Без Но­бе­ля-2

Брох, Уайл­дер, Роб-Грийе и Эко так пре­мии и не дождались

Nezavisimaya Gazeta - - ПРЕМИЯ - Ан­дрей Крас­ня­щих

Вот и на­зва­но имя оче­ред­но­го но­бе­лев­ско­го ла­у­ре­а­та по ли­те­ра­ту­ре - Кад­зуо Иси­гу­ро. Мы еще в про­шлом го­ду за­ве­ли тра­ди­цию (ста­тьей «Без Но­бе­ля» в «НГ-EL» от 13.10.16) от­ме­чать тех, ко­му эту пре­мию как раз не да­ли. И се­го­дня ее про­дол­жа­ем. Ну, что­бы хоть как-то вос­ста­но­вить спра­вед­ли­вость.

Герман Брох (1886–1951)

Его вер­шин­ный ро­ман «Смерть Вер­ги­лия» (1945) – тя­же­лое испытание для читателя, да­же для читателя Джой­са. Джойс – что? Хи­хань­ки-ха­хань­ки, не до­го­нишь, так со­гре­ешь­ся. Уг­нать­ся за Бро­хом, по идее, невоз­мож­но: он идет не в сто­ро­ну ли­те­ра­ту­ры, а в сто­ро­ну фи­ло­со­фии, в са­мую тем­ную ее ком­на­ту – ми­сти­ку. И это не та ми­сти­ка, где вам­пи­ры и ожи­ва­ю­щие мерт­ве­цы, а та, где тай­ны ми­ро­зда­ния, за­ко­ны, за­ко­но­мер­но­сти. У Джой­са по­ток со­зна­ния, а зна­чит все-та­ки об­ра­зов, у Бро­ха – гу­стой по­ток мыс­ли, где об­раз то­нет, вер­нее, не воз­ни­ка­ет. Что де­ла­ет Брох? Он пы­та­ет­ся най­ти тер­мин, на­уч­ное сло­во, ко­то­рое бы впи­та­ло в се­бя и луч­ше все­го вы­ра­зи­ло то, что хо­чет ска­зать мысль, и так на каж­дом ша­гу. По­это­му Брох тя­жел, ох как тя­жел и пре­кра­сен в сво­ем стрем­ле­нии за­ме­нить ли­те­ра­ту­ру фи­ло­со­фи­ей. Гер­мес Три­с­ме­гист.

Мы неда­ром на­ча­ли с Джой­са. Джойс и Брох – два пу­ти, по ко­то­ро­му шел мо­дер­низм, ту­да и об­рат­но. Ту­да – впе­ред, к пост­мо­дер­низ­му, как и сам Джойс, на­пи­сав­ший пред­пост­мо­дер­нист­ский ро­ман «По­мин­ки по Фин­не­га­ну » (1939). А об­рат­но – в Сред­не­ве­ко­вье, эпо­ху мрач­ную, но очень цель­ную и хо­ро­шо струк­ту­ри­ро­ван­ную, как го­ти­че­ский со­бор. « …Сред­не­ве­ко­вье об­ла­да­ло иде­аль­ным цен­ност­ным цен­тром… ве­рой в хри­сти­ан­ско­го бо­га » (пе­ре­вод, кро­ме ого­во­рен­ных слу­ча­ев, За­тон­ско­го). Брох не ре­ли­ги­о­зен, как и Джойс, он кон­ста­ти­ру­ет. Но все на­ча­ло раз­ру­шать­ся в « …то пре­ступ­ное и мя­теж­ное вре­мя, ко­то­рое име­ну­ют Ре­нес­сан­сом ». Для Джой­са же с Ре­нес­сан­сом все толь­ко на­ча­лось. По­жа­луй, боль­ше все­го «Улисс» обя­зан Ра­б­ле, его сме­хо­вой сти­хии. А «Смерть Вер­ги­лия» – до­ре­нес­санс­ное не толь­ко по те­ме про­из­ве­де­ние, ро­ман – фи­ло­соф­ский трак­тат, хро­ни­ка, мо­ра­ли­те (где на сцене отвле­чен­ные по­ня­тия). Мож­но про­ще: Сред­не­ве­ко­вье то­таль­но се­рьез­но (бог – не пред­мет для шу­ток), Воз­рож- де­ние – то­таль­но ве­се­ло. Мож­но еще про­ще: смех раз­ру­шил идеальный цен­ност­ный центр.

Ни­кто не лю­бит мо­ра­ли­стов. За Джой­сом по­шли мно­гие, еще до «По­ми­нок» по­чув­ство­вав на­прав­ле­ние, – Зве­во, Му­зиль, Бру­но Шульц, Ген­ри Мил­лер, Гом­бро­вич, Кан­не­ти, Бек­кет. За Бро­хом, по­хо­же, ни­кто, и в этом, в оди­но­че­стве го­ти­че­ско­го со­бо­ра сре­ди яр­ких изящ­ных кон­струк­ций пред­пост­мо­дер­низ­ма, его личное ме­сто в ли­те­ра­ту­ре XX ве­ка. Стиль Бро­ха, да, изящ­ным ни­как не на­зо­вешь – но он ве­ли­че­ствен­ный и мо­ну­мен­таль­ный.

Мы­с­лил ли се­бя Брох ан­тиД­жой­сом? Ну да, на­вер­ное. У него есть ра­бо­та (речь на пя­ти­де­ся­ти­ле­тие Джой­са; по­том ста­тья, вы­шла в 1936-м) «Джеймс Джойс и со­вре­мен­ность». Кри­ти­ки быст­ро про­зва­ли его «немец­ким Джой­сом» (ав­стрий­ца; а мог­ли бы и Джой­са, ир­ланд­ца, – «ан­глий­ским Бро­хом»). « Джойс был лю­би­мым пи­са­те­лем Гер­ма­на Бро­ха, ли­те­ра­тур­ное род­ство с Джой­сом при­зна­вал сам Брох. Тем не ме­нее, пи­шет он, сход­ства меж­ду ни­ми не боль­ше, чем меж­ду так­сой и кро­ко­ди­лом » (Бо­рис Ха­за­нов «По­ли­ги­сто­ри­че­ский ро­ман: Герман Брох»). И в позд­ней эс­се­и­сти­ке в 1949–1951-х по­яв­ля­ют­ся фра­зы « ошиб­ка Джой­са »и« По­верх­ност­ные на­блю­да­те­ли по­ла­га­ют, буд­то я сле­дую за Джой­сом, посколь­ку за­ни­мал­ся им тео­ре­ти­че­ски. …Нет на­доб­но­сти убеж­дать ко­го-ли­бо, что я да­лек от это­го ». Это Брох, уже на­пи­сав­ший «Смерть Вер­ги­лия» и по­ка­зав­ший дру­гой путь мо­дер­низ­ма. И кста­ти, спа­сен­ный Джой­сом в 1938-м, ко­гда Гер­ма­ния ок­ку­пи­ро­ва­ла Ав­стрию и Брох, ев­рей, был аре­сто­ван ге­ста­по. Джойс под­нял бу­чу, рас­ше­ве­лил ми­ро­вую об­ще­ствен­ность, Бро­ха вы­пу­сти­ли, он уехал в Ан­глию, за­тем в США.

Как все­гда, все упи­ра­ет­ся в эпо­ху, и ка­кая она, Брох по­чув­ство­вал на се­бе, нет, не луч­ше Джой­са и дру­гих – мо­жет, бо­лее ост­ро или по-сво­е­му. И то, что пи­сать сти­хи по­сле Ос­вен­ци­ма – вар­вар­ство, ре­шил для се­бя еще до Ос­вен­ци­ма, в 30-е. В том смыс­ле, что ме­ста для юмора, сме­ха и во­об­ще для про­сто ли­те­ра­ту­ры, а не ли­те­ра­ту­ры фи­ло­соф­ству­ю­щей, в на­сту­пив­шую эпо­ху боль­ше не оста­лось, тан­цы на ко­стях.

Так вот кто же кто – кто так­са, кто кро­ко­дил? По ло­ги­ке ве­щей, хит­рю­щий, ни сло­ва в про­сто­те Джойс – кро­ко­дил; но юр­кая и всем ин­те­ре­су­ю­ща­я­ся так­са – то­же он. Мас­сив­ный, ес­ли не ска­зать – гро­мозд­кий, Брох – кро­ко­дил же? Или все-та­ки го­ня­ю­ща­я­ся за сво­им хво­стом так­са? Уже ско­ро, в 1959-м, сво­им пер­вым же пост­мо­дер­нист­ским про­из­ве­де­ни­ем «Же­стя­ным ба­ра­ба­ном» Гюн­те­ра Грас­са но­вая эпо­ха по­ка­жет, как мож­но и нуж­но пи­сать по­сле Ос­вен­ци­ма: аб­сурд­но, смеш­но. Но Брох и сам это по­нял: его по­след­ний ро­ман «Не­ви­нов­ные» (1950), где речь о ви­нов­ных – до­пу­стив­ших на­цизм, на­пи­сан лег­ко, озор­но и ве­се­ло. Кра­си­во.

Торн­тон Най­вен Уайл­дер (1897–1975)

Это очень скуч­ный жанр, скуч­нее прит­чи. На­саж­дать доб­ро, апо­ло­ги­зи­ро­вать хо­ро­шее, чи­тать мо­раль, во­об­ще учить, учить, учить – это ко­нец пи­са­те­лю, ко­нец Тол­сто­му в свя­зи с тол­стов­ством, и Го­го­лю жир­ный крест – «Вы­бран­ны­ми ме­ста­ми из пе­ре­пис­ки с дру­зья­ми». Соб­ствен­но, культ пи­са­те­ля, столь раз­ви­тый во всех странах, вы­де­ля­ю­щий его из дру­гих про­фес­сий (во­до­про­вод­чи­ка, ла­воч­ни­ка, управ­лен­ца), на том и дер­жит­ся: от пи­са­те­ля ждут при­зы­вов по­сту­пать хо­ро­шо, это мо­би­ли­зу­ет ду­шу. От пи­са­те­ля, ес­ли он сам еще не по­нял, все­гда ждут про­по­ве­ди – гром­кой да с при­тан­цов­кой, что­бы гром гре­мел и бе­сы от это­го пря­та­лись по уг­лам. Пи­са­тель – он ду­ше­поль­зи­тель­ный, доб­ро­про­вод­чик.

Вот толь­ко ни мо­раль не вя­жет­ся с ли­те­ра­ту­рой, ко­то­рая, как ни кру­ти, им­мо­раль­на, ни стиль про­по­ве­ди не по­па­да­ет в ли­те­ра­ту­ру. Все это не так страш­но, ес­ли про­по­ведь и не пре­тен­ду­ет на ли­те­ра­тур­ное зву­ча­ние, но ес­ли да и вы­да­ет се­бя за – то­гда и на­чи­на­ют­ся се­рьез­ные про­бле­мы.

Но сын про­те­стант­ско­го пас­ты­ря Торн­тон Уайл­дер не мас­ки­ро­вал и не вы­да­вал, во мно­гих, от пер­вых до позд­них, его про­из­ве­де­ни­ях рас­ки­да­ны мыс­ли о том, что ли­те­ра­ту­ра, стиль – так, вспо­мо­га­тель­ное и под­чи­нен­ное, не глав­ное, а глав­ное – при­зыв к хо­ро­шим по­ступ­кам. Или же, как в ран­ней по­ве­сти, про­сла­вив­шей его на весь мир, «Мост ко­ро­ля Лю­до­ви­ка Свя­то­го» (1927) – что есть ли­те­ра­ту­ра-стиль и она без­де­луш­ка, и есть на­сто­я­щая, стиль там не ва­жен, или что мы чи­та­ем – непра­виль­но, на­сла­жда­ясь по­боч­ным эф­фек­том: «…ду­мал, что, сма­куя стиль, он пи­та­ет­ся всем их бо­гат­ством, и упус­кал (по­доб­но боль­шин­ству чи­та­те­лей) са­мый смысл ли­те­ра­ту­ры, ко­то­рая есть код серд­ца. Стиль – лишь оби­ход­ный со­суд, в ко­то­ром по­да­ет­ся ми­ру горь­кое пи­тье ».

Во­об­ще-то так ни­кто с ли­те­ра­ту­рой не по­сту­па­ет, не на­си­лу­ет ее доб­ром, сверх­хо­ро­ши­ми по­ло­жи­тель­ны­ми ге­ро­я­ми, чест­ны­ми и бла­го­род­ны­ми, го­то­вы­ми от­ста­и­вать прав­ду и все­гда по­мочь ближ­не­му. От все­го это­го ве­ет за­нуд­ством, наф­та­ли­ном или соц­ре­а­лиз­мом, сво­дит ску­лы от слад­ко-кис­ло­го. А Уайл­дер еще как на­зло вез­де рас­со­вы­ва­ет лю­дей ве­ры и церк­ви – то на­сто­я­тель­ни­ца мо­на­сты­ря, то «ма­лень­кий ры­жий фран­цис­ка­нец» , то ар­хи­епи­скоп Чи­ка­го, под­ли­вая мас­ло в огонь, до то­го они у него пра­виль­ные и хо­ро­шие, учи­те­ля жиз­ни. Так, в «Мо­сте ко­ро­ля Лю­до­ви­ка Свя­то­го» (да и са­мо назва­ние) по­след­нее сло­во в спо­ре о жиз­ни – фи­наль­ная фра­за по­ве­сти – за кле­ри­кал­кой: « Мать Ма­рия сто­я­ла спи­ной к стол­бу; боль­ные ле­жа­ли ря­да­ми, гля­дя в по­то­лок и ста­ра­ясь ды­шать ти­ше. Она го­во­ри­ла обо всех тех, кто один во тьме (она ду­ма­ла об оди­но­че­стве Эсте­ба­на, ду­ма­ла об оди­но­че­стве Пе­пи­ты), где не к ко­му об­ра­тить­ся, о тех, для ко­го мир, на­вер­ное, бо­лее чем тя­жек – бес­смыс­лен. И ле­жав­шие на кро­ва­тях чув­ство­ва­ли, что ограж­де­ны сте­ной, ко­то­рую воз­ве­ла для них на­сто­я­тель­ни­ца; за нею тьма, а внут­ри теп­ло и свет, ко­то­рых они не про­ме­ня­ют да­же на из­бав­ле­ние от мук и от смер­ти ».

И в ито­го­вом сво­ем ро­мане «Тео­фил Норт» (1973), то есть про­жив жизнь, Уайл­дер (ко­то­рый, к сло­ву, скон­чал­ся во сне) ни­чуть не ме­ня­ет­ся: его про­по­ведь все так же про­дол­жа­ет зву­чать и взгляд на че­ло­ве­ка и мир не ми­зан­тро­пи­чен. Тео­фил Норт по­па­да­ет в ма­лень­кий го­ро­док, где все ему чу­жие, и за­ни­ма­ет­ся толь­ко тем, что всем нена­вяз­чи­во по­мо­га­ет, тво­рит доб­ро.

По­жа­луй, слу­чай Уайл­де­ра в ли­те­ра­ту­ре, уж точ­но в ли­те­ра­ту­ре XX ве­ка, уни­ка­лен: ему уда­ет­ся недоз­во­ли­тель­ное, и да­ет­ся так есте­ствен­но, без аплом­ба и, кста­ти, сти­ли­сти­че­ски так со­вер­шен­но, как буд­то это са­мые про­стые ве­щи. А мо­жет быть, и есть са­мые про­стые. О сво­ей пье­се «Наш го­ро­док» (1938), ко­то­рая при­нес­ла ему Пу­лит­це­ров­скую пре­мию – первую из трех его и до сих пор не вы­хо­дит из ре­пер­ту­а­ра те­ат­ров, Уайл­дер ска­зал: « Это про­стая пье­са, в ко­то­рой при­сут­ству­ют все слож­ные те­мы; и это слож­ней­шая пье­са, где я с лю­бо­вью рас­ска­зы­ваю о про­стей­ших ве­щах на све­те ».

«Торн­тон» зву­чит неоправ­дан­но угро­жа­ю­ще, ку­да боль­ше ему под­хо­дит его вто­рое имя – Най­вен: на­ив­ный, ве­ря­щий, про­сто­душ­ный.

Ален Роб-Грийе (1922–2008)

Че­ло­век лю­бит по­кло­нять­ся се­бе, это на­зы­ва­ет­ся гу­ма­низ­мом. Толь­ко и зна­ет, что этим за­ни­ма­ет­ся раз­ны­ми спо­со­ба­ми. Пред­став­ляя жи­вот­ных, рас­те­ния, неоду­шев­лен­ные пред­ме­ты по­хо­жи­ми на него – ан­тро­по­морф­ны­ми.

То ли это род хва­стов­ства («ве­нец при­ро­ды»), то ли за­кли­на­ние, что­бы от­тя­нуть свой ко­нец (ну как та­кая ла­па мо­жет уме­реть, «Я бес­смер­тен!» ), а ско­рее все­го – вы не по­ве­ри­те – от нече­го де­лать, недо­стат­ка ума. Про­ще все­го ко­вы­рять­ся в се­бе – а ты по­ко­вы­ряй­ся в ма­ха­оне или син­хро­фа­зо­троне: что у них вме­сто пси­хо­ло­гии, что вме­сто люб­ви и вме­сто де­нег. То-то же.

Ко­гда по­сле Вто­рой ми­ро­вой уже не оста­лось со­мне­ний, что че­ло­век не ве­нец, а трын­дец при­ро­ды, и, на­гнув ее, счаст­лив, как ду­рак, – а на­до бы при­тор­мо­зить, од­ни пи­са­те­ли, не са­мые ум­ные, еще от­ча­ян­ней за­ня­лись гу­ма­низ­мом, что­бы вы­до­ить до­су­ха, дру­гие – Бек­кет, Гол­динг, воз­мож­но, Макс Фриш, точ­но Ио­не­ско, мно­гие – по­пы­та­лись взгля­нуть не на вещь как на че­ло­ве­ка, а на че­ло­ве­ка как вещь, из­ба­вить ли­те­ра­ту­ру от ан­тро­по­мор­физ­ма. Из них, по­жа­луй, Роб-Грийе са­мый из­вест­ный неан­тро­по­мор­фист-шо­зист (фран­цуз­ское chose – «вещь», «пред­мет»), он шо­зизм и при­ду­мал.

Роб-Грийе окон­чил аг­ро­но­ми­че­ский ин­сти­тут, спе­ци­а­лист по бо­лез­ням ба­на­но­вых де­ре­вьев и ис­кус­ствен­но­му осе­ме­не­нию круп­но­го ро­га­то­го ско­та, ра­бо­тал по спе­ци­аль­но­сти в Ма­рок­ко и Гва­де­лу­пе, и ему при­пом­ни­ли это, ко­гда вы­шли пер­вые его ро­ма­ны «Ла­сти­ки» (1953) и «Со­гля­да­тай» (1955), вы­звав­шие се­рьез­ный пе­ре­по­лох, бу­рю. Роб-Грийе тре­бо­ва­ли су­дить за оскорб­ле­ние об­ще­ствен­ной нрав­ствен­но­сти или/и по­са­дить в пси­хи­ат­ри­че­скую боль­ни­цу, на­зы­ва­ли спя­тив­шим аг­ро­но­мом, а не пи­са­те­лем. Об­ще­ствен­ную мо­раль Фран­ции на этот раз оскор­би­ла не «пор­но­гра­фия», как это бы­ло с «Цве­та­ми зла» Бод­ле­ра и «Ма­дам Бо­ва­ри» Фло­бе­ра, ко­то­рых ре­аль­но су­ди­ли, а нечто по­ху­же, от­че­го и вправ­ду мож­но на­ло­жить в шта­ны, – ми­на за­мед­лен­но­го дей­ствия для ли­те­ра­ту­ры и всей куль­ту­ры (а Роб-Грийе стал и ки­но­ре­жис­се­ром): « Они хо­тят под­пи­лить сук, на ко­то­ром мы все си­дим ».

«Они» – «но­вые ро­ма­ни­сты». От­ве­чая на кри­ти­ку, по су­ти, оскорб­ле­ния, Роб-Грийе на­пи­сал в 1955–1956-х несколь­ко ста­тей, ма­ни­фе­стов (они вы­шли сбор­ни­ком «За но­вый ро­ман» в 1963-м), и со­здал но­вое на­прав­ле­ние в ли­те­ра­ту­ре, где « …мир не яв­ля­ет­ся ни зна­чи­мым, ни аб­сурд­ным. Он про­сто есть. Во вся­ком слу­чае, имен­но этим он наи­бо­лее при­ме­ча­те­лен. И вне­зап­но оче­вид­ность это­го фак­та по­ра­жа­ет нас с та­кой си­лой, про­тив ко­то­рой мы не мо­жем усто­ять. …неожи­дан­но от­крыв гла­за, мы еще раз ис­пы­та­ли шок от встре­чи с этой упря­мой ре­аль­но­стью, ко­то­рую мы при­твор­но счи­та­ли до кон­ца изу­чен­ной. Во­круг нас, бро­сая вы­зов сво­ре на­ших жи­вот­ных или оби­ход­но-бы­то­вых при­ла­га­тель­ных, при­сут­ству­ют ве­щи. Их по­верх­ность чи­ста и ров­на, нетро­ну­та, ли­ше­на дву­смыс­лен­но­го блес­ка и про­зрач­но­сти. И вся на­ша ли­те­ра­ту­ра до сих пор не смог­ла ни при­от­крыть ма­лей­ше­го ее угол­ка, ни вы­ров­нять ма­лей­ше­го ее из­ги­ба ». А что­бы это про­изо­шло, « …дол­жен из­ме­нить­ся сам язык, ис­поль­зу­е­мый в ли­те­ра­ту­ре; он уже ме­ня­ет­ся. Мы от­ме­ча­ем воз­рас­та­ю­щее день ото дня непри­я­тие, пи­та­е­мое наи­бо­лее со­зна­тель­ны­ми из нас по от­но­ше­нию к сло­вам ин­ту­и­тив­но­го, ана­ло­ги­че­ско­го или ма­ги­че­ско­го ха­рак­те­ра. И од­но­вре­мен­но рас­про­стра­не­ние тер­ми­нов оп­ти­че­ско­го, опи­са­тель­но­го свой­ства, ко­то­рые до­воль­ству­ют­ся тем, что из­ме­ря­ют, рас­став­ля­ют по ме­стам, огра­ни­чи­ва­ют и да­ют опре­де­ле­ния, ука­зы­ва­ет, ве­ро­ят­но, нелег­кий путь для но­во­го ис­кус­ства ро­ма­на » (ста­тья «Путь для бу­ду­ще­го ро­ма­на»).

А те­перь са­мое страш­ное – ка­ков он, но­вый, оп­ти­че­ский язык на прак­ти­ке. Вот, на­при­мер, на­ча­ло ро­ма­на «В ла­би­рин­те» (1959): « На по­ли­ро­ван­ном де­ре­ве сто­ла пы­лью обо­зна­че­ны ме­ста, где ка­кое-то вре­мя – несколь­ко ча­сов, дней, ми­нут, недель на­хо­ди­лись ку­да-то по­том пе­ре­став­лен­ные ве­щи; их кон­ту­ры еще сколь­ко-то вре­ме­ни от­чет­ли­во ри­су­ют­ся на по­верх­но­сти сто­ла – круг, квад­рат, пря­мо­уголь­ник или иные, бо­лее слож­ные фи­гу­ры, по­рой сли­ва­ю­щи­е­ся друг с дру­гом, ча­стич­но уже по­туск­нев­шие или по­лу­стер­тые, слов­но по ним про­шлись тряп­кой ».

По­том он еще мно­го че­го сде­лал для ли­те­ра­ту­ры, ве­щей и че­ло­ве­ка, разъ­еди­нив их и вы­нув из са­ла­та, об­сте­бал все жан­ры мас­скуль­та, на­пи­сав на них ро­ма­ны­па­ро­дии, не по­лу­чил Но­бе­лев­ской пре­мии, по­то­му что ре­ши­ли, что он ки­но­сце­на­рист, а за сце­на­рии не да­ют, и на­по­сле­док, в 1980–1990-е, ко­гда все взя­лись пи­сать ме­му­а­ры, со­здал жанр «но­вой ав­то­био­гра­фии», где ав­тор жи­вет на­равне с пер­со­на­жа­ми сво­их книг. Впро­чем, не на­по­сле­док – в 2004-м стал ака­де­ми­ком Фран­цуз­ской ака­де­мии.

Ум­бер­то Эко (1932–2016)

Из­вест­ный уче­ный – се­ми­о­тик и ме­ди­е­вист, линг­вист, философ и куль­ту­ро­лог, – в 48 лет он вы­пу­стил пер­вый ро­ман. Ро­ман про­гре­мел, но удач­ная про­ба пе­ра уди­ви­ла в первую оче­редь са­мо­го Эко, и три го­да спу­стя он из­да­ет «За­мет­ки на по­лях «Име­ни ро­зы» – как бы от­ве­чая на мно­го­чис­лен­ные пись­ма чи­та­те­лей, но на са­мом де­ле что­бы разо­брать­ся и от­ве­тить се­бе, за­чем он это сде­лал и для че­го из ис­сле­до­ва­те­лей ли­те­ра­ту­ры пе­ре­шел в про­ти­во­по­лож­ный – и не по­бо­им­ся: враж­деб­ный – стан. Чи­стая на­у­ка как чи­стое ис­кус­ство. За­чем ее за­гряз­нять и пор­тить се­бе кар­му, ли­те­ра­ту­ра – это несе­рьез­но. Все­гда, ко­неч­но, для ис­сле­до­ва­те­ля ли­те­ра­ту­ры есть со­блазн пе­рей­ти гра­ни­цу, стать ла­зут­чи­ком, шпи­о­ном, по­смот­реть, как все это сде­ла­но – про­ис­хо­дит – из­нут­ри, но уче­ный, на­сто­я­щий уче­ный не дол­жен ему под­да­вать­ся. Под­да­ва­ясь, ты при­зна­ешь, что ли­те­ра­ту­ра вы­ше на­у­ки, что на­у­ка, по су­ти, па­ра­зит, об­слу­жи­ва­ю­щий пер­со­нал, хал­дей­ство, а пи­са­те­ли – небо­жи­те­ли. В «За­мет­ках на по­лях…» Эко го­во­рит: « Я на­пи­сал ро­ман по­то­му, что мне за­хо­те­лось », – зна­чит, не сдер­жал­ся. И там же: « Ес­ли ав­тор уве­ря­ет, что тво­рил в по­ры­ве вдох­но­ве­ния, он лжет », – зна­чит, нет, я не хо­чу ска­зать, что ни­че­го не по­нял, на­о­бо­рот, по­нял, что ис­кус­ство ра­бо­та­ет не по пра­ви­лам на­у­ки, а по сво­им. Во­прос в дру­гом: мож­но ли при­ло­жить пра­ви­ла на­у­ки к ис­кус­ству, что­бы по­лу­чи­лось не ху­же, ина­че го­во­ря, скон­стру­и­ро­вать про­из­ве­де­ние ис­кус­ства, обой­тись без вдох­но­ве­ния? Это, ко­неч­но, на­по­ми­на­ет со­зда­ние го­ле­ма, ис­кус­ствен­но­го разума, ан­дро­и­да с ду­шой и са­мо­со­зна­ни­ем. По­нят­но, что он не по­вто­рит че­ло­ве­ка, но вдруг по­лу­чит­ся, дух бо­жий ви­та­ет где хо­чет, мо­жет, и сю­да за­ле­тит.

Ска­зать, что Эко, се­ми­о­тик, по­ла­гал­ся на бо­га, бу­дет невер­ным, он рас­счи­ты­вал на соб­ствен­ные си­лы и был уве­рен в се­бе как уче­ном: уче­ный все­гда ум­нее, дай бог, пе­ре­хит­рит. В «За­мет­ках…» он пи­шет: « Ко­гда пи­са­тель (и во­об­ще ху­дож­ник) го­во­рит, что, ра­бо­тая, не ду­мал о пра­ви­лах, это озна­ча­ет толь­ко, что он не знал, что зна­ет пра­ви­ла. Ре­бе­нок от­лич­но го­во­рит на род­ном язы­ке, но не мог бы опи­сать его грам­ма­ти­ку. Од­на­ко грам­ма­тик – это не тот, кто един­ствен­ный зна­ет пра­ви­ла язы­ка. Их пре­вос­ход­но зна­ет, хо­тя об этом не зна­ет, и ре­бе­нок. Грам­ма­тик – един­ствен­ный, кто зна­ет, по­че­му и как зна­ет язык ре­бе­нок ». То, что Эко вы­брал для при­ме­ра ре­бен­ка, очень крас­но­ре­чи­во.

Итак, бог, ре­бе­нок, пи­са­тель – все это ерун­да и сказ­ки. Пи­са­те­лем мо­жет быть лю­бой, об­ла­да­ю­щий зна­ни­я­ми и пра­виль­но их рас­хо­ду­ю­щий, при­ме­ня­ю­щий в тек­сте. А уж зна­ний у Эко – мо­же­те быть спо­кой­ны. В том чис­ле и, так ска­зать, по спе­ци­аль­но­сти: что та­кое ли­те­ра­ту­ра – текст, – дав­но им уже бы­ло изу­че­но в мо­но­гра­фи­ях «От­кры­тое про­из­ве­де­ние» (1962), «По­э­ти­ки Джой­са» (1965), «От­сут­ству­ю­щая струк­ту­ра» (1968) и мно­гих дру­гих.

В це­лом Эко все пра­виль­но про­ду­мал и ре­шил: раз зна­ния, огром­ное ко­ли­че­ство ин­фор­ма­ции – его са­мая силь­ная сто­ро­на, то нуж­но их ис­поль­зо­вать, и при­ду­мал ин­фор­ма­ци­он­ный ро­ман, ро­ман, де­ля­щий­ся с чи­та­те­лем зна­ни­я­ми. Нет, и до это­го в ли­те­ра­ту­ре то, что го­во­рит­ся, бы­ва­ло (до­пу­стим, ро­ман-ле­то­пись, или про­из­вод­ствен­ный, как у Хей­ли, или «но­вый жур­на­лизм» То­ма Вул­фа), ли­те­ра­ту­ра во­об­ще по­ня­тие ре­зи­но­вое, вме­щай ту­да что хо­чешь. Но имен­но так, чтоб ро­ман ин­фор­ми­ро­вал читателя – дер­жа за­ни­ма­тель­ную ин­три­гу, пла­но­мер­но и ме­то­дич­но, и в пол­ном объ­е­ме, как это де­ла­ет­ся в на­у­ке, по ка­ко­му-ли­бо во­про­су, на­при­мер, мо­на­ше­ские ор­де­ны, сред­не­ве­ко­вая схо­ла­сти­ка, ню­ан­сы идей­ных раз­но­гла­сий – нет. О том, что Эко при­ду­мал но­вый жанр, сви­де­тель­ству­ет и как быст­ро и це­ли­ком его опри­хо­до­ва­ла мас­со­вая ли­те­ра­ту­ра: ведь что та­кое «Код Да Вин­чи» (2003), как не «Ма­ят­ник Фу­ко» (1988) Эко, а уж у Бра­у­на-то про­дол­жа­те­лей и под­ра­жа­те­лей.

Но вы­ло­жить всю ин­фор­ма­цию по по­во­ду – ма­ло, вер­нее, мно­го. Ис­кус­ство все­гда – ис­кус­ство недо­ска­зан­но­сти. Речь не о недо­го­вор­ках и да­же не о под­тек­сте – об ин­то­на­ции. Она де­ла­ет текст про­из­ве­де­ни­ем, ды­шит, ес­ли хо­ти­те, тем ви­та­ю­щим духом. Ин­то­на­ция что-то при­ни­ма­ет, что-то нет, весь ин­фор­ма­ци­он­ный блок, мас­сив, не укла­ды­ва­ет­ся в нее на­пря­мую.

Неваж­но, что Эко пи­сал о вдох­но­ве­нии, пер­вые три его ро­ма­на, от «Име­ни ро­зы» (1980) до «Ост­ро­ва на­ка­нуне» (1994), ин­то­на­ци­он­но, а не толь­ко ин­фор­ма­ци­он­но на­сы­ще­ны, это не об­ласть зна­ния, а об­ласть ис­кус­ства. К со­жа­ле­нию, по­сле них, на­чи­ная с «Ба­у­до­ли­но» (2000), ина­че – в них Эко то­ро­пит­ся вы­ло­жить все, что зна­ет, по­ра­зить читателя эру­ди­ци­ей, а не сти­лем. Го­лем по­бе­дил. Но пер­вые три ро­ма­на Эко в ли­те­ра­ту­ре остались.

Под­да­ва­ясь, ты при­зна­ешь, что ли­те­ра­ту­ра вы­ше на­у­ки, что на­у­ка, по су­ти, па­ра­зит, об­слу­жи­ва­ю­щий пер­со­нал, хал­дей­ство, а пи­са­те­ли – небо­жи­те­ли

Ан­дрей Пет­ро­вич Крас­ня­щих – ли­те­ра­ту­ро­вед, фи­на­лист пре­мии «Нон­кон­фор­мизм-2013» и «Нон­кон­фор­мизм2015».

Фо­то Reuters.

Ум­бер­то Эко, на­пи­сав­ший кни­гу «Кант и ут­ко­нос», гла­дит ут­ко­но­са...

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.