ТАЙ­НА СМОКТУНОВСКОГО

Moskovski Komsomolets - - Первая Страница - Но­вая гла­ва из ро­ма­на «Рус­ский ад» Ан­дрея Ка­ра­у­ло­ва.

…Ин­но­кен­тий знал: там, в Но­риль­ла­ге, ни­кто не бу­дет ко­пать­ся в его био­гра­фии. За­чем, ес­ли он и так — сам! — при­го­во­рил се­бя к тю­рем­но­му сро­ку? Там этот па­рень все по­ме­ня­ет, все: ан­ке­ту, семью, фа­ми­лию, национальность, био­гра­фию… Он да­же иг­рал — с тех пор — так, буд­то за­пле­тал сле­ды.

С ок­тяб­ря про­шло­го го­да, по­сле пуб­ли­ка­ции в «МК» глав из ро­ма­на-эпо­пеи Ан­дрея Ка­ра­у­ло­ва «Рус­ский ад», эта кни­га вы­дер­жа­ла уже несколь­ко из­да­ний и об­щий ти­раж «Рус­ско­го ада» со­ста­вил на се­го­дня по­чти 90 тысяч эк­зем­пля­ров. На пуб­ли­ка­цию кни­ги при­шло 16 меж­ду­на­род­ных за­явок, кни­га переводится на ан­глий­ский, немец­кий, ис­пан­ский и сербский язы­ки. Но­вая гла­ва «Во­ро­ван­ный воздух» из «Рус­ско­го ада» по­свя­ще­на Ин­но­кен­тию См­ок­ту­нов­ско­му, и хо­тя вся кни­га Ка­ра­у­ло­ва ос­но­ва­на на ре­аль­ных со­бы­ти­ях, ав­тор предупреждает: «Про­шу чи­та­те­лей не от­но­сить­ся к мо­е­му роману как к ис­то­ри­че­ско­му ис­точ­ни­ку, все со­бы­тия, в нем опи­сан­ные, пол­но­стью при­ду­ма­ны, а совпадение имен, от­честв и фа­ми­лий его ге­ро­ев с ре­аль­ны­ми пер­со­на­жа­ми рус­ской ис­то­рии кон­ца XX ве­ка — слу­чай­ная вещь...» Мы пуб­ли­ку­ем гла­ву с со­кра­ще­ни­я­ми, пол­но­стью ее мож­но про­чи­тать на сай­те mk.ru.

Ар­мен — гад, ко­неч­но, опять опаз­ды­ва­ет, хо­тя вче­ра клял­ся быть на озвуч­ке «как пе­тух по солн­цу».

Он, См­ок­ту­нов­ский, гла­зам сво­им не по­ве­рил, ко­гда в са­на­то­рии под До­мо­де­до­вом, где он до­ле­чи­ва­ет сей­час свой ин­фаркт, вдруг появился Ар­мен.

Са­на­то­рий зна­ме­нит: здесь в 66-м умерла Ах­ма­то­ва. На­ка­нуне Ан­на Ан­дре­ев­на дол­го гу­ля­ла по пар­ку и вдруг при­се­ла на за­сне­жен­ную ска­мей­ку, по­про­си­ла о по­мо­щи...

— От­хо­ди­лись мои но­жень­ки, — шеп­та­ла Ах­ма­то­ва...

Ска­мей­ка по­хо­жа на гроб. С тех пор, го­во­рят, ее ни ра­зу не чи­ни­ли, ни ра­зу не кра­си­ли. — Там, в са­на­то­рии, Ар­мен сра­зу усел­ся за его сто­лик, заказал се­бе ужин и при­нял­ся го­во­рить, го­во­рить... За­бол­та­ет ко­го угод­но! В этом стран­ном филь­ме На­у­мо­ва («Бе­лый праздник» — так, ка­жет­ся, он на­зы­ва­ет­ся) Ар­мен — его глав­ный и, по су­ти, един­ствен­ный парт­нер. Ин­но­кен­тий Ми­хай­ло­вич да­же ре­шил (он во всем ви­дит под­вох), что На­у­мов спе­ци­аль­но по­до­слал к нему Джи­гар­ха­ня­на: знал, ко­неч­но, что Ин­но­кен­тий Ми­хай­ло­вич сде­ла­ет все, что­бы от­ка­зать­ся от озвуч­ки: ка­кая озвуч­ка, ес­ли у него толь­ко что был ин­фаркт? Озву­чить мо­жет и кто-то дру­гой... в ки­но не бы­ва­ет без­вы­ход­ных си­ту­а­ций! Кар­ти­на и в са­мом де­ле ка­кая-то странная, но сей­час все филь­мы странные, все сделаны на ско­рую ру­ку, од­ной ка­ме­рой... ки­но, не по­хо­жее на ки­но! Ку­да де­нешь­ся, при­хо­дит­ся сни­мать­ся, день­ги нуж­ны как ни­ко­гда...

Там, в са­на­то­рии, Ар­мен дей­стви­тель­но го­во­рит с ним толь­ко об озвуч­ке. Нет сей­час те­мы важ­нее! «Фильм На­у­мо­ва — стран­ный, — до­ка­зы­вал Ар­мен, — кто спо­рит? Но эпи­зод, где мо­ло­ко фон­та­ном бьет из то­вар­ня­ка, — это ге­ни­аль­но, про­сто ге­ни­аль­но, по­это­му как же без Смоктуновского? То есть без озвуч­ки? Здесь важ­на ин­то­на­ция, а См­ок­ту­нов­ский — это и есть ин­то­на­ция! Кро­ме то­го, продюсеры пла­тят толь­ко по ре­зуль­та­ту, не воз­вра­щать же те­перь день­ги из-за ка­ко­го-то там ин­фарк­та...» — и т.д. и т.п.

Убол­тал, ко­ро­че. А те­перь — ис­чез. Это нор­маль­но? Бо­лит серд­це, бо­лит... — да, та­кое сей­час ощу­ще­ние, что кто-то дер­жит его серд­це в ру­ке — как мыш­ку за хвост. За­хо­чет — под­ки­нет, за­хо­чет — от­пу­стит... вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз...

Ге­рой Со­ци­а­ли­сти­че­ско­го Тру­да, на­род­ный ар­тист СССР, ла­у­ре­ат Ле­нин­ской пре­мии Ин­но­кен­тий Ми­хай­ло­вич См­ок­ту­нов­ский был един­ствен­ным ак­те­ром в Со­вет­ском Со­ю­зе, кто в 46-м го­ду сам, доб­ро­воль­но по­про­сил­ся в конц­ла­герь, за ко­лю­чую про­во­ло­ку.

В то­вар­ном ва­гоне сре­ди мы­шей, на со­ло­ме он неде­лю полз из Крас­но­яр­ска в Но­рильск. Дру­гих по­ез­дов в Но­рильск не бы­ло — ту­да во­зи­ли толь­ко за­клю­чен­ных. Это был един­ствен­ный го­род в СССР, где не бы­ло со­вет­ской вла­сти, толь­ко управ­ле­ние Но­риль­ла­га во гла­ве с ге­не­ра­лом Зве­ре­вым.

«Даю на­сто­я­щую под­пис­ку управ­ле­нию Но­риль­ско­го ком­би­на­та и Но­риль­ла­га МВД в том, что ни­где и ни при ка­ких об­сто­я­тель­ствах не бу­ду со­об­щать ка­кие бы то ни бы­ло све­де­ния, ка­са­ю­щи­е­ся жиз­ни, ра­бот, по­ряд­ков и раз­ме­ще­ния ла­ге­рей МВД, а та­к­же и в том, что не бу­ду всту­пать с за­клю­чен­ны­ми ни в ка­кие част­ные или лич­ные от­но­ше­ния... См­ок­ту­нов­ский И.М.»

Он знал: там, в Но­риль­ла­ге, ни­кто не бу­дет ко­пать­ся в его био­гра­фии. За­чем, ес­ли он и так — сам! — при­го­во­рил се­бя к тю­рем­но­му сро­ку?

В Но­риль­ске этот па­рень все по­ме­ня­ет, все: ан­ке­ту, семью, фа­ми­лию, национальность, био­гра­фию...

Он да­же иг­ра­ет — с тех пор — так, буд­то за­пле­та­ет сле­ды. За­ще­лил­ся! У каж­до­го ак­те­ра есть свой лю­би­мый образ. Обыч­но — с мо­ло­дых лет. У Лии Ахеджа­ко­вой, на­при­мер, это ко­за. В Московском ТЮЗе в ка­кой-то дет­ской сказ­ке Ахеджа­ко­ва ге­ни­аль­но иг­ра­ла ко­зу. С тех пор она и на экране, и на сцене немнож­ко... ко­за. Лю­би­мый образ Оле­га Еф­ре­мо­ва — Иван­ду­рак. Он то­же иг­рал ко­гда-то Ива­на-ду­ра­ка. С тех пор в каж­дом об­ра­зе Еф­ре­мо­ва при­сут­ству­ет — чуть-чуть — Иван-ду­рак.

А См­ок­ту­нов­ский — это мыш­ка-но­руш­ка! Он ведь как мокрое мы­ло, он и его герои: схва­тишь — вы­скольз­нет. И он дей­стви­тель­но иг­ра­ет сей­час так, буд­то за­пле­та­ет сле­ды... Ин­стинкт тру­со­сти! «Вы на­зва­ли ме­ня ге­ни­аль­ным ак­те­ром. Но по­че­му же то­гда мне все так труд­но?..»

Это пе­ре­лом ру­ки за­ме­тен сра­зу. Пе­ре­лом ду­ши — не все­гда...

...На «Мос­филь­ме» сей­час как на клад­би­ще. В ко­ри­до­рах по­чти нет лю­дей, вся ин­ду­стрия сто­ит, сту­дии по­лу­у­ни­что­же­ны, па­ви­льо­ны сда­ют­ся, ес­ли по­ве­зет, под «Утрен­нюю по­чту» или «Фа­б­ри­ку грез»...

Сад, за­ло­жен­ный До­в­жен­ко, вот-вот бу­дет вы­руб­лен. Здесь, пря­мо на бе­ре­гу Моск­вы-ре­ки, по­стро­ят, по слу­хам, огром­ный жи­лой ком­плекс, ка­кие-то элит­ные «Клю­чи»… Для ха­пуг. Со­вет­ская власть рух­ну­ла, «вож­жи» — ис­чез­ли, и лю­ди сра­зу ста­ли ха­пу­га­ми. Ос­нов­ной ин­стинкт? Молодец Чу­байс! За­дал стране тренд. Стране и людям. Да он и сам, по­хо­же, уже не по­ни­ма­ет, что он сей­час де­ла­ет...

По­че­му-то Ин­но­кен­тий Ми­хай­ло­вич вдруг вспом­нил 70-й год, Ан­д­ро­на Кон­ча­лов­ско­го и «Дя­дю Ва­ню»: озвуч­ка филь­ма бы­ла адо­вой.

Все, что См­ок­ту­нов­ский ви­дел в сту­дии на мо­ни­то­ре, все его раз­дра­жа­ло: не так, не то и не ту­да во­об­ще! Ка­кой-то «су­хо­вей опять об­дал серд­це тос­кой», жа­ло­вал­ся он Ирине Ми­рош­ни­чен­ко; из всех ак­трис он лю­бил ее боль­ше всех. Раз­дра­жал сей­час да­же Бон­дар­чук, хо­тя См­ок­ту­нов­ский его тай­но бо­го­тво­рил. Имен­но тай­но, ни­кто об этом не знал: Ин­но­кен­тий Ми­хай­ло­вич все­рьез, «до непри­ят­ной ис­то­мы», был оби­жен на Бон­дар­чу­ка аж с 1962-го! Ко­гда хо­лод­ный и над­мен­ный Олег Стри­же­нов, советский Же­рар Фи­липп («Же­рар Фи­лип­пов», как на­зы­ва­ли его фран­цу­зы по­сле пре­мье­ры «Ово­да» в Па­ри­же), пуб­лич­но вы­ха­мил Бон­дар­чу­ка, от­ка­зав­шись от «Войны и ми­ра», от ро­ли кня­зя Ан­дрея, Бон­дар­чук сра­зу вы­звал Смоктуновского.

Про­бы шли несколь­ко дней и бы­ли, по об­ще­му мне­нию, «пре­крас­ны­ми», но вот бе­да: См­ок­ту­нов­ский по ро­сту ока­зал­ся на го­ло­ву выше Бон­дар­чу­ка, а он со­би­рал­ся иг­рать Пье­ра. То­гда Сер­гей Фе­до­ро­вич ре­шил, что про­гул­ки кня­зя Ан­дрея и Пье­ра Бе­з­ухо­ва по ноч­но­му Пе­тер­бур­гу бу­дут смот­реть­ся — на экране — «не очень».

Для него, для Бон­дар

чу­ка, «не очень»! Ва­си­лий Ла­но­вой то­же про­бо­вал­ся на Ан­дрея. И он то­же был выше по ро­сту!

«Фур­це­ва при­ка­за­ла взять Ти­хо­но­ва», — раз­вел ру­ка­ми Бон­дар­чук. При­ка­за­ла? Или он... про­сто об­ма­нул? Бог весть! См­ок­ту­нов­ский про­сил от­дать ему роль Пье­ра, ра­ди Пье­ра он хо­тел от­ка­зать­ся от «Гам­ле­та», ибо сце­на­рий Ко­зин­це­ва был, по его оцен­ке, «чу­до­вищ­ным».

Бон­дар­чук не от­дал. Эго­изм? Еще бы! Но здесь, в «Дяде Ване», в этом на­сто­я­щем рус­ском до­ме, чу­дес­но вы­стро­ен­ном Кон­ча­лов­ским, где за печ­кой жи­вут сверч­ки, где с утра ки­пит са­мо­вар, а из от­кры­тых две­рей с про­смо­лен­ны­ми ко­ся­ка­ми вдруг сно­пом вры­ва­ет­ся солн­це... — в «Дяде Ване» Бон­дар­чук был уди­ви­тель­ным Аст­ро­вым. То есть все, аб­со­лют­но все по­ни­ма­ли (все, кро­ме Смоктуновского), что до та­ко­го Чехова еще сто лет в мире ни­кто не до­тя­нет­ся — ни Пе­тер Штайн, ни Пи­тер Брук!..

А «Царь Фе­дор»? Что Ин­но­кен­тий Ми­хай­ло­вич устроил на ге­не­раль­ной ре­пе­ти­ции?

«Я при­зы­вал немед­лен­но закрыть все это без­об­ра­зие, спи­сать за счет твор­че­ской тре­бо­ва­тель­но­сти к пьесе...»

Три го­да еже­днев­ных ре­пе­ти­ций! И Ра­вен­ских, меж­ду про­чим, ра­бо­тал толь­ко с ним, хо­тя на роль ца­ря Фе­до­ра был за­яв­лен еще один за­ме­ча­тель­ный ар­тист — Ви­та­лий До­ро­нин. В ито­ге Ин­но­кен­тий Ми­хай­ло­вич так устал, что ни­че­го уже не ви­дел пе­ред со­бой. Толь­ко буб­нил в ру­кав, что Ра­вен­ских не су­мел «на­бре­сти на нуж­ное», что «Царь Фе­дор» с «внед­ре­ни­ем его в фор­му му­зы­каль­ной сю­и­ты» превратился в «сплош­ное без­об­ра­зие», по­это­му спек­такль на­до «немед­лен­но закрыть», «спи­сать за счет твор­че­ской тре­бо­ва­тель­но­сти к пьесе...»

Он прав­да пе­ре­ра­бо­тал. Пе­ре­лом ду­ши! Еще раз: пе­ре­лом ру­ки за­ме­тен сра­зу. Пе­ре­лом ду­ши — не все­гда...

Год на­зад См­ок­ту­нов­ский вдруг при­зна­ет­ся жур­на­ли­стам: то­гда, в 46-м, ко­гда ему был все­го 21 год, он вце­пил­ся в Но­рильск, «как со­ба­ка в мерз­лую кость». Здесь, на За­вод­ской ули­це, в де­ре­вян­ном до­ме- об­ще­жи­тии на во­семь ак­тер­ских се­мей, жи­вут «ссыль­ные мор­ды»: ак­те­ры Геор­гий Жже­нов, Эда Уру­со­ва с му­жем, Кон­стан­тин Ни­ка­но­ров, Все­во­лод Лу­кья­нов, Ни­ко­лай Рыть­ков... И он, См­ок­ту­нов­ский, — «воль­няш­ка». «Ссыль­ные мор­ды» — 80 тысяч. Они — вро­де как «пол­но­прав­ное» мест­ное на­се­ле­ние. За­клю­чен­ных — 250 тысяч.

« Воль­няш­ка » сре­ди ак­те­ров один: См­ок­ту­нов­ский.

— Ко­гда-ни­будь, Рим­ма, при­е­дет «во­ро­нок» — и ме­ня уве­зут... — по­вто­ря­ет он (по­чти как за­кля­тие?) Рим­ме Бы­ко­вой, сво­ей пер­вой жене...

Уве­зут? За что? Ка­кая тай­на пре­сле­ду­ет — всю жизнь — это­го че­ло­ве­ка?

Деревня, где ро­дил­ся См­ок­ту­нов­ский, на­хо­ди­лась черт-те где: 120 ки­ло­мет­ров от Том­ска к се­ве­ру, там, где за­кан­чи­ва­ет­ся Но­во­си­бир­ская об­ласть. Он ро­дил­ся 28 мар­та 1925-го, а ле­том 1929 -го, в разгар кол­лек­ти­ви­за­ции, Ми­ха См­ок­ту­но­вич, его отец, пе­ре­вез же­ну Ан­ну и де­тей в Крас­но­ярск.

У См­ок­ту­но­ви­чей бы­ли ло­шадь, две ко­ро­вы, де­сять овец и две сви­ньи.

Все это за­бра­ли и по­здра­ви­ли: «Вы те­перь кол­хоз­ни­ки!» Нет уж, к чер­ту кол­хо­зы, на Ру­си ни­ко­гда не бы­ло кол­хо­зов — се­мья См­ок­ту­но­ви­чей бе­жа­ла в Томск, но там, в Том­ске, был слиш­ком боль­шой на­плыв кре­стьян, бе­жав­ших, как и они, от «под­лю­ки-кол­лек­ти­ви­за­ции»: кре­стьян хва­та­ли пря­мо на ули­цах и тут же рас­пи­хи­ва­ли по тюрь­мам.

Го­во­ря о че­ло­ве­ке, ко­то­рый под­ска­зал ему Мыш­ки­на, См­ок­ту­нов­ский ска­жет Ал­ле Де­ми­до­вой: «Он был в ла­ге­рях 17 лет. А князь Мыш­кин 24 го­да жил в горах...» Князь Хри­стос... По­че­му там, в ва­гоне по­ез­да, Мыш­кинС­м­ок­ту­нов­ский не про­сто сжал­ся, а как бы — вдруг — сло­жил сам се­бя в ко­мо­чек? Хо­лод­но? Не толь­ко! Про­сто он сей­час, он сам — как во­ро­ван­ный воздух. И в Пи­тер его Мыш­кин едет как на соб­ствен­ное клад­би­ще. Что­бы уме­реть! Или — сой­ти с ума. По­че­му до Мыш­ки­на, до БДТ, то есть до трид­ца­ти с лиш­ним лет, у Смоктуновского нет ни од­ной зна­чи­тель­ной ра­бо­ты? Ведь он — вни­ма­ние! — сыг­рал уже бо­лее 150 ро­лей! Или... как ак­тер См­ок­ту­нов­ский рас­тет — внут­ри се­бя — толь­ко из стра­ха? Из сво­е­го соб­ствен­но­го стра­ха? Из сво­ей тай­ны?

— Слы­ха­ли но­вость, Ин­но­кен­тий Ми­хай­ло­вич? — спро­сит у Смоктуновского ре­жис­сер Са­ша Прош­кин, са­дясь в мос­филь­мов­скую «Вол­гу». — Се­го­дня уби­ли Зою Фе­до­ро­ву... Об этом с утра го­во­рил весь го­род. См­ок­ту­нов­ский мед­лен­но под­нял в ма­шине стек­ло. По­том обер­нул­ся: — Запомните, Алек­сандр. Я — сле­ду­ю­щий! В 1932-м, ко­гда в Крас­но­яр­ске нач­нет­ся го­лод, срав­ни­мый в мас­шта­бах толь­ко с го­ло­до­мо­ром на Укра­ине, ро­ди­те­ли Смоктуновского, Ми­ха и Ан­на, вы­го­нят Ке­шут­ку и Во­ло­дю на ули­цу. С родителями оста­нет­ся толь­ко маленький Ар­ка­ша, а эти двое... ну что ж, пусть жи­вут как хо­тят, во­ров­ством про­кор­мят­ся, ина­че не вы­жи­вешь. А ес­ли по­мрут — зна­чит, по­мрут, вон сей­час сколь­ко де­тей по­ги­ба­ет... На­деж­да Пет­ров­на, сест­ра от­ца, сжа­ли­лась над ре­бя­тиш­ка­ми, по­кры­ла род­ную «жи­дов­ню», Ми­ху и Ан­ну, ма­том и за­бра­ла маль­чи­шек к се­бе. Ба­ба На­дя жи­ла в Крас­но­яр­ске в рай­оне ста­ро­го ба­за­ра, и Ке­шут­ка це­лы­ми дня­ми бро­дил здесь, за этим за­бо­ром сре­ди ло­ша­дей, по­во­зок и лю­дей, на­де­ясь хоть что-то вы­про­сить или что-то ста­щить... В го­лод кто по­да­ет? Он все вре­мя хо­тел есть. Высокий, неве­ро­ят­но ху­дой, но­ги — как два ко­лос­ка, а фи­зио­но­мия — тол­ста­я­тол­стая, про­сто ка­кой-то монстр с ри­сун­ков Да­ли. Ке­шут­ка во­ро­вал. Од­на­ж­ды его поймали и здо­ро­во по­ко­ло­ти­ли. Он за­пом­нил толь­ко, что от му­жи­ка, до­гнав­ше­го его «од­ним прыж­ком», во­ня­ло са­мо­го­ном, а ро­жа у него бы­ла — как «неразо­рвав­ший­ся сна­ряд». До­мой Ке­шут­ка до­плел­ся сам, ти­хо улег­ся на сун­дук у печ­ки, он все­гда спал на сун­ду­ке, а Во­лодь­ка — на по­лу... «на земле», как он го­во­рил... и но­чью Ке­шут­ке ста­ло со­всем ху­до. Осо­бен­но с гла­за­ми. На­деж­да Пет­ров­на так и не ре­ши­лась вы­зы­вать вра­ча: маль­чиш­ки жи­ли у нее на пти­чьих пра­вах, и хо­тя их участ­ко­вый был в об­щем-то нор­маль­ный мужик, местный, а ма­ло ли что? Кто зна­ет, как бы еще все обер­ну­лось... Болезнь глаз бу­дет му­чить Ин­но­кен­тия Ми­хай­ло­ви­ча Смоктуновского всю его жизнь... При­каз №18 15 фев­ра­ля 1947 г. по Вто­ро­му За­по­ляр­но­му дра­ма­ти­че­ско­му те­ат­ру

В свя­зи с тем, что по сме­те на 1947 г. хлеб­ная над­бав­ка включается в ос­нов­ной оклад, уста­но­вить с 1 ян­ва­ря 1947 г. сле­ду­ю­щие став­ки

...№23. См­ок­ту­нов­ский, ак­тер — 450 руб. Через три ме­ся­ца, 26 мая, но­вая бу­ма­га: При­каз №80 ...Та­ри­фи­ци­ро­вать т. Смоктуновского И.М. как ак­те­ра второй ка­те­го­рии второй груп­пы, уста­но­вив ему с 01.05.47 став­ку 600 руб. в м-ц.

Ос­но­ва­ние: при­каз Край­ис­кус­ства №71 от 10.05.47.

(Из архивов Но­риль­ско­го дра­ма­ти­че­ско­го те­ат­ра.)

Он — ак­тер вто­ро­го пла­на и иг­ра­ет черт-те ко­го: Ре­ка­ло в «За тех, кто в мо­ре», Ко­стю в «Чу­жом ребенке», Вик­то­ра в «Ма­шень­ке» — 15–17 пре­мьер в год. Чер­то­во мо­ре — штор­мо­вой ко­тел, Бурь и ту­ма­нов без­дон­ная боч­ка, Штур­ман, зри в оба, ку­да б ты ни шел, — Чуть за­зе­ва­ешь­ся... точ­ка! Это Ре­ка­ло, его де­бют. Ни­ка­ко­го успе­ха! См­ок­ту­нов­ский что есть, что нет. Не ак­тер, а ка­кая-то невня­ти­ца, лю­бая мысль — на­изнан­ку! Ни шко­лы, ни опы­та — да и от­ку­да ей взять­ся, шко­ле-то, ес­ли там, в Крас­но­яр­ске, где он на­чи­нал как ак­тер, его дер­жа­ли толь­ко «на вы­хо­дах»?

А те­атр пу­сту­ет. Хорошо ес­ли в за­ле 30–35 че­ло­век. Зи­мой ак­те­ры иг­ра­ют ис­клю­чи­тель­но по зо­нам. У жен­щин да­ют «Ев­ге­нию Гран­де» с Во­рон­цо­вой — Ев­ге­ни­ей и Жже­но­вым — Шар­лем, в муж­ских ла­ге­рях идут «Дя­дя Ва­ня» (от­рыв­ки), ко­ме­дия «Зо­ло­тое дно» некоего Сло­бод­ки­на, то­же ссыль­но­го, где См­ок­ту­нов­ский иг­ра­ет фа­ши­ста фон Бит­те­на, кре­ти­на и за­сран­ца (у «фо­на» бы­ли пробле­мы с же­луд­ком), «По­след­ние» Горь­ко­го...

«На­чаль­ник зо­ны на Вла­ди­мир­ке слы­хал, на­вер­ное, что ак­те­рам по­ла­га­ет­ся да­рить цве­ты, — рас­ска­зы­вал Жже­нов. — Вы­шли мы на по­кло­ны, а на сце­ну вы­ска­ки­ва­ет де­вуш­ка с боль­ши­ми ро­за­ми, скру­чен­ны­ми из газет. Я рас­тро­гал­ся, при­вез их в на­шу «об­ща­гу», ки­нул на стол, а из газет вы­ва­лил­ся мил­ли­он кло­пов...»

Нет, а где Ар­мен-то? Где, черт возь­ми! Вче­ра за ужи­ном он очень смеш­но рас­ска­зы­вал: Те­атр Ма­я­ков­ско­го при­вез в Бу­ха­рест «Раз­гром». На пре­мье­ру при­шел Ча­у­шеску, и спек­такль ему очень понравился. Ча­у­шеску под­нял­ся на сце­ну, по­жал ак­те­рам ру­ки, по­том об­нял Джи­гар­ха­ня­на, сыг­рав­ше­го ко­мот­ря­да Ле­вин­со­на:

— Да, то­ва­рищ ар­тист! Труд­но нам, ко­ман­ди­рам...

С утра по­рань­ше Ар­мен бро­сил­ся в го­род: ка­кие-то лю­ди из Еревана собираются от­крыть в Москве ар­мян­ский торговый дом и ищут сей­час лю­бые под­сту­пы к мэ­ру. Коб­зон их от­шил, вот они, вид­но, и «за­кру­ти­ли» Ар­ме­на... или он про­сто в проб­ке сто­ит? Хо­тя нын­че суб­бо­та — ка­кие в суб­бо­ту проб­ки?..

Жур­на­лист (в ин­тер­вью): «Что бы­ло главным в трак­тов­ке Гам­ле­та, Ин­но­кен­тий Ми­хай­ло­вич?»

См­ок­ту­нов­ский: «В «Гам­ле­те»? Да­же ко­гда невоз­мож­но оста­вать­ся че­ло­ве­ком, невоз­мож­но не остать­ся им...»

— Вы чи­та­ли «Гам­ле­та», Ле­ноч­ка? — вдруг спро­сил Ин­но­кен­тий Ми­хай­ло­вич. — Я вот толь­ко что по­ду­мал... Гам­лет — он же един­ствен­ный ге­рой Шекспира, кто мог бы, на­вер­ное, написать все его со­не­ты... Так ведь? Вы чи­та­ли со­не­ты?

Он с ин­те­ре­сом, « во­про­си­тель­но­вос­кли­ца­тель­но», как он го­во­рил, смот­рел на де­вуш­ку. Да у На­у­мо­ва непло­хой вкус, меж­ду про­чим: ры­жая, ху­дая, с ко­сой, и ко­са за­ви­та на го­ло­ве как пше­нич­ный ко­ло­сок...

— Я фильм смот­ре­ла... — вспом­ни­ла Ле­ноч­ка. — Фильм? — ожи­вил­ся он. — И как? Сей­час он окон­ча­тель­но проснул­ся. — Скуч­но, Ин­но­кен­тий Ми­хай­ло­вич.

— Скуч­но?.. На­до же... — разо­ча­ро­ван­но про­тя­нул он. — А я ду­мал, жизнь там вза­хлеб...

— Но это же сказка, Ин­но­кен­тий Ми­хай­ло­вич! — Сказка? — Ко­неч­но! Гам­лет — он же принц! — А прин­цы, — рас­те­рял­ся он, — толь­ко в сказ­ках бы­ва­ют? — А где еще? И на ле­бе­дях же­нят­ся! — На ком, про­сти­те? — не рас­слы­шал он. — На ле­бе­дях. — Ах, на ле­бе­дях... — Сей­час дру­гое вре­мя, Ин­но­кен­тий Ми­хай­ло­вич, — объ­яс­ни­ла Ле­ноч­ка. — У нас все кон­крет­но, по­ни­ма­е­те? И в сказ­ки ни­кто боль­ше не ве­рит. Все сказ­ки за­кон­чи­лись вме­сте с Гор­ба­че­вым! Сей­час лю­бая де­вуш­ка ак­ту­аль­но зна­ет: ес­ли Зо­луш­ка все-та­ки вый­дет за­муж за прин­ца, то ле­пест­ки роз, ко­то­ры­ми он осып­лет ее ком­на­ту, в пол­ночь пре­вра­тят­ся в его гряз­ные, во­ню­чие нос­ки. По­это­му на ро­зы ни­кто вни­ма­ния ак­ту­аль­но не об­ра­ща­ет. И го­во­рить со мной на­до сей­час на мо­ем язы­ке. Я дру­го­го не по­ни­маю! И ес­ли Зо­луш­ка не за­ко­ло­ти­ла на ба­лу до полуночи, зна­чит, она про­сто ду­ра и ей на ба­лах де­лать нече­го — вот о чем на­до филь­мы сни­мать! То­гда их, мо­жет быть, бу­дут смот­реть!

— Но она же не про­сти­тут­ка... — хо­тел на­пом­нить Ин­но­кен­тий Ми­хай­ло­вич. Но Ле­ноч­ка ту же его пе­ре­би­ла: — А за­ко­ло­тить — это не про­сти­ту­ция... как же вы не по­ни­ма­е­те? Это шанс. И шанс мо­жет не по­вто­рить­ся!..

Ин­но­кен­тий Ми­хай­ло­вич вздох­нул, пе­ре­вер­нул­ся на бок и сно­ва за­крыл гла­за. У них все кон­крет­но, на­до же! Он по­че­му-то вспом­нил сей­час, как Ста­ни­слав­ский пред­ло­жил од­на­ж­ды сво­им ак­те­рам задание: — Го­рит ваш банк. Дей­ствуй­те! Кто-то бро­сил­ся за во­дой, кто-то рвал на се­бе во­ло­сы, кто-то та­щил во­об­ра­жа­е­мую лест­ни­цу, и лишь один Ва­си­лий Ива­но­вич Ка­ча­лов да­же не ше­лох­нул­ся.

— Ва­си­лий Ива­но­вич! — не вы­дер­жал Ста­ни­слав­ский. — От­че­го вы не участ­ву­е­те?

— Я участ­вую, — уди­вил­ся Ка­ча­лов. — Про­сто мои день­ги в дру­гом бан­ке!..

...По­че­му на сцене и на экране См­ок­ту­нов­ский все­гда ка­кой-то несу­раз­ный? У него ведь да­же Ле­нин — несу­раз­ный (хо­тя он «ду­шой и серд­цем», по его сло­вам, «по­гру­зил­ся в Ле­ни­на, в его неподъ­ем­ные глу­би­ны»). Это кол­ле­га Смоктуновского — ак­тер Олег Ива­но­вич Бо­ри­сов — бли­ста­тель­но ху­ли­га­нил в чет­вер­той, за­клю­чи­тель­ной се­рии «Кра­ха ин­же­не­ра Га­ри­на», ко­гда Петр Пет­ро­вич Га­рин, ге­ни­аль­ный ин­же­нер, превратился в маньяка: в нем вдруг за­мель­ка­ли род­ные ле­нин­ские чер­ты.

— Про­па­ла жизнь! — кри­чал дя­дя Ва­ня — См­ок­ту­нов­ский в смерт­ной тос­ке.

Это не Ле­нин кри­чал, это кри­чал Иван Пет­ро­вич Вой­ниц­кий, но ес­ли бы так — вдруг — крик­нул Ле­нин, ни­кто бы не уди­вил­ся: об­лез­лый ба­рин!

Го­во­рят, сни­мать Смоктуновского в ро­ли Ле­ни­на за­пре­тил лич­но Фи­липп Ер­маш, ру­ко­во­ди­тель со­вет­ско­го ки­не­ма­то­гра­фа. — Или все де­ло в та­кой осо­бен­но­сти Смоктуновского, как те­ку­честь со­зна­ния? Его со­зна­ние не име­ет устой­чи­вых свойств. Ка­кие-то мысли, идеи, на­ход­ки по­яв­ля­ют­ся у Смоктуновского лишь от спек­так­ля к спек­так­лю; его работа на сцене или на съе­моч­ной пло­щад­ке це­ли­ком и пол­но­стью за­ви­сит от то­го, как он сей­час се­бя чув­ству­ет, как он спал ми­нув­шей но­чью, ка­кое у него настро­е­ние... — да от все­го! — Про­па­ла жизнь… Со­сто­я­ние, близ­кое к кли­ни­че­ской смер­ти. У Ива­на Пет­ро­ви­ча Вой­ниц­ко­го? Нет, у са­мо­го Смоктуновского!

То­гда, на озвуч­ке «Дя­ди Ва­ни», бы­ло 12 дуб­лей. Ле­то, жа­ра, ды­шать в сту­дии нечем, а у Смоктуновского — ни­как! Не идет роль, про­сто не идет... и все тут... — Про­па­ла жизнь… Фаль­ши­во! Фаль­ши­вая мо­не­та. Ска­зать, что ак­те­ры уста­ли, — это во­об­ще ни­че­го не ска­зать. Пот со всех ка­тил­ся гра­дом, а Бон­дар­чу­ку вы­зы­ва­ли «ско­рую»: он все­гда вы­гля­дел стар­ше сво­их лет, а здесь, в этой сту­дии, ка­зал­ся про­сто ста­ри­ком.

На две­на­дца­том дуб­ле Кон­ча­лов­ский сло­мал­ся.

— Сня­то! — про­бор­мо­тал он. — Все, то­ва­ри­щи, спасибо… Ира Ми­рош­ни­чен­ко вздох­ну­ла: — На да­чу! Те­перь на да­чу! Ка­кое сча­стье, гос­по­ди… И вдруг См­ок­ту­нов­ский взмо­лил­ся: — А мож­но еще раз? А?.. — он рас­те­рян­но огля­ды­вал каж­до­го. — По­жа­луй­ста!.. Ав­тор­ский! Ан­д­рон вздох­нул: — Дру­зья! Ин­но­кен­тий Ми­хай­ло­вич — ге­ний, я не в си­лах ему от­ка­зать!

Три­на­дца­тый дубль ока­зал­ся ше­дев­ром: яз­ви­тель­ный, с ядом, с острым уко­ром са­мо­му се­бе. И при этом от­ча­ян­но ти­хий: — Про­па­ла жизнь... «Нет, как твер­до эта де­вуш­ка ска­за­ла, вы по­ду­май­те: у нас все кон­крет­но, — рас­суж­дал он. — А Гам­лет? «Быть или не быть?» Ку­да ж ему, прав­да, к «новым рус­ским» — у них все кон­крет­но! Не­дав­но Со­лом­ка рас­ска­зы­ва­ла: ее подруга, учи­тель­ни­ца млад­ших клас­сов, про­чи­та­ла дет­кам «Кот в са­по­гах». И од­на де­воч­ка тут же спро­си­ла: а по­че­му, ес­ли братья де­ли­ли ко­та, мель­ни­цу и дру­гое иму­ще­ство, при этом не бы­ло но­та­ри­уса?

А еще См­ок­ту­нов­ский уме­ет мстить. «В из­да­тель­стве «Из­ве­стия» я тас­кал мат­ри­цы за ра­бо­чих, про­сто ра­бо­тал за них, а ра­бо­чие да­ва­ли мне рубль два­дцать на ка­шу и суп. В Москве я по­ка­зы­вал­ся в се­ми те­ат­рах. Мне по­со­ве­то­ва­ли пой­ти в Те­атр Крас­ной Ар­мии, где главным ре­жис­се­ром был Ан­дрей Попов, но он да­же не при­шел на мой про­смотр, а по­ру­чил его двум ре­жис­се­рам — Тун­ке­лю и Кан­це­лю. Я по­иг­рал со сво­и­ми дру­зья­ми Рим­мой и Ле­ней Мар­ко­вы­ми — один из ре­жис­се­ров скуч­но ку­рил труб­ку, дру­гой, за­сы­пая, смот­рел на ме­ня, по­том кто-то ска­зал: «Не­ин­те­рес­но, вя­ло, мы с этим бо­рем­ся в на­шем те­ат­ре».

Ров­но через год я сыг­рал кня­зя Мыш­ки­на в БДТ, и вся Москва, те­ат­раль­ная и нете­ат­раль­ная, ко мне за­ха­жи­ва­ла. При­шел и этот — не то Тун­кель, не то Кан­цель — и поз­во­лил се­бе ме­ня не узнать: «От­ку­да вы та­кой?» Я от­ве­чаю: «А помни­те, мы иг­ра­ли у вас: Ле­ня Мар­ков, Рим­ма Мар­ко­ва, я».

И — удар. Его по­ло­жи­ли на ди­ван в мо­ей гри­му­бор­ной (на нем умер ко­гда-то Алек­сандр Блок, он в БДТ был зав­ли­том), вы­зва­ли вра­ча, сде­ла­ли укол. И ко­гда этот че­ло­век при­шел в се­бя, я не удер­жал­ся: «Ну что? Вспом­ни­ли?»

Лад­но бы при­шед­ший был иди­от: ес­ли иди­от вер­шит судь­бы лю­дей, су­дить его в кон­це кон­цов должен, на­вер­ное, не толь­ко Гос­подь. Но при­шед­ший — это Вла­ди­мир Кан­цель, ав­тор ле­ген­дар­но­го «Учи­те­ля тан­цев» с Зель­ди­ным в ро­ли Аль­де­ма­ро.

Да раз­ве Вла­ди­мир Се­ме­но­вич Кан­цель сде­лал толь­ко «Учи­те­ля»?

См­ок­ту­нов­ский ни­ко­гда не при­зна­ет­ся, что у него нет боль­шо­го же­ла­ния на­ве­стить свою Та­тья­нов­ку, съез­дить Крас­но­ярск, тем бо­лее в Но­рильск, в его alma mater, так ска­зать, он ни­ко­гда не ска­жет, что ему на са­мом де­ле пре­тит иг­рать му­жи­ков, сре­ди ко­то­рых он вы­рос... — это то­же его тай­на!

Прой­дут го­ды, См­ок­ту­нов­ский напишет кни­гу вос­по­ми­на­ний о сво­ей жиз­ни, преж­де все­го о сво­ем дет­стве, что-то вы­щип­нет из тех лет... и вдруг вы­рвет­ся, про­рвет­ся (от от­ча­я­ния, да?) этот во­прос: а бы­ло ли у него оно, это са­мое детство?!

Кни­гу ме­му­а­ров См­ок­ту­нов­ский пе­ре­пи­шет че­ты­ре ра­за. За­чем? Как за­чем?! Здесь, на бу­ма­ге, он со­зда­ет свое но­вое детство. Да хоть бы час по­жить бы ему в этом мире! Пусть и зад­ним чис­лом!

Кос­но­язы­чие его рож­де­ния — это как болезнь. Ра­на, ко­то­рая ни­ко­гда не за­тя­нет­ся: в Та­тья­нов­ке, он зна­ет, шеп­чут­ся, что Ан­на Аки­мов­на — его приемная мать, а это зна­чит, что Ке­шут­ку бро­са­ли два­жды...

Смот­ри­те — это непо­сти­жи­мо! У Смоктуновского вы­ры­ва­ет­ся на­ко­нец прав­да о войне, о его войне:

«По­сле то­го как нас, мо­ло­дых, неопыт­ных сер­жан­тов... от­пра­ви­ли в Си­бирь на по­пол­не­ние гвар­дей­ской ди­ви­зии, нас... толь­ко что по­до­шед­ших к фрон­ту, же­сто­ко и наг­ло рас­стре­ля­ли в упор с ка­ких-то «Фок­ке-Вуль­фов».

По­сле этой пер­вой встре­чи с фа­ши­ста­ми, ви­дя неко­то­рых сво­их то­ва­ри­щей уже мерт­вы­ми, я стал му­чи­тель­но тос­ко­вать, по­те­рял сон, при ви­де пи­щи ме­ня рва­ло, един­ствен­ное, что я мог, — это пить, пить толь­ко. И это про­дол­жа­лось дол­го, дней 8–9... У двух дру­гих на­ча­лась эпи­леп­сия, и их ко­ло­ти­ло так, что я по срав­не­нию с ни­ми был про­сто спо­кой­ный, муд­рый маль­чик...»

И тут же, через строч­ку, — опять образ «чи­стой кра­со­ты», изъ­ян «из­лиш­не­го оду­хо­тво­ре­ния»: «С до­ро­ги мы раз­бе­жа­лись в сухую жел­тую пше­ни­цу — пе­ре­си­деть воз­душ­ную тре­во­гу. Уло­жив свое от­де­ле­ние, я мог поз­во­лить се­бе «по­гу­лять»... по пшенице, как на лу­гу... О, это бы­ло сча­стье! Это бы­ла жизнь. При­чем жизнь столь пол­ная, что ее не мог­ли оста­но­вить ни­ка­кие фа­ши­сты, что бы они там се­бе ни думали со сво­и­ми «Дойч юбер ал­лес»... — Сер­жант, хорошо?.. — О, очень. — А фриц-то — вон он ле­тит. — Пле­вать мне на него, что он ле­тит! По­ле­та­ет, да и сва­лит­ся...

Я встал из этой пше­ни­цы про­зрев­шим и вос­крес­шим че­ло­ве­ком...»

Ну кто, кто его за­став­ля­ет, а? То он блю­ет, из­ви­ни­те, от стра­ха, а то вдруг, по­ка кто-то из бой­цов бьет­ся в эпи­леп­сии, при­па­да­ет к род­ной земле, что­бы на­пить­ся ее со­ка­ми, и бес­страш­но вы­рас­та­ет сре­ди по­ля…

Стоп: а это не Сер­го ли За­ка­ри­ад­зе в филь­ме «Отец сол­да­та»? Ко­гда его старик, отец сол­да­та, вдруг бе­рет ав­то­мат и вста­ет — в пол­ный рост — пе­ред фа­шист­ски­ми тан­ка­ми?

А про­шлое? Род­ствен­ни­ки? Раз­ве детям Ин­но­кен­тия Ми­хай­ло­ви­ча, Фи­лип­пу и Ма­ше, по­нра­вит­ся, что их пра­пра­дед, егерь в Бе­ло­веж­ской пу­ще, убил для ка­ких-то шлях­ти­чей зуб­ра и был со­слан за это пре­ступ­ле­ние в Си­бирь?

И вот уже его пра­де­да ссы­ла­ют в Та­тья­нов­ку за уча­стие — вни­ма­ние! — в поль­ском вос­ста­нии 1863 го­да! А сам Ке­ша См­ок­ту­но­вич уже не пра­внук поль­ско­го ев­рея, а по­ляк, не См­ок­ту­но­вич, а См­ок­ту­нов­ский (по­том, при Бреж­не­ве, — бе­ло­рус), хо­тя в 1863-м его пра­дед встре­ча­ет в Та­тья­нов­ке свой тре­тий в Си­би­ри Но­вый год и же­нит­ся здесь — небы­ва­лый слу­чай — на дочери уряд­ни­ка, ко­то­рый при­смат­ри­ва­ет за ним по дол­гу служ­бы...

«Ке­ша очень мно­го врал, — вспо­ми­на­ла кня­ги­ня Эда Юрьев­на Уру­со­ва, си­дев­шая в тюрь­мах, по­том — в ссыл­ке с кон­ца 30-х го­дов. — А мы, ак­те­ры, не по­ни­ма­ли: за­чем?»

Там же, на дне­пров­ском плац­дар­ме, млад­ший сер­жант Ин­но­кен­тий См­ок­ту­но­вич по­пал, по его сло­вам, в плен. И был ра­нен. Нет. Ра­нен он не был. По од­ной вер­сии, он бе­жал, ко­гда ко­лон­на плен­ных сол­дат и офи­це­ров Со­вет­ской ар­мии шла по до­ро­гам Хмель­ниц­кой об­ла­сти: «Я спря­тал­ся под мост, пе­ре­жи­дая день, и вдруг уви­дел, как пря­мо на ме­ня идет немец­кий офи­цер, де­жу­рив­ший на мо­сту. Но пе­ред тем как гла­за­ми на­ткнуть­ся на бег­ло­го плен­ни­ка, он неожи­дан­но по­скольз­нул­ся и упал. А ко­гда встал, то, отря­хи­ва­ясь, про­шел ми­мо и лишь по­том сно­ва стал смот­реть по сто­ро­нам...»

Но­чью боец См­ок­ту­но­вич бро­сил­ся, как он го­во­рит, в бе­га: «Я вы­ве­ды­вал у кре­стьян, где по­боль­ше лесов и бо­лот, где мень­ше шос­сей­ных и же­лез­ных до­рог, и шел ту­да...» Так он до­брал­ся до се­ла Со­ху­жин­цы Изя­с­лав­ско­го рай­о­на, где его, «обес­си­лен­но­го, те­ря­ю­ще­го со­зна­ние, по­до­бра­ла сер­до­боль­ная жен­щи­на, до­та­щи­ла до ха­ты, спря­та­ла в под­по­лье». Ко­гда млад­ший сер­жант немнож­ко при­шел в се­бя и окреп от пар­но­го мо­ло­ка и це­леб­ных трав, та же жен­щи­на све­ла его в под­поль­ный штаб бли­жай­ше­го пар­ти­зан­ско­го от­ря­да. Ему по­мог­ли пе­рей­ти ли­нию фрон­та, а от­ту­да пе­ре­пра­ви­ли в ре­гу­ляр­ную часть...»

Пря­мо ки­но, ей-бо­гу: пар­ти­за­ны от­прав­ля­ют... — как?.. — 18-лет­не­го пар­ня через ли­нию фрон­та? В дей­ству­ю­щую ар­мию? Ви­ди­мо, в ру­ки СМЕРШа, да?

По­сле пе­ре­строй­ки, уже при Ель­цине, вдруг появляется другая вер­сия. «К ли­нии фрон­та я не шел, — при­зна­ет­ся См­ок­ту­нов­ский, — это миф, ложь во спа­се­ние, еще не­дав­но неиз­беж­ная в пуб­ли­ка­ци­ях на во­ен­ную те­му».

Ока­зы­ва­ет­ся, пря­тал­ся он в по­сел­ке Дмит­ров­ка, то есть — те­перь уже — в Жи­то­мир­ской об­ла­сти. «Там был приш­лый че­ло­век, са­пож­ник, за­рос­ший гу­стой бо­ро­дой и со­всем не го­во­рив­ший по-рус­ски. Од­на­ж­ды он за­шел к нам по­ужи­нать. Я слу­чай­но вы­шел во двор и уви­дел, как к на­шей ха­те подъ­е­ха­ло несколь­ко по­во­зок, а в них лю­ди с вин­тов­ка­ми. Я по­нял, что они при­е­ха­ли за мной, в и при­та­ил­ся за су­гро­бом. К ним вы­шел мой бо­ро­дач... Ока­за­лось, что он го­во­рит по-рус­ски не ху­же ме­ня, а в при­да­чу яв­ля­ет­ся за­ме­сти­те­лем ко­ман­ди­ра пар­ти­зан­ско­го от­ря­да по по­лит­ча­сти. Ко­гда «го­сти» уехали, я во­шел в дом и ска­зал: «А я знаю, кто ты та­кой...» До­го­во­рить не успел — он бро­сил­ся на ме­ня, смял, схва­тил за гор­ло: «Ес­ли писк­нешь — при­ду­шу на ме­сте!» «По­том, — до­бав­ля­ет См­ок­ту­нов­ский, — мы по­дру­жи­лись, и я по­пал в пар­ти­зан­ский от­ряд».

В дру­гом ин­тер­вью — но­вая вер­сия. До­слов­но: «Я был в плену у нем­цев, бе­жал из ла­ге­ря во­ен­но­плен­ных, по­шел в пар­ти­за­ны. Я во­е­вал в пар­ти­за­нах, по­том ме­ня хо­те­ли пе­ре­бро­сить с ча­стя­ми Крас­ной ар­мии в тыл, но ре­ши­ли, что не сле­ду­ет это­го де­лать, а луч­ше по­слать в штраф­ные ро­ты в на­ка­за­ние за пре­бы­ва­ние в плену. Нам при­ка­за­ли брать го­род Ко­вель, про­сто брать, без ар­тил­ле­рии, без под­го­тов­ки, без тан­ков, без са­мо­ле­тов...»

Так что, он и в штраф­ба­те по­бы­вал? То­гда за­чем же Но­рильск? За­чем бы­ло пря­тать­ся? Кто объ­яс­нит?

См­ок­ту­нов­ский всех го­тов за­пу­тать, всех аб­со­лют­но, он — как князь Ва­си­лий в «Войне и мире»: пло­хо пом­нит, ко­гда, ко­му и, глав­ное, что он го­во­рил. — Проблема не в том, ко­неч­но, был он в плену или не был и в ка­кую сторону от ли­нии фрон­та он на са­мом де­ле бе­жал. Не все лю­ди мо­гут быть ге­ро­я­ми, а См­ок­ту­нов­ский (по сво­ей внут­рен­ней ор­га­ни­ке) во­об­ще не во­ин.

«При­мер тут для ме­ня, — пи­шет он, — Лео­нар­до да Вин­чи, ко­то­рый, изоб­ра­жая битвы, пи­сал и по­бе­ди­те­лей, и по­беж­ден­ных с блед­ны­ми, тря­су­щи­ми­ся, ис­пу­ган­ны­ми ли­ца­ми...» 1. Фа­ми­лия: См­ок­ту­нов­ский, имя: Ин­но­кен­тий, оте­че­ство: Ми­хай­ло­вич. 2. Пол: муж. 3. Год рож­де­ния: 1925. 4. Место рож­де­ния: Но­во-Ни­ко­ла­ев­ская об­ласть, г. Томск. 5. Национальность: по­ляк. …16. Чле­ном ка­ко­го проф­со­ю­за со­сто­ит и с ка­ко­го го­да: до­бы­чи золота и пла­ти­ны — 1947. 17. Об­ра­зо­ва­ние: во­семь клас­сов. ...26. Участ­во­вал в пар­ти­зан­ском дви­же­нии и под­поль­ной ра­бо­те: в пар­ти­зан­ском дви­же­нии и под­поль­ной ра­бо­те не участ­во­вал.

...29. Бы­ли ли в плену (где, ко­гда, при ка­ких об­сто­я­тель­ствах по­пал, как и ко­гда осво­бо­дил­ся из пле­на): в плену не был.

В дру­гом до­ку­мен­те, в ан­ке­те, во­прос: не из­ме­нял ли он фа­ми­лию? Его рука: « фа­ми­лию не ме­нял ». Фа­ми­лию не ме­нял, национальность — по­ляк, в плену не был, в пар­ти­зан­ском дви­же­нии не участ­во­вал.

«Ка­кой плен?.. — удив­лял­ся Жже­нов. — Нем­цы что, ослеп­ли? Кто бы оста­вил в жи­вых ев­рея с со­от­вет­ству­ю­щей, из­ви­ни­те, опе­ра­ци­ей? В том са­мом ме­сте, ку­да они лез­ли с би­нок­лем преж­де все­го, а?!»

В 48-м по пу­тев­ке ВТО См­ок­ту­нов­ский при­е­хал в Моск­ву — «по­вы­шать ква­ли­фи­ка­цию».

Алек­сандра Алек­сан­дров­на Яб­лоч­ки­на, пред­се­да­тель те­ат­раль­но­го об­ще­ства, сер­деч­но за­бо­ти­лась о про­вин­ци­аль­ных ак­те­рах. Ес­ли кто-то про­сил Алек­сан­дру Алек­сан­дров­ну о по­мо­щи и эти пись­ма не успе­ва­ли при­пря­тать от Алек­сан­дры Алек­сан­дров­ны по­мощ­ни­ки, она тут же от­прав­ля­ла нуж­да­ю­щим­ся день­ги из сво­ей зар­пла­ты!

См­ок­ту­нов­ский не хо­тел ехать, хо­тя в Москве он ни­ко­гда не был, но ста­рая кня­ги­ня Уру­со­ва (она дей­стви­тель­но кня­ги­ня, за это и си­де­ла) на­пу­га­ла Ке­шут­ку до смер­ти, объ­яс­нив, что «Москве нель­зя от­ка­зы­вать», это бу­дет «се­бе до­ро­же»!

В глу­бине ду­ши Уру­со­ва на­де­я­лась, ко­неч­но, что Ке­ша в Но­рильск не вер­нет­ся. Зи­мой 48го у него на­ча­лась цин­га, он по­те­рял по­чти все зубы... — сколь­ко же мож­но над со­бой из­де­вать­ся?.. За­чем?!

...Вдруг ока­за­лось, что Москва — сердечный го­род. Ку­ра­тор из ВТО вы­дал им, бри­га­де мо­ло­дых ар­ти­стов «с се­ве­ров», кон­тра­мар­ки, и они друж­но от­пра­ви­лись в Ху­до­же­ствен­ный те­атр на «Дя­дю Ва­ню».

Ива­на Пет­ро­ви­ча Вой­ниц­ко­го иг­рал в этот ве­чер Бо­рис Доб­ро­нра­вов.

Не­че­ло­ве­че­ское искусство! Доб­ро­нра­вов под­ни­мал­ся на та­кие вы­со­ты, что вра­чи (и не толь­ко вра­чи) пред­ре­ка­ли ему ско­рую смерть.

Он умрет в 53 го­да. Пря­мо на сцене. От па­ра­ли­ча сердца.

Из МХАТа См­ок­ту­нов­ский вы­шел на по­лу­со­гну­тых но­гах! Он не пом­нил, как добрел до Твер­ско­го буль­ва­ра, по­том дол­го-дол­го си­дел на ла­воч­ке, смот­рел на звезд­ное небо, при­хо­дил в се­бя, а оч­нул­ся лишь в ту ми­ну­ту, ко­гда на него ко­со по­смот­рел ми­ли­цей­ский патруль...

За­чем он в Москве? Доб­ро­нра­вов, вот ак­тер! А он? Раз­ве он ак­тер?!

Через неде­лю См­ок­ту­нов­ский вер­нет­ся в Но­рильск, уво­лит­ся из те­ат­ра и уй­дет в Шахт­строй — на «мерз­лот­ную стан­цию».

Долж­ность — по­мощ­ник на­чаль­ни­ка по АХЧ.

Ины­ми сло­ва­ми — двор­ник. Был ак­тер — стал двор­ник. Двор­ник и сто­рож. Бу­ду­щий Гам­лет си­дит у печ­ки- бур­жуй­ки, ки­да­ет в огонь ки­зяк и не по­ни­ма­ет, где бы ему раз­до­быть дров...

Он пьет. Все­гда один, пе­ред сном. Все двор­ни­ки пьют! А спать ва­лит­ся тут же, в ко­че­гар­ке, на лав­ку.

В шесть утра — сно­ва за ло­па­ту. Гос­по­ди, как он нена­ви­дит снег! За ночь стан­цию за­но­си­ло так, что к утру оставалось толь­ко ок­но под кры­шей.

Доб­ро­нра­вов — вот кто ак­тер! А он — не ак­тер, не ак­тер, не ак­тер...

В но­во­год­нюю ночь, 31 де­кабря 1950-го, Ке­ша по­пы­та­ет­ся за­кон­чить свою жизнь са­мо­убий­ством. При­е­дет в Но­рильск, к дру­зьям, на­пьет­ся и...

Его спа­сет Геор­гий Сте­па­но­вич Жже­нов. Бро­сит­ся к нему, схва­тит его за но­ги... а он уже бол­тал­ся в ве­рев­ке... и вы­та­щит из пет­ли...

Ке­ша по­про­сит вод­ки. Жже­нов на­льет ему чет­верть ста­ка­на и улыб­нет­ся: — Пить-то бро­сай... Не ак­тер, не ак­тер, не ак­тер... Неболь­шой шрам от ве­рев­ки оста­нет­ся у Смоктуновского на­все­гда.

— У него же гла­за Мыш­ки­на, — за­кри­чит Тов­сто­но­гов, уви­дев Смоктуновского в филь­ме « Сол­да­ты». — Кто он?! Най­ди­те! Где Си­ро­та? Ро­за, ты здесь? Най­ди это­го пар­ня! И де­лай с ним «Иди­от»!..

См­ок­ту­нов­ский встал, на­щу­пал в кар­мане ва­ли­дол и мед­лен­но по­шел к вы­хо­ду. — Вам пло­хо? — ис­пу­га­лась Ле­ноч­ка. — Мне все­гда пло­хо, ес­ли кто-то опаз­ды­ва­ет, — про­мям­лил он, за­кры­вая за со­бой дверь. И вдруг обер­нул­ся:

— А « Гам­лет », де­точ­ка, это все-та­ки не сказка...

Кадр из филь­ма «Бе­ре­гись ав­то­мо­би­ля », 1966 г. В ро­ли кня­зя Мыш­ки­на, спек­такль БДТ «Иди­от », 1957 г.

В ро­ли Ива­на Пет­ро­ви­ча Вой­ниц­ко­го, « Дя­дя Ва­ня », 1970 г.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.