков, вто­рой тре­нер. А что с Тар­ха­но­вым слу­чи­лось? Ну, на­чи­наю ком­мен­ти­ро­вать, вдруг мне пря­мо в на­уш­ни­ки го­во­рит Вла­ди­мир Ни­ки­тич Масла­чен­ко: «Ста­рик, а что с Тар­ха­но­вым? Узнай, мне для «Но­во­стей» на­до!» И че­рез пять ми­нут опять го­во­рит, по­том еще. А я же не мог отой­ти узнать, нуж­но ком­мен­ти­ро­вать. Вот так весь тайм на нер­вах был. По­том в пе­ре­ры­ве по­бе­жал, узнал. Мо­биль­ных то­гда не бы­ло. На­шел ав­то­мат, до­зво­нил­ся до Масла­чен­ко, все рас­ска­зал, и он мне: ну спа­си­бо, ста­рик! Ужас, ко­неч­но, но это та­кой драйв был, мне очень по­нра­ви­лось.

«И черт с ней, с этой по­ли­ти­кой!»

— Ты снял се­ри­ал «Вось­ми­де­ся­тые» о го­дах пе­ре­строй­ки. Ты но­сталь­ги­ру­ю­щий че­ло­век?

— Нет, ви­ди­мо, у ме­ня мозг так устро­ен, что я не че­ло­век про­шло­го, а че­ло­век бу­ду­ще­го. Мне ин­те­рес­нее, что бу­дет зав­тра, что еще при­ду­ма­ют, чем жить про­шлым, ка­ким бы хо­ро­шим оно ни бы­ло. У нас там сло­жи­лась та­лант­ли­вая бан­да до­воль­но неглу­пых лю­дей, и мы все в этот се­ри­ал очень мно­го сво­е­го при­внес­ли. Весь сце­на­рий был ос­но­ван на на­ших лич­ных ис­то­ри­ях. Мне бы очень не хо­те­лось, что­бы зри­тель, по­смот­рев, по­ду­мал: как же хо­ро­шо бы­ло жить в Со­вет­ском Со­ю­зе! Но мно­гие зри­те­ли уви­де­ли толь­ко пер­вый план, счи­та­ли лишь сло­ган, ко­то­рый мы по­за­им­ство­ва­ли у Ро­зов­ско­го: «Как хо­ро­шо мы пло­хо жи­ли». Вер­нее, они счи­та­ли толь­ко «как хо­ро­шо». Ведь ес­ли сей­час у лю­дей есть хоть ка­кая-то воз­мож­ность се­бя ре­а­ли­зо­вать, то в СССР это­го про­сто не бы­ло.

— Но ты же не ан­ти­со­вет­чик по ду­ху?

— Мо­жет, и ан­ти­со­вет­чик. Хоть я и ис­пы­тал сла­ву в со­вет­ское вре­мя, но по­ни­мал, что про­ис­хо­дит. Не дай бог нам вер­нуть­ся во все это.

— Но сей­час вре­мя, ко­гда врут в гла­за — бо­жья ро­са. Рань­ше так не вра­ли.

— Вра­ли все­гда. Ну да, сей­час все очень ли­це­мер­но. Но есть те, ко­то­рые не по­ку­па­ют­ся на то, что они чи­та­ют и смот­рят. Ты спра­ши­ва­ешь, по­че­му я не за­ни­ма­юсь по­ли­ти­кой? На­род хо­чет хле­ба и зре­лищ. Я за­ни­ма­юсь зре­ли­щем. Что бы я ни вкла­ды­вал меж­ду строк, я по­ни­маю, что ра­бо­таю в си­сте­ме. И это ме­ня чуть-чуть на­пря­га­ет. Ко­гда лю­ди смот­рят те­ле­ви­зор, они от­вле­ка­ют­ся, они счаст­ли­вы, они по­лу­ча­ют удо­воль­ствие. Я по­ни­маю эту свою от­вет­ствен­ность, но не очень по­ни­маю, что с ней де­лать. Я счи­таю, что на­до про­сто де­лать то, что уме­ешь, в дан­ной си­ту­а­ции, по­ка ты жив­здо­ров. Ес­ли те­бе уда­лось по­ра­до­вать хо­тя бы од­но­го-двух че­ло­век — это уже хо­ро­шо. И черт с ней, с этой по­ли­ти­кой! Мы про­шли че­рез пе­ре­строй­ку, че­рез 90-е, и все лучшее, са­мое яр­кое бы­ло то­гда, ни­че­го кру­че уже не бу­дет. И черт с ней, с этой по­ли­ти­кой!

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.