Беслан-13

Как жи­вут, о чем меч­та­ют и жа­ле­ют дети, ко­то­рых тут на­зы­ва­ют «за­оч­ны­ми тер­акт­ни­ка­ми»?

Novaya Gazeta - - ПЕРВАЯ СТРАНИЦА - Ека­те­ри­на ФОМИНА, спец. корр. «Новой» Беслан — Се­вер­ная Осе­тия

По­след­ний день ле­та в Беслане — это не ко­нец ка­ни­кул. Ка­ни­ку­лы в Беслане длят­ся на пять дней доль­ше. Ли­ней­ку здесь про­во­дят 5 сен­тяб­ря. Во дво­ри­ке на Школь­ном пе­ре­ул­ке за мас­сив­ным сто­лом, на ко­то­ром взрос­лые му­жи­ки иг­ра­ют в до­ми­но, рас­се­лись бу­ду­щие вось­ми­класс­ни­ки.

— Чем за­ни­ма­лись летом? А ни­чем! Для Бесла­на это нор­маль­но. Ну в фут­бол иг­ра­ли, — ва­льяж­но, но немно­го ту­шу­ясь от­ве­ча­ет за всех Да­вид, круп­ный ко­рот­ко­стри­же­ный маль­чиш­ка с мо­то­цик­лом на фут­бол­ке. Да­вид недав­но вер­нул­ся из дет­ско­го ла­ге­ря, но там ему не по­нра­ви­лось: «Пло­хо. Раз­дра­жа­ло все. Я там ни­ко­го не знаю!»

Осталь­ные маль­чиш­ки все ле­то про­ве­ли в го­ро­де, иг­ра­ли в сал­ки и го­ня­ли мяч на за­ас­фаль­ти­ро­ван­ной пло­щад­ке с ви­дом на зо­ло­той ку­пол, на­крыв­ший ту са­мую шко­лу № 1.

— В Беслане мне не на­до оста­вать­ся, ко­гда я за­кон­чу шко­лу, — раз­мыш­ля­ет Да­вид, на осе­тин­ский ма­нер сни­жая ин­то­на­ции в кон­це фраз. — Я уеду куда-ни­будь. Мне тут не нра­вит­ся. Что мне тут де­лать, ко­гда я вы­рас­ту? Кем я хо­чу ра­бо­тать — ни­ко­му не нуж­на тут эта про­фес­сия. Да не бу­ду я го­во­рить, они за­чмо­рят ме­ня все. Лад­но-лад­но, ве­те­ри­на­ром я хо­чу быть.

— А кто-ни­будь здесь хо­чет остать­ся? — спра­ши­ваю я. Па­ца­ны от­ри­ца­тель­но мо­та­ют го­ло­ва­ми.

Ко­гда я спра­ши­ваю их про школь­ную ли­ней­ку, они по­на­ча­лу кри­вят­ся — мол, за­чем нам эта уче­ба?

Но мы си­дим во дво­ре в Школь­ном пе­ре­ул­ке, это не на­до за­бы­вать. Из окон до­мов в Школь­ном ви­ден спорт­зал, в каж­дой квар­ти­ре есть или был кто-то, кто ока­зал­ся там в эти дни, три­на­дцать лет назад.

Они, ро­вес­ни­ки тер­ак­та, на­чи­на­ют пе­ре­чис­лять, кто из их се­мей не вер­нул­ся до­мой.

Аза­ма­ту 14 лет. И он из всей этой ком­па­нии един­ствен­ный в 2004-м ока­зал­ся внут­ри шко­лы: го­до­ва­лым ре­бен­ком на ру­ках у ня­ни. Я по­ни­маю, что его сбив­чи­вый рассказ — не вос­по­ми­на­ние, он пом­нить не мо­жет. Но это — вся ткань беслан­ской жиз­ни, в этом он вы­рос, слы­шал ед­ва ли не каж­дый день на про­тя­же­нии всей сво­ей жиз­ни. И сам факт пре­бы­ва­ния в шко­ле в те дни — он уже да­ет пра­во рас­суж­дать по-взрослому.

— Я пом­ню, как нас за­ве­ли. Ша­ри­ки от­пу­сти­ли, и стрель­ба по ним на­ча­лась: они прям ло­па­лись в небе. Один вы­бе­жал и на­чал за­го­нять лю­дей в спорт­зал. И там в коль­цах бас­кет­боль­ных бы­ли бом­бы. Во всех вы­хо­дах сто­я­ли бо­ро­да­тые тер­ро­ри­сты. Я нор­маль­но за­пом­нил все. На тре­тий день, ко­гда тан­ком толь­ко вы­стре­ли­ло, тер­ро­рист бро­сил гра­на­ту, аль­фо­вец на нее прыг­нул. Ко­гда был штурм, три пу­ли в ме­ня по­па­ли и оско­лок сза­ди. Созна­ние по­те­рял и ни­че­го не пом­ню боль­ше. Да, я бы хо­тел, что­бы со мной это­го все­го не бы­ло. Мы все по­ни­ма­ем, а вот эти, — Аза­мат по­ка­зы­ва­ет на бе­га­ю­щих с пласт­мас­со­вы­ми ав­то­ма­та­ми маль­чи­ков лет де­ся­ти, — они еще не до кон­ца по­ни­ма­ют.

— На Кав­ка­зе слож­но най­ти ра­бо­ту, на­до уез­жать ли­бо в Моск­ву, ли­бо в Аме­ри­ку. Я хо­чу по­сту­пить в Моск­ву, сни­мать квар­ти­ру, по­том свой дом ку­пить. Нор­маль­ная зар­пла­та — это что­бы хва­та­ло на­ло­ги пла­тить и се­мью со­дер­жать. Ну ты­сяч при­мер­но сто.

— А я биз­не­сме­ном хо­чу стать, — встре­ва­ет 12-лет­ний Сар­мат. — Ме­бель­ный биз­нес от­крою, бу­дем са­ми из­го­тав­ли­вать все. Здесь нор­маль­ной жиз­ни нет, на­до уез­жать, но для это­го на­до нор­маль­но учить­ся. Хо­чу по­том свой дом ку­пить. Ну и ма­ши­на что­бы бы­ла. И се­мья нор­маль­ная. Ну что зна­чит нор­маль­ная? Я не мо­гу ска­зать, еще не ду­мал. Про­сто что­бы она бы­ла.

На­ка­нуне 1 сен­тяб­ря по Бесла­ну на боль­ших щи­тах раз­ве­си­ли пла­ка­ты с фо­то­гра­фи­я­ми по­гиб­ших де­тей, та­кие, как ви­сят на сте­нах в спорт­за­ле. И над­пись «Мы пом­ним Беслан…» Эти па­ца­ны не пом­нят — но это буд­то вши­то им под ко­жу.

— Мы, кста­ти, ча­сто в спорт­зал хо­дим. Про­сто. Ту­да все хо­дят.

— О чем ду­ма­е­те? — спра­ши­ваю их. — Каж­дый о сво­ем, — не под­ни­мая глаз, го­во­рят маль­чи­ки.

Мно­гие го­во­рят: в Беслане по­сле 2004 го­да бы­ло за­ти­шье: как буд­то вы­клю­чи­ли звук и оста­но­ви­ли дви­же­ние. На ули­цах не гал­де­ли дети, и буд­то бы уле­те­ли пти­цы — лет пять их в Беслане не слы­ша­ли во­об­ще. В 2004 го­ду в Беслане ро­ди­лось 412 де­тей, в 2005 — 525 де­тей, на сле­ду­ю­щий год — уже 730.

Дз­го­е­вы

Геор­гию Дз­го­е­ву (Гео­ру, толь­ко так зо­вут его до­ма) бы­ло 8 месяцев в сен­тяб­ре 2004 го­да. В шко­ле у него оста­лась стар­шая сест­ра За­ли­на, Зая, 1996 го­да рож­де­ния.

В ком­на­те в квар­ти­ре Дз­го­е­вых — швед­ская стен­ка, тур­ни­ки, но это не для Гео­ра. Это тур­ни­ки для его сест­ры Фа­ти, ко­то­рой сей­час 23.

Геор­гий рос в те­ни се­рьез­но по­стра­дав­шей в тер­ак­те Фа­ти. Его с го­ди­ка тас­ка­ли по всем боль­ни­цам, куда во­зи­ли Фа­тю. Ма­ма Жан­на вспо­ми­на­ет: на хо­дун­ках Геор сам пе­ре­дви­гал­ся по ко­ри­до­рам ро­стов­ской боль­ни­цы, по­сто­ян­но был у ко­го-то на ру­ках, на него не хва­та­ло вре­ме­ни.

— Ко­неч­но, у ме­ня бы­ло дет­ство. Бы­ло и есть, — без улыб­ки и как-то муд­ро го­во­рит Геор. — Мы же с са­мо­го на­ча­ла с этим жи­вем — опре­де­лен­но­го воз­рас­та нет, но я все­гда все знал, мне уже ка­жет­ся. Ко­неч­но, бы­ло бы луч­ше все­го это­го не знать или ро­дить­ся в дру­гом го­ро­де. Но это на­ша ис­то­рия.

Геор­гий — несмот­ря на то, что в дет­стве рос, как сор­няк, — вы­рос теп­лич­ным цвет­ком. Га­лант­ный, веж­ли­вый, не пре­ко­сло­вит, хо­ро­шо учит­ся. По­ет в хо­ре.

— Я по­ста­вил пе­ред со­бой цель — знать все. А там как по­лу­чит­ся. Сна­ча­ла хо­тел пой­ти на вра­чеб­ное де­ло, но мои при­о­ри­те­ты ме­ня­ют­ся. Кто зна­ет, что бу­дет даль­ше? Я хо­чу учить­ся в Москве или Пи­те­ре, но в ито­ге вер­нуть­ся сю­да. Здесь все род­ное.

Про Беслан Геор­гий го­во­рит: «при­го­ден для жи­тья». Нет мест для са­мо­раз­ви­тия, с дру­зья­ми мож­но пой­ти толь­ко в ком­плекс «Эрмитаж», где есть ка­феш­ка, ка­ра­оке и бо­улинг. Но за­то — все под но­сом. «А что — «все»? — спра­ши­ваю его.

— Мож­но схо­дить в спорт­зал, в «Го­род ан­ге­лов» (клад­би­ще на окра­ине Бесла­на, воз­ник­шее по­сле тер­ак­та). У нас из шко­лы два ра­за в год ка­кая-то па­рал­лель идет в спорт­зал уби­рать­ся: под­ме­та­ем, про­ти­ра­ем все.

У ма­мы Геор­гия Жан­ны 31 ав­гу­ста день рож­де­ния. Но она уже сде­ла­ла из это­го сек­рет, не празд­ну­ет. В Беслане во­об­ще ни­кто не от­ме­ча­ет празд­нич­ные да­ты, ес­ли они по­па­да­ют на этот период. Ка­кой празд­ник, ко­гда каж­дый день пе­ред гла­за­ми Фа­тя?

Фа­те оско­лок по­пал в го­ло­ву (у нее в го­ло­ве те­перь ти­та­но­вые пла­сти­ны), она, на­вер­ное, са­мая слож­ная из тех, кто вы­шел из шко­лы. Жи­вое на­по­ми­на­ние о тер­ак­те — Фа­тя. Она дол­го бы­ла в ко­ме, но те­перь уже го­во­рит, хо­дит са­ма.

— Геор при­вык к та­кой жиз­ни, — го­во­рит Жан­на Дз­го­е­ва. — Сра­зу по­сле тер­ак­та дети, ко­то­рые там не бы­ли, со­блаз­ня­лись гу­ма­ни­тар­кой. Го­во­ри­ли: ес­ли бы я там был, я бы то­же ве­ло­си­пед по­лу­чил. А мой — он все это каж­дый день ви­дит. Дру­гие дети не мог­ли осо­знать то го­ре, мой — мо­жет. Он каж­дую ми­ну­ту це­нит.

Пер­вое

Пер­во­го сен­тяб­ря по­сле тра­ди­ци­он­ной тра­ур­ной ли­ней­ки в шко­ле ма­те­ри со­би­ра­ют­ся до­ма у Жан­ны Ци­ри­хо­вой. За мас­сив­ным де­ре­вян­ным сто­лом с Жан­ной Ре­ги­на Ку­са­е­ва и Эм­ма Та­га­е­ва.

За та­ким сто­лом мог­ла бы уме­стить­ся вся осе­тин­ская се­мья. Жен­щи­ны си­рот­ли­во и оди­но­ко смот­рят­ся на фоне пу­стой кух­ни. Сегодня и сей­час они мо­гут не быть силь­ны­ми.

— По-мо­е­му, мы уже лиш­ние на этом празд­ни­ке, — го­во­рит Жан­на про утрен­нюю ли­ней­ку.

С утра на про­хо­де че­рез рам­ки ме­тал­ло­ис­ка­те­лей на тра­ур­ную це­ре­мо­нию у шко­лы ее обыс­ки­ва­ли осо­бо тща­тель­но и уни­зи­тель­но.

— Я каж­дую ми­ну­ту пом­ню. Я хо­чу прий­ти в зал имен­но пер­во­го чис­ла и поплакать. Но не мо­гу — рядом жур­на­лист с ка­ме­рой, — де­лит­ся Ре­ги­на.

— Жур­на­ли­сты еще лад­но, мы те­перь под при­сталь­ным на­блю­де­ни­ем лю­дей в штат­ском, они уже не стес­ня­ют­ся, сле­дом хо­дят.

— Оста­ви­ли бы уже нас в по­кое в этом за­ле, — буд­то про­сит Эм­ма.

— Я пер­вое вре­мя зна­ешь, как по за­лу шла? Пе­ре­ша­ги­ва­ла. Пом­ню, где кто был.

— Но по­лы по­мы­ли.

— Да, не так к это­му за­лу от­нес­лись.

Жан­на Ци­ри­хо­ва, ко­гда го­во­рит, дер­жит осан­ку. Она уго­ща­ет жен­щин ово­ща­ми со сво­е­го ого­ро­да, спе­лы­ми сли­ва­ми, де­ла­ет ко­фе. Жан­на бы­ла в шко­ле с дву­мя доч­ка­ми: За­ли­ной (1993 го­да рож­де­ния) и Ли­зой (1996 го­да рож­де­ния). Ли­за не вы­шла из шко­лы. В 2007 го­ду, в мар­те, у Жан­ны ро­ди­лась Али­на.

— По­на­ча­лу род­ные го­во­ри­ли: на­до бы сест­рич­ку За­лине. Я не по­ни­ма­ла: как мож­но до та­кой сте­пе­ни не по­ни­мать ме­ня? Я то­гда это как пре­да­тель­ство рас­це­ни­ва­ла. Но по­том…

В первый раз Али­на по­шла на ли­ней­ку 1 сен­тяб­ря в 4 го­да. Ту­да, в Первую шко­лу. Она спро­си­ла ма­му: «По­че­му ты пла­ка­ла?» На сле­ду­ю­щий год, ко­гда Али­на чуть под­рос­ла, Жан­на рас­ска­за­ла ей все про тот сен­тябрь.

Сра­зу по­сле тер­ак­та дети, ко­то­рые там не бы­ли, со­блаз­ня­лись гу­ма­ни­тар­кой. Го­во­ри­ли: ес­ли бы я там был, я бы то­же ве­ло­си­пед по­лу­чил. Дру­гие дети не мог­ли осо­знать то го­ре, мой — мо­жет

— Али­на за­пла­ка­ла: «Сей­час бы у ме­ня бы­ла еще од­на сест­ра!»

— Не мо­гу ска­зать, что я ко­му-то мень­ше или боль­ше люб­ви да­ла, но от­но­ше­ние дру­гое, бо­лее тре­пет­ное, — рас­суж­да­ет Жан­на. —Я с Ли­зы тре­бо­ва­ла. За­пла­ни­ро­ва­ла за нее, что она сто­ма­то­ло­гом бу­дет. Сей­час на все по-дру­го­му смот­рю — пусть са­ма вы­би­ра­ет.

Ма­ри­на

Ма­ри­на Те­ка­е­ва шла 1 сен­тяб­ря 2004 го­да на ли­ней­ку в шко­лу № 1. Это был ее первый день в долж­но­сти школь­но­го пси­хо­ло­га. Ма­ри­на — стат­ная, вид­ная, на празд­ник на­де­ла 13-сан­ти­мет­ро­вые каб­лу­ки. Вы­ша­ги­ва­ла по раз­би­тым до­ро­гам Бесла­на нето­роп­ли­во и гор­до. И по­это­му опоз­да­ла. Опоз­да­ла на ли­ней­ку и не по­па­ла в тот зал.

Ма­ри­на ока­зы­ва­ла по­мощь по­стра­дав­шим с первых дней на­равне с луч­ши­ми пси­хо­ло­га­ми Моск­вы и Пе­тер­бур­га.

Уже 11 лет она изу­ча­ет трав­му, ко­то­рую тер­акт на­нес де­тям Бесла­на, при­чем не толь­ко тем, кто ока­зал­ся то­гда в шко­ле.

— У ме­ня не бы­ло це­ле­вой груп­пы. Я ис­сле­до­ва­ла и тех, кто был в тер­ак­те, и всех осталь­ных. Они все эмо­ци­о­наль­но пе­ре­ме­ша­лись. Об этом ска­за­ли кол­ле­ги ита­льян­цы из Па­ду­ан­ско­го уни­вер­си­те­та, ко­то­рые ис­сле­до­ва­ли на­ших де­тей пер­вые пять лет, по­ка на­ши вла­сти не за­пре­ти­ли. Мы ис­сле­до­ва­ли за­лож­ни­ков и не за­лож­ни­ков — симп­то­ма­ти­ка про­сле­жи­ва­лась оди­на­ко­вая.

В первый год дети бы­ли озлоб­ле­ны: друг на дру­га, на учи­те­лей, на мир. Те, кто не был в тер­ак­те, по-про­сто­му — ино­гда за­ви­до­ва­ли. Те, кто был там, смот­ре­ли на мир с тре­бо­ва­тель­ным ожи­да­ни­ем.

— Ес­ли вы­брать бо­лее кор­рект­ный тер­мин, сфор­ми­ро­ва­лись рент­ные от­но­ше­ния. И ма­те­ри­аль­ная вы­го­да бы­ла, и пси­хо­ло­ги­че­ская под­держ­ка. И че­ло­век очень быст­ро под­са­жи­ва­ет­ся на это: у него фор­ми­ру­ет­ся вы­учен­ная бес­по­мощ­ность. Это не очень хо­ро­шее со­сто­я­ние, по­зи­ция «вы все мне долж­ны». В шко­ле это хо­ро­шо про­сле­жи­ва­лось по от­но­ше­нию к учи­те­лям, ко­то­рые не бы­ли в тер­ак­те. Дети мог­ли ска­зать: а где вы бы­ли, ко­гда я был там? В первый год все дети учи­те­лей бы­ли би­ты — так вы­хо­ди­ла агрес­сия у тех, кто по­стра­дал.

То­гда Ма­ри­на с Еле­ной Ка­су­мо­вой, за­ву­чем Пер­вой шко­лы, ки­ну­ли клич по шко­ле: идем де­лать доб­ро, едем в дет­ские до­ма!

— Мы их вклю­ча­ли в со­ци­аль­ную жизнь, пред­ла­га­ли сой­ти с этой по­зи­ции жерт­вы. Бы­ло вре­мя — те­бе по­мо­га­ли, сей­час — да­вай взрос­лей, по­мо­гай дру­гим.

Ра­бо­тать с трав­мой про­шло­го по­ко­ле­ния бы­ло труд­но: не бы­ло ис­про­бо­ван­ных ме­ха­низ­мов. Дети ино­гда вска­ки­ва­ли во вре­мя уро­ка на под­окон­ник. Дру­гие вер­ну­лись сно­ва в глу­бо­кое дет­ство, сю­сю­ка­лись, ле­пе­та­ли, про­си­лись на ру­ки.

— Ко­гда пси­хи­ка не мо­жет спра­вить­ся с ка­ки­ми-то со­бы­ти­я­ми, ре­бен­ку про­ще стать млад­ше, чем вос­при­нять эту реальность.

Ага­е­вы

В се­мье Ага­е­вых рас­тет три­на­дца­ти­лет­няя Ви­ка. Ей бы­ло 8 месяцев в сен­тяб­ре 2004 го­да. Пер­во­го сен­тяб­ря ма­ма Зем­фи­ра, Зи­фа, оста­ви­ла ее до­ма на 40 ми­нут, что­бы от­ве­сти стар­ших сы­но­вей Са­шу и Геор­гия на ли­ней­ку. Зи­фа вер­ну­лась до­мой толь­ко че­рез 37 дней. Ма­те­рин­ским мо­ло­ком она кор­ми­ла не Ви­ку, а де­тей, за­пер­тых в спорт­за­ле. Сна­ча­ла про­сто да­ва­ла грудь, по­том — на­шла чай­ную лож­ку и сце­жи­ва­ла в нее. Геор­гий из шко­лы не вы­шел. Зи­фа с тех пор ни­ко­гда не оста­ет­ся в Беслане на пер­вые дни сен­тяб­ря. И Ви­ку уво­зит с со­бой — за 35 ки­ло­мет­ров, в род­ное се­ло.

В до­ме Ага­е­вых в Беслане оста­ют­ся муж­чи­ны: отец Та­мер­лан и Са­ша, ко­то­ро­му уже 24. Ат­лас­ная ска­терть на сто­ле во дво­ре на­кры­та свер­ху кле­ен­кой, Са­ша хо­зяй­ствен­но про­ти­ра­ет ее, ста­вит на стол пи­ро­ги и чай из гор­ных трав.

— Меж­ду на­ши­ми по­ко­ле­ни­я­ми про­пасть, — рас­ска­зы­ва­ет Са­ша Ага­ев. — Им не объ­яс­ня­ют в шко­ле, что слу­чи­лось 13 лет назад. А уже по­ра, я счи­таю. Это­му по­ко­ле­нию на­до на уро­ках та­кие пя­ти­ми­нут­ки устра­и­вать. Не го­во­рю, что­бы их пря­мо в это оку­на­ли, го­во­ри­ли, что ру­ки, но­ги ле­те­ли. Нет, спо­кой­но: был тер­акт, име­на тех, кто их спа­сал, име­на ви­нов­ных. Не пу­гая. Да их и так бе­ре­гут!

— Об­жег­шись на мо­ло­ке, на во­ду ду­ем, — при­ми­ри­тель­но го­во­рит Та­мер­лан. — Ви­ка рос­ла в мо­ре люб­ви.

В 13 лет ее впер­вые от­пу­сти­ли куда-то из до­ма од­ну: в лет­ний ла­герь в Хо­рва­тии, куда еже­год­но по при­гла­ше­нию мэ­ра За­гре­ба Ми­ла­на Бан­ди­ча ез­дят беслан­ские дети.

— Те, кто ре­аль­но был тер­акт­ни­ком, уже вы­рос­ли — вот и при­гла­ша­ют тех, у ко­го кто-то в се­мье по­стра­дал или по­гиб. Они же то­же за­оч­но тер­акт­ни­ки, — объ­яс­ня­ет Са­ша.

Са­ша окон­чил, как и его отец, иняз во Вла­ди­кав­ка­зе, ма­ги­стра­ту­ру юр­фа­ка. Те­перь при­дет­ся ид­ти в ар­мию.

— Я сколь­ко лет с ним во­юю: ел­ки зе­ле­ные, ты зна­ешь язы­ки, уез­жай от­сю­да, — го­ря­чит­ся креп­кий, силь­ный Та­мер­лан.

— У осе­тин на уровне ДНК за­ло­же­но ощу­ще­ние дол­га пе­ред ро­ди­те­ля­ми, — спо­кой­но объ­яс­ня­ет Са­ша. — Как бы я ни хо­тел, как бы ни ко­ло­лось — я не мо­гу уехать в дру­гую стра­ну. Же­ла­ни­е­то есть, но по­ти­хонь­ку пус­каю кор­ни, с каж­дым го­дом все труд­нее со­рвать­ся.

— Ну я и го­во­рю: да­вай бу­дем ме­сить эту грязь вме­сте.

Са­ша вспо­ми­на­ет: ко­гда Страс­бург при­нял ре­ше­ние по де­лу «Та­га­е­ва и дру­гие про­тив России», все осе­тин­ские па­б­ли­ки в Ин­с­та­гра­ме вы­ло­жи­ли но­вость об этом.

— Я на­чал чи­тать ком­мен­та­рии. Про­цен­тов 90 осе­тин с осуж­де­ни­ем от­нес­лись: мол, сколь­ко вам на­до, ко­гда, на­ко­нец, на­еди­тесь, сколь­ко сто­ят жиз­ни ва­ших род­ствен­ни­ков? Пи­шут те, кто там не был. Кто-то пи­сал: «Им каж­дый год мил­ли­о­ны вы­пла­чи­ва­ют». Но все, что да­ла Рос­сия за 13 лет, — это квар­ти­ры во Вла­ди­кав­ка­зе, да и то не всем. И по­сле тер­ак­та вы­пла­ти­ли стан­дарт­ные ком­пен­са­ции. И все! Ни хре­на у нас не це­нит­ся жизнь в России. Луч­ше не уми­рать тут.

— Эта на­ша Рос­сия, мы здесь бу­дем жить, — урав­но­ве­ши­ва­ет сы­на Та­мер­лан. — Мо­жет, смо­жем что-то ис­пра­вить.

Кста­ти, рос­сий­ский Ми­нюст уже успел об­жа­ло­вать то ре­ше­ние ЕСПЧ, по ко­то­ро­му Рос­сия долж­на бы­ла вы­пла­тить по­стра­дав­шим ком­пен­са­ции.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.