Дзен-ден­дизм

Ва­дим Ме­сяц на кар­ми­че­ском сквоз­ня­ке

Nezavisimaya Gazeta - - ПРОЗА - Ири­на Ба­та­ко­ва

Вы­шла но­вая кни­га рас­ска­зов Ва­ди­ма Ме­ся­ца «Стрип­тиз на 115-й до­ро­ге». Это око­ло по­лу­сот­ни аван­тюр­ных ис­то­рий, рас­ска­зан­ных от пер­во­го ли­ца.

Ав­тор хо­ро­шо во­ору­жен и без­опа­сен. У него есть фин­ский нож с вы­кид­ным лез­ви­ем, немец­кий ко­рот­ко­стволь­ный ре­воль­вер де­вя­то­го ка­либ­ра, рус­ский стиль борь­бы с судь­бой и шпи­он­ская ле­ген­да соб­ствен­но­го су­ще­ство­ва­ния.

Ва­дим Ме­сяц лю­бит, ле­тит и несет­ся в по­то­ке воз­душ­ных масс, кос­ми­че­ских тел и зем­ных от­но­ше­ний. Бес­чис­лен­ные дру­зья и жен­щи­ны – же­ны, лю­бов­ни­цы, неве­сты, про­сти­тут­ки; аме­ри­кан­ские «де­душ­ки» – ве­те­ра­ны хо­лод­ной вой­ны и крас­но­ар­мей­ские пол­ков­ни­чьи ши­не­ли, со­вет­ские мен­ты и комс­ор­ги; род­ные бе­ре­зы и чу­жие гуд­зо­ны; обы­ва­те­ли и небо­жи­те­ли; блат­ные и бит­ни­ки; ма­жо­ры и кол­ды­ри; от­бро­сы и слив­ки об­ще­ства, звери и де­ти, мерт­вые и жи­вые – сло­вом, все­в­се-все, «лю­ди, ль­вы, ор­лы и ку­ро­пат­ки » , вклю­че­ны в этот вихрь.

Од­на­ко не сто­ит об­ма­ны­вать­ся: Ме­сяц све­тит, да не гре­ет. Он со­хра­ня­ет необ­хо­ди­мую цен­тро­беж­ную си­лу, ко­то­рая не да­ет ему ни ото­рвать­ся к солн­цу, ни упасть на зем­лю. И хо­тя он пол­но­стью во­вле­чен в по­ток со­бы­тий, но од­но­вре­мен­но от­стра­нен. «Что бы я ни де­лал – бол­тал­ся ли по ста­рым де­вам или пры­гал с по­ез­да, – я смот­рел на се­бя со сто­ро­ны» («Стан­ция «Ва­ви­лон»).

Ве­ро­ят­но, имен­но эта от­стра­нен­ность на­де­ля­ет ха­рак­тер рас­сказ­чи­ка тем без­мя­теж­ным бес­стра­ши­ем, ко­то­рое поз­во­ля­ет ему с го­ло­вой оку­нать­ся в во­до­во­ро­ты со­бы­тий и все­гда вы­хо­дить су­хим из во­ды. Жизнь его лю­бит, смерть не пу­га­ет. «Я пом­ню незна­ко­мое еще воз­буж­де­ние бес­сон­ной но­чи, без­на­ка­зан­но­сти и са­мо­управ­ства, ко­то­рое да­ет ми­мо­лет­ное со­при­кос­но­ве­ние со смер­тью» («Birkenwasser»). Он не бес­по­ко­ит­ся о бу­ду­щем, не тер­за­ет­ся про­шлым, в нем нет со­жа­ле­ний и обид – толь­ко «внут­рен­нее ли­ко­ва­ние и при­ня­тие жиз­ни» («Фран­кен­штейн»).

Это эпи­ку­рей­ское спокойствие мо­жет вы­ве­сти из се­бя на­ту­ру се­рьез­ную, ос­но­ва­тель­ную. Ну что за блаж­ной? Ра­ду­ет­ся сам се­бе без тол­ку, ко­гда дру­гие му­ча­ют­ся про­кля­ты­ми во­про­са­ми бы­тия: кто ви­но­ват, что де­лать, ку­да про­па­да­ют день­ги и от­ку­да бе­рет­ся пыль. Ка­кая бес­чув­ствен­ность и пу­сто­та! Но Ме­сяц со­гла­сен быть пу­стым и бес­чув­ствен­ным и да­же немно­го бра­ви­ру­ет этим: «Я все­гда счаст­лив. Не­пре­хо­дя­щее со­сто­я­ние ду­ха. Как у Бу­ра­ти­но» . («Фран­кен­штейн»).

Воз­мож­но, Ва­дим Ме­сяц сам се­бе и враг, но в первую оче­редь он враг се­рьез­но­сти. С ре­бячли- вой на­стой­чи­во­стью он по­вто­ря­ет: «Дей­стви­тель­но, как мож­но от­но­сить­ся к жиз­ни се­рьез­но?» («Ха-Яр­кон»). «Я играл в му­че­ни­че­ство, ими­ти­ро­вал тос­ку по ро­дине и сла­ве, но не при­ни­мал все­рьез ни жиз­ни окру­жа­ю­щих ме­ня лю­дей, ни сво­ей» («Стан­ция «Ва­ви­лон»). Он слов­но драз­нит сво­ей бес­печ­но­стью и лег­ко­стью всех лю­дей доб­рой во­ли, отя­го­щен­ных бо­га­тым внут­рен­ним ми­ром.

Юрий Лот­ман в гла­ве «Рус­ский ден­дизм» при­во­дит сло­ва пуш­кин­ско­го ге­роя: «Они бе­сят­ся тем бо­лее, что я чрез­вы­чай­но учтив и бла­го­при­сто­ен, и они ни­как не по­ни­ма­ют, в чем имен­но со­сто­ит мое на­халь­ство – хо­тя и чув­ству­ют, что я на­хал» .

Ка­кая связь меж­ду рус­ски­ми ден­ди XIX ве­ка и Ва­ди­мом Ме­ся­цем? Есть меж­ду ни­ми сти­ли­сти­че­ское сход­ство: неуло­ви­мо оскор­би­тель­ная экс­тра­ва­гант­ность, ми­ро­лю­би­вое и оба­я­тель­ное на­халь­ство без ма­лей­ших при­зна­ков хам­ства. «Не­за­мет­ная за­мет­ность». Не­при­нуж­ден­ность в сло­вах и ма­не­рах. И глав­ный прин­цип, го­во­ря сло­ва­ми из про­из­ве­де­ния Ль­ва Тол­сто­го «Юность», «скрыт­ность в от­но­ше­нии тех тру­дов, ко­то­ры­ми до­сти­га­ет­ся commeilfaut». Ни­кто не дол­жен за­ме­тить, ка­ких уси­лий сто­ит те­бе эта рос­кошь – быть лег­ким и несе­рьез­ным.

Есть толь­ко од­но, но важ­ное от­ли­чие: рус­ские ден­ди XIX ве­ка куль­ти­ви­ро­ва­ли разо­ча­ро­ван­ность жиз­нью, над­мир­ную ску­ку и про­чий сплин. Ва­дим Ме­сяц куль­ти­ви­ру­ет не сплин, а со­всем на­о­бо­рот – сча­стье. Со­сто­я­ние бла­жен­ства и ра­до­сти, при­я­тие ве­щей и яв­ле­ний ми­ра без со­про­тив­ле­ния и рас­ка­я­ния. «Грех – это ошиб­ка. В худ­шем слу­чае – кар­ми­че­ская» («Фран­кен­штейн»).

Идея кар­мы но­сит­ся в про­зе Ме­ся­ца, как хо­ло­дя­щий сквоз­ня­чок, и за­ни­ма­ет ав­то­ра, по-ви­ди­мо­му, как один из ви­дов вет­ра. В его рас­ска­зах мно­го вет­ра – это гар­мо­нич­ная ему сти­хия. Спон­тан­ная, по­ры­ви­стая и пе­ре­мен­чи­вая.

Так же, ве­ро­ят­но, ощу­ща­ет­ся и кар­ми­че­ский сквоз­няк. То ли прав­да, то ли нет. Ведь и для буд­ди­ста кар­ма – что-то вро­де мер­ца­ю­щей ил­лю­зии. Во­прос в том, на­сколь­ко ты к ней при­вя­зан. И здесь стран­ным об­ра­зом смы­ка­ют­ся ден­дизм и буд­дизм: и в том, и в дру­гом слу­чае необ­хо­ди­ма неко­то­рая прак­ти­ка пу­сто­ты. За­мал­чи­ва­ние смыс­лов. От­вя­зан­ность и при­ду­ро­ш­ность. Па­ра­док­саль­ность дзен­ских­ко­анов. Это­го у Ме­ся­ца хва­та­ет. Его рас­ска­зы ча­сто за­кан­чи­ва­ют­ся вне­зап­ным уда­ром бам­бу­ко­вой пал­ки по чи­та­тель­ской го­ло­ве. Но так как ав­тор – ма­стер лег­ко­сти, то и бьет он не боль­но, хоть по­рой и оглу­ша­ет.

Смыс­ло­вой кон­тра­пункт в фи­на­ле – это са­мое ин­те­рес­ное в про­зе Ме­ся­ца. Здесь как буд­то про­хо­дит ток по го­лым про­во­дам, вы­се­ка­ет­ся ис­кра из невы­ска­зан­но­го и по­та­ен­но­го. Из все­го, что ав­тор по­ме­стил в об­ласть умол­ча­ния, огра­див се­бя за­пре­та­ми на пря­мое вы­ска­зы­ва­ние, на вы­со­кие идеи, на чув­стви­тель­ность, на « сле­зу ре­бен­ка».

Тем не ме­нее есть в про­зе Ме­ся­ца и «сле­за ре­бен­ка» – но как часть бес­че­ло­веч­но­го кос­мо­са, кап­ля, в ко­то­рой со­дер­жит­ся весь ми­ро­вой оке­ан, рав­но­душ­ный к люд­ским стра­да­ни­ям: «Я смот­рел на про­плы­вав­шие ми­мо су­да и бар­жи и чув­ство­вал, как без­за­щит­ны они в этом мо­ре, пе­ре­рас­та­ю­щем в звезд­ное небо. И мо­ре это рос­ло вме­сте с мо­им ды­ха­ни­ем и уже ста­ло на­столь­ко ве­ли­ко, что бы­ло срав­ни­мо со всем Ми­ро­вым оке­а­ном и сле­зой ре­бен­ка» («Спи­сок ко­раб­лей»).

Риск­ну да­же ска­зать, что про­за Ме­ся­ца вся про­пи­та­на сле­за­ми – но это неви­ди­мые ми­ру сле­зы, и ав­тор с ми­ром как бы за­од­но. Вро­де бы не ви­дит, но по­ка­зы­ва­ет. «Я по­пы­тал­ся под­нять­ся, но не удер­жал­ся на но­гах. Вз­дох­нул, при­жал со­ба­чью мор­ду к сво­ей гру­ди. Она пах­ла пси­ной и дач­ной пле­се­нью. Я лег на тро­туар, вы­тя­нул­ся, как и она, всем те­лом и за­пла­кал» («Стан­ция «Ва­ви­лон»). Ав­тор уда­ря­ет­ся оземь и пре­вра­ща­ет­ся в зве­ря – су­ще­ство, ко­то­ро­му мож­но от­ка­зать в со­стра­да­нии. Как и жерт­вен­ной ку­ри­це из дру­го­го рас­ска­за: «– Вот вам… до­маш­нее жи­вот­ное, – ска­зал я. – Ес­ли хо­ти­те, мо­же­те его съесть или пу­стить на при­корм кра­бам» («Ку­ри­ца»).

Дру­гое де­ло – де­ти. Де­ти Ме­ся­ца – это осо­бая сти­хия. Ура­ган­ная си­ла. Ино­гда – бес­смыс­лен­но-же­сто­кая, сме­та­ю­щая все на сво­ем пу­ти (как в рас­ска­зе «Име­нин­ник»), ино­гда – аб­сурд­но-осво­бо­ди­тель­ная (как в рас­ска­зе «Бор­ман и Мюл­лер»). Ино­гда – сто­и­че­ская и уми­ро­тво­рен­ная (как в рас­ска­зе «Зе­ле­ный-зе­ле­ный мох»). Но это имен­но си­ла, все­гда си­ла – и ни­ко­гда сла­бость. «Сле­за ре­бен­ка» – это не про них. Де­ти в рас­ска­зах Ме­ся­ца – не жерт­вы, да­же ес­ли пла­чут. На­про­тив. Это имен­но им при­но­сят­ся жерт­вы, это они су­дят, по­ве­ле­ва­ют, каз­нят и ми­лу­ют. Ра­ди них взрос­лые идут на зо­ло­тые при­ис­ки, тер­пят по­зор по­ра­же­ния и при­бе­га­ют к «воз­вы­ша­ю­ще­му об­ма­ну » («Спар­тан­цы»).

В ко­неч­ном ито­ге де­ти всё и спа­са­ют. При­уча­ют че­ло­ве­ка жить в из­гна­нии, как в Эде­ме, ко­гда все бы­ло но­во, изум­ля­ло и не име­ло на­зва­ний. «Лег на пе­сок у пир­са, слу­шая кри­ки де­тей, и с на­рас­та­ю­щим недо­уме­ни­ем уста­вил­ся в ноч­ное небо. Оно бы­ло чу­жим и непо­нят­ным, гу­сто­на­се­лен­ным и яр­ким» («Юж­ный крест»).

Па­вел Фе­до­тов. Све­жий ка­ва­лер (Ут­ро чи­нов­ни­ка, по­лу­чив­ше­го пер­вый кре­стик). 1846. ГТГ

Они ни­как не по­ни­ма­ют, в чем имен­но со­сто­ит мое на­халь­ство – хоть и чув­ству­ют, что я на­хал…

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.