«Мы жи­вем в экс­тре­маль­ной стране»

Со­всем ско­ро на на­ших экра­нах «Арит­мия» — са­мый че­ло­веч­ный рос­сий­ский фильм по­след­не­го вре­ме­ни

Novaya Gazeta - - СЛОЙ/КИНО КУЛЬТУРНЫЙ - Ла­ри­са МАЛЮКОВА, обо­зре­ва­тель «Но­вой»

Что в этом скром­ном ки­но осо­бен­но­го — не по­нят­но. Сю­жет мож­но из­ло­жить па­рой фраз. Олег — врач на ско­рой по­мо­щи, сквозь проб­ки мчит­ся спа­сать по­ги­ба­ю­щих, да­же тех, кто спа­сать­ся не хо­чет, а так­же пья­ных, ши­зо­фре­ни­ков и ску­ча­ю­щих от оди­но­че­ства пен­си­о­не­ров. На ра­бо­те — оп­ти­ми­за­ция, тре­бу­ют ис­клю­чи­тель­но цифр по но­вой схе­ме: 20 ми­нут на боль­но­го. Тос­ка. И до­ма — раз­лад. Пол­ная арит­мия…

Но есть в этом филь­ме вол­шеб­ство под­лин­но­го, про­ник­но­ве­ние в жи­вую ткань трав­ма­тич­ных вза­и­мо­от­но­ше­ний двух лю­бя­щих лю­дей. Ма­лень­кий фильм про кру­го­во­рот чувств в че­ло­ве­че­ской при­ро­де без на­ча­ла и кон­ца. Про вы­те­ка­ю­щую сквозь паль­цы буд­ней лю­бовь. Про по­пыт­ку паль­цы эти сжать до бо­ли, до­бе­ла. А она все рав­но вы­те­ка­ет. Уни­каль­ный ак­тер­ский ду­эт: Ири­на Гор­ба­че­ва, Алек­сандр Яцен­ко. Чут­кая близ­кая ка­ме­ра Али­ше­ра Ха­мид­ход­жа­е­ва, про­зрач­ная неар­ти­ку­ли­ру­е­мая ре­жис­су­ра. Про­сто сколь­зя­щая жизнь как она есть с ее па­у­за­ми, спеш­кой, го­ло­во­кру­же­ни­ем, сры­ва­ми. И пульс сту­чит в тво­ем сбив­чи­вом сер­деч­ном рит­ме, сов­па­дая с пуль­сом экра­на.

— Мне ка­жет­ся, это са­мый успеш­ный, са­мый мейн­стрим­ный фильм Бо­ри­са Хлеб­ни­ко­ва. Фе­сти­валь­ные на­гра­ды па­да­ют до­ждем — от «Ки­но­тав­ра» до Кар­ло­вых Вар, да и пуб­ли­ке фильм нра­вит­ся. У те­бя есть объ­яс­не­ние? И су­ще­ству­ет ли для те­бя соб­ствен­ная шка­ла: ка­кая из кар­тин по­лу­чи­лась, ка­кая — нет?

— Про это ки­но еще не мо­гу ска­зать: фильм толь­ко по­явил­ся, еще нет ди­стан­ции. А из сво­их ра­бот люб­лю толь­ко «Су­масшед­шую по­мощь». Прав­да. Мне ка­жет­ся, это един­ствен­ный хо­ро­ший из мо­их филь­мов. Мно­гое из за­ду­ман­но­го в нем уда­лось. Я от­ве­чаю за него. К дру­гим ра­бо­там от­но­шусь бо­лее чем кри­тич­но.

— В «Су­масшед­шей по­мо­щи» уда­лось пой­мать гра­дус, ин­то­на­цию вре­ме­ни?

— Да­же не объ­яс­ню точ­но. То, как иг­ра­ет там Дрей­ден, как сло­жил­ся у Алек­сандра Ро­ди­о­но­ва сце­на­рий, как по­лу­чи­лись мно­гие важ­ные для ме­ня ве­щи. Вот про «Арит­мию» не очень по­ни­маю. Как ки­но­вед со­знаю: ис­то­рия по­доб­ных успеш­ных, бла­го­по­луч­ных кар­тин — ко­гда воз­ни­ка­ет об­щая лю­бовь — симп­том, что с филь­мом что-то не в по­ряд­ке. И ко­гда «Арит­мию» кри­ти­ку­ют, я ис­кренне по­ни­маю. Го­тов да­же со­гла­шать­ся с те­ми, для ко­го непри­ем­ле­ма дра­ма про стра­ну — се­го­дня — с хеп­пи-эн­дом.

—А я не уви­де­ла в филь­ме хеп­пи-эн­да. — Я и его не за­кла­ды­вал, но раз его кто-то счи­тал… зна­чит, сде­ла­но не точ­но.

У нас невоз­мож­но жан­ро­вое ки­но. Нет ни од­ной точ­ки опо­ры, что­бы сде­лать ге­роя и ан­ти­ге­роя. Лю­бой ге­рой — раз­мы­тое пят­но в неопре­де­лен­ном про­стран­стве. Ты не мо­жешь сде­лать хо­ро­ше­го мен­та, су­дью

— Кри­тик, зри­тель име­ют пра­во на соб­ствен­ное мне­ние. Знаю, что из­на­чаль­но у вас с ав­то­ром На­та­шей Ме­ща­ни­но­вой бы­ла идея се­ри­а­ла для ТНТ. В ки­но она пе­ре­рос­ла, ко­гда воз­ник­ла те­ма ме­ди­ци­ны, ме­ло­дра­ма об­ре­ла глу­би­ну со­ци­аль­но­го кон­тек­ста?

— При­ш­ла про­фес­сия. Мы же про­сто ткну­ли паль­цем… и сра­зу по­па­ли в узел про­блем: со­кру­ши­тель­ная ме­ди­цин­ская ре­фор­ма, со­кра­ще­ние вра­чей, бред, ха­ос. В об­щем, на­ша ре­аль­ность. Но уве­рен, ткну­ли бы в дру­гую сфе­ру, бы­ло бы то же са­мое.

— К при­ме­ру, в биб­лио­теч­ный мир. Там сей­час то­же раз­во­ра­чи­ва­ет­ся своя дра­ма. Лю­ди, свя­зан­ные с кни­гой про­фес­си­ей и жиз­нью, обя­за­ны ее уни­что­жать по при­ка­зу свер­ху за небла­го­на­деж­ность да­ри­те­ля. И все же ме­ди­ци­на, тем бо­лее ско­рая по­мощь, это про нас, это про всех.

— Ес­ли го­во­рить гру­бо, это пра­виль­ный дра­ма­тур­ги­че­ский ры­чаг.

— Но ты же обыг­рал на­зва­ние, мож­но раз­мыш­лять об арит­мии не толь­ко люб­ви и рит­мах судь­бы от­дель­но­го че­ло­ве­ка, но и об­ще­ства.

— Увы. Все, что ты пе­ре­чис­ли­ла, мне и не нра­вит­ся в на­име­но­ва­нии. Нуж­но бы­ло сроч­но по­да­вать на кон­курс в Мин­культ, за­пи­са­ли пер­вое на­зва­ние, ко­то­рое про­из­нес­ла ав­тор сце­на­рия На­та­ша Ме­ща­ни­но­ва. То­гда же да­ли се­бе сло­во, что так фильм не на­зо­вем. Но ни­че­го тол­ко­во­го не смог­ли при­ду­мать. Это на­зва­ние мне до сих пор не нра­вит­ся, оно тя­нет на обоб­ще­ние, прит­чу. Ни­че­го по­доб­но­го там нет. Это сло­во утя­же­ля­ет, на­стра­и­ва­ет на слиш­ком се­рьез­ный лад. Мне же хо­те­лось че­го-то необя­за­тель­но­го. Вро­де то­го, что пред­ло­жил Се­ре­жа Ло­бан, про­чи­тав сце­на­рий: «При­клю­че­ние док­то­ра Ми­ро­но­ва» — ни­ка­кое. По­это­му мне и нра­вит­ся.

— Ну да, «Дни хи­рур­га Миш­ки­на». Но ведь нет здесь ни­ка­ких при­клю­че­ний, по­хож­де­ний, ско­рее мы­тар­ства. А вот строй филь­ма. Воз­мож­но, от из­на­чаль­ной идеи се­ри­аль­но­сти оста­лась фор­ма «от­кры­той дра­ма­тур­гии». Нет у ва­шей ис­то­рии, как в песне про ре­во­лю­цию, на­ча­ла, нет и кон­ца. Есть вы­хва­чен­ный из мя­са жиз­ни ку­сок. Слов­но бы слу­чай­ный от­ре­зок. Мы ведь и встре­ча­ем ге­ро­ев на до­ро­ге, и рас­ста­ем­ся с ни­ми в проб­ке…

— Имен­но так. Зна­ешь, на ме­ня огром­ное впе­чат­ле­ние про­из­вел опыт ра­бо­ты на се­ри­а­ле «Оза­бо­чен­ные». Се­мен Сле­па­ков — он был про­дю­се­ром и ав­то­ром сце­на­рия — впу­стил ме­ня в об­суж­де­ние. И я впер­вые все­рьез по­ве­рил в жанр, в жан­ро­вое ки­но. Мы с На­та­шей по­ста­ви­ли за­да­чу: сде­лать жан­ро­вый сю­жет, но с од­ним усло­ви­ем. Обыч­но, ко­гда при­ду­мы­ва­ют­ся устой­чи­вые кон­струк­ции, под них под­стра­и­ва­ют и ак­те­ров, ко­то­рым пред­ла­га­ет­ся су­ще­ство­вать как-то при­под­ня­то. Ге­ро­ев по­се­ля­ют в при­ду­ман­ные ин­те­рье­ры, им пи­шут «спе­ци­аль­ные» диа­ло­ги. Мы де­ла­ли жан­ро­вую струк­ту­ру. Это же ис­то­рия раз­во­да, при­хо­да но­во­го на­чаль­ни­ка, кон­фликт с ним. То есть по­нят­ные всем те­мы, сот­ни раз апро­би­ро­ван­ные. Как и столк­но­ве­ние лич­ной и про­фес­си­о­наль­ной ли­ний в сю­же­те. Но хо­те­лось все это по­гру­зить в обыч­ную, по­чти до­ку­мен­таль­ную сре­ду. Плюс ге­рой — в лич­ной жиз­ни раз­дол­бай, три­на­дца­ти­лет­ний ин­фан­тил, и вз­рос­лый, 45-лет­ний че­ло­век — в сво­ей про­фес­сии.

— Этот ин­фан­тил, это от­ча­сти ты? Или Са­ша Яцен­ко, сыг­рав­ший в «Арит­мии» мощ­ную дра­му?

— Ду­маю, в ка­кой-то сте­пе­ни это и я, и Са­ша Яцен­ко.

— Да и у ме­ня сре­ди зна­ко­мых нема­ло та­ких взрос­лых маль­чи­ков. Мо­жет, се­го­дня это тен­ден­ция: ин­фан­тиль­ный муж­чи­на ря­дом с взрос­лой жен­щи­ной?

— Зна­ешь, мы рас­ска­зы­ва­ли про­сто ис­то­рию та­лант­ли­во­го че­ло­ве­ка. Та­лант­ли­вые лю­ди невы­но­си­мы в се­мье. Не-вы-но­си­мы. Мне ка­жет­ся, это об­щая ис­то­рия, при­су­щая раз­ным вре­ме­нам. Наш ге­рой — че­ло­век, жи­ву­щий в про­фес­сии, ко­то­рая его за­би­ра­ет.

— В на­ча­ле филь­ма ви­дим до­воль­но про­тив­но­го, неряш­ли­во­го, силь­но пью­ще­го че­ло­ве­ка. И я дол­го не по­ни­ма­ла, по­че­му он так оби­жа­ет близ­ких, по-иди­от­ски се­бя ве­дет. Он же док­тор.

— Ты же са­ма го­во­ришь — ис­то­рия ин­фан­тиль­но­го муж­чи­ны. Мы со­зна­тель­но хо­те­ли со­здать ощу­ще­ние непри­ят­но­го че­ло­ве­ка… до пер­во­го се­рьез­но­го слу­чая на ско­рой.

— По хо­ду дей­ствия ты пе­ре­во­ра­чи­ва­ешь от­но­ше­ние зри­те­ля с ми­ну­са на плюс?

— Мы за­кла­ды­ва­ли, что пер­вые 20 ми­нут от­но­сим­ся к ге­рою с неко­то­рым предубеж­де­ни­ем, а по­том скла­ды­ва­ет­ся но­вое впе­чат­ле­ние о нем как о вра­че.

— Во вре­мя под­го­тов­ки к ра­бо­те На­та­ша Ме­ща­ни­но­ва и ты изу­ча­ли опыт бри­гад ско­рой. Что за­це­пи­ло осо­бен­но?

— Са­мые страш­ные слу­чаи мы спе­ци­аль­но не оста­ви­ли. Это бы­ло на­столь­ко ужас­но, что в ки­но вы­гля­де­ло бы неесте­ствен­но. Мы же не хор­рор сни­ма­ли. К при­ме­ру, че­ло­век ушел из ско­рой по­мо­щи по­сле од­но­го вы­зо­ва. Пья­ный го­лос со­об­щил дис­пет­че­ру, мол, ре­бен­ку пло­хо. За­хо­дят в квар­ти­ру: си­дят мать и отец ре­бен­ка и трое му­жи­ков. Все пья­ные. По­шли в ван­ную — там пла­ва­ет двух­лет­ний ре­бе­нок: они его уто­пи­ли за то, что он гром­ко кри­чал от бо­ли. Врач их из­бил. Боль­ше на ско­рой на ра­бо­тал.

— Слу­ча­ет­ся, и вра­чей из­би­ва­ют.

— Да уж, узна­ешь ве­щи, ко­то­рые ме­ня­ют твои пред­став­ле­ния о ре­аль­но­сти. На­при­мер, они вы­нуж­де­ны ра­бо­тать «так­си до боль­ни­цы», из-за то­го что со­кра­ти­ли вре­мя пре­бы­ва­ния с боль­ным. Со­кра­ти­ли фельд­ше­ров, врач ча­сто ез­дит на вы­зо­вы один. И еще мас­са «вве­де­ний», ко­то­рые не поз­во­ля­ют нор­маль­но ра­бо­тать. Или вот. Всех же так раз­дра­жа­ет, ко­гда ме­ди­ки го­во­рят: «Мы не по­не­сем, зо­ви­те со­се­дей». Как это воз­мож­но?! Я жи­ву на ше­стом эта­же. По­зво­ни­ла в дверь со­сед­ка: нуж­но бы­ло спу­стить на мяг­ких но­сил­ках му­жа. У нас ма­лень­кий лифт. Я с дру­гим со­се­дом нес это­го че­ло­ве­ка. И, при­зна­юсь, по­нял, что прак­ти­че­ски невоз­мож­но но­сить та­ких боль­ных. Ес­ли бы я это по­вто­рил — про­сто со­рвал бы спи­ну, не смог бы ра­бо­тать. Вот так и осо­зна­ешь: и мы, и они — за­лож­ни­ки кем-то при­ду­ман­ной га­до­сти.

— Вы­хо­дит, что и че­ло­век, лю­бя­щий свое де­ло, не мо­жет впи­сать­ся в лож­но скон­стру­и­ро­ван­ную си­сте­му: она от­тор­га­ет все ра­зум­ное и жи­вое. И не важ­но, ка­кая си­сте­ма: 20 ми­нут на боль­но­го для ско­рой — как в ва­шей кар­тине, или 5 мил­ли­о­нов, ко­то­рые долж­ны вер­нуть ки­не­ма­то­гра­фи­сты, ре­шив­ши­е­ся снять фильм… Но­вые си­стем­ные кон­струк­ции про­ти­во­дей­ству­ют су­ти де­ла, обес­смыс­ли­вая его. По­это­му так труд­но тво­е­му Оле­гу. Си­сте­ма его вы­тал­ки­ва­ет. Хо­тя он вы­со­ко­класс­ный док­тор. И скан­да­лит на ра­бо­те, по­то­му что не мо­жет вы­пол­нять иди­от­ских ука­за­ний.

— По­нят­но, что мы жи­вем в экс­тре­маль­ной стране. Но мне ка­жет­ся, по­доб­ный вы­бор су­ще­ству­ет вез­де. Ты на­зы­ва­ешь Оле­га от­вет­ствен­ным, а я ду­маю ина­че. Гру­бо го­во­ря, в лю­бой про­фес­сии есть своя клят­ва Гип­по­кра­та. Я не ве­рю в та­кую клят­ву ни в од­ной про­фес­сии. Это чушь. Ес­ли те­бе не ин­те­рес­на твоя ра­бо­та, те­бя ве­дет ис­клю­чи­тель­но чув­ство дол­га — ра­но или позд­но клят­ву на­ру­шишь. Ста­нет скуч­но. Олег — че­ло­век, ко­то­ро­му про­сто очень ин­те­рес­но ра­бо­тать, он ло­вит кайф. Это во­прос вы­бо­ра про­фес­сии. Ес­ли по­пал точ­но — твое сча­стье. Огром­ное сча­стье жиз­ни длить это удо­воль­ствие.

— Удо­воль­ствие от­ча­сти ма­зо­хист­ское. У те­бя на ру­ках уми­ра­ет че­ло­век, ко­то­ро­му ты не мо­жешь по­мочь, да еще дис­пет­чер

го­нит на дру­гой вы­зов, на­чаль­ство изо всех сил ме­ша­ет…

— И все рав­но это про­дол­же­ние дет­ства, ко­гда де­ла­ешь, что хо­чешь. Ну не ве­рю я в от­вет­ствен­ность как та­ко­вую: ес­ли те­бе не ин­те­рес­но, вся от­вет­ствен­ность вы­го­ра­ет быст­ро.

— Для ме­ня твой фильм риф­му­ет­ся боль­ше все­го не с «Дол­гой счаст­ли­вой жиз­нью» с Яцен­ко в ро­ли вы­нуж­ден­но­го бор­ца с си­сте­мой, а с «Су­масшед­шей по­мо­щью», где взрос­лые — ин­фан­тиль­ны, где меж­ду людь­ми воз­ни­ка­ют сло­вес­но неопре­де­ля­е­мые воз­душ­ные по­то­ки от­но­ше­ний. Кста­ти, мож­но бы­ло бы на­звать этот фильм «Су­масшед­шая по­мощь-2». Но ска­жи, как в экс­тре­маль­ной стране быть ки­не­ма­то­гра­фи­сту, ко­то­рый про­сто хо­чет, как ты го­во­ришь, за­ни­мать­ся тем, что лю­бит?

— Ты су­дишь о се­го­дняш­ней си­ту­а­ции как о ка­кой-то кон­стан­те. Но ведь это пер­ма­нент­ное ви­до­из­ме­не­ние стра­ны, непред­ска­зу­е­мый ма­разм и рань­ше про­ис­хо­ди­ли, на­чи­ная с 2000-х, ко­гда при­шел но­вый пре­зи­дент. В пер­вое вре­мя — раз в 5 лет, по­том раз в год. Раз! —и у нас по­яви­лись вра­ги во­круг и внут­ри. Раз! — и мы Крым от­жа­ли. Раз! — и вой­на. Сен­цов, Эн­тео, По­клон­ская, Се­реб­рен­ни­ков… Это по­хо­же на во­рон­ку. Ты спра­ши­ва­ешь, как за­ни­мать­ся сво­им де­лом, сво­ей жиз­нью? Я не пред­ска­за­тель. Се­го­дня по­чти лег­ко, зав­тра — нель­зя, а по­сле­зав­тра — про­изой­дет еще что-ни­будь оглу­ши­тель­ное, пре­вра­тив воз­мож­ное в невоз­мож­ное. Ка­кие тут про­гно­зы.

— Неко­то­рые те­ат­ры ре­ши­ли да­вать чет­вер­тый зво­нок в знак со­ли­дар­но­сти с Се­реб­рен­ни­ко­вым. Кто-то в по­ис­ке ра­бо­ты за гра­ни­цей. Ан­дрей Прош­кин на це­ре­мо­нии от­кры­тия Ураль­ско­го ки­но­фе­сти­ва­ля го­во­рил о тре­во­ге от про­ис­хо­дя­ще­го — аре­сте Ки­рил­ла, бу­тыл­ках с за­жи­га­тель­ной сме­сью про­тив ки­нош­ни­ков и т.п. Са­ма пре­бы­ваю в рас­те­рян­но­сти…

— Мо­гу те­бе рас­ска­зать ис­то­рию сво­ей бо­лез­ни. Я как нена­ви­дел вот этот мрак, на­крыв­ший всех нас, так и нена­ви­жу. Но в ка­кой-то мо­мент, го­да три-че­ты­ре на­зад, — сам уди­вил­ся то­му, нас­коль­ко я разо­злил­ся, и по­нял: это непро­дук­тив­но, раз­ру­ши­тель­но. По про­стой при­чине: ты на­чи­на­ешь вос­при­ни­мать мир во­круг чер­но-бе­лым. В со­сто­я­нии влюб­лен­но­сти или нена­ви­сти ты не ви­дишь во­об­ще че­ло­ве­ка, дей­стви­тель­но­сти. От­се­ка­ешь весь пласт объ­е­ма. Я по­нял, что те­ряю и как че­ло­век, и как ре­жис­сер, ко­то­рый пы­та­ет­ся что-то опи­сы­вать. Са­ша Ро­ди­о­нов ска­зал точ­но: «По­ка я люб­лю че­ло­ве­ка или нена­ви­жу, не бу­ду про него пи­сать. Хо­чу про него узнать как мож­но боль­ше», то­гда он ста­нет для ме­ня слож­ным: с его недо­стат­ка­ми и до­сто­ин­ства­ми. Осо­знав это, я под­при­сел… глу­по быть дис­си­ден­том в это вре­мя: ты ма­ло что ви­дишь и, по су­ти, ни­че­го не мо­жешь сде­лать. Я ста­ра­юсь не злить­ся, пы­та­юсь объ­ек­тив­но разо­брать­ся в том, что про­ис­хо­дит.

Толь­ко так мож­но жить сво­ей жиз­нью, да­же ес­ли те­бе на­вя­зы­ва­ют дру­гую. По­ни­мать — где, в чем ты жи­вешь. Где необ­хо­ди­мо про­те­сто­вать, ко­гда, за­чем. Слу­шай, я хо­жу на все ми­тин­ги, ну прав­да… ско­рее для мас­со­во­сти. По­то­му что это ра­бо­та­ет, мо­жет, и неося­за­е­мо, но ра­бо­та­ет.

Ко­гда я окон­ча­тель­но для се­бя по­нял, в чем схо­жесть лю­дей, нена­ви­дя­щих Се­реб­рен­ни­ко­ва, и тех, кто, как мы с то­бой, его за­щи­ща­ет, — сам был изум­лен. Про­стая и очень страш­ная вещь. К при­ме­ру, мы с то­бой аб­со­лют­но на сто­роне Се­реб­рен­ни­ко­ва. При этом уве­ре­ны, что его по­са­дят. И лю­ди, ко­то­рые его нена­ви­дят, так же со­вер­шен­но убеж­де­ны в ка­ра­тель­ном при­го­во­ре. Все мы не ве­рим в спра­вед­ли­вое пра­во­су­дие, вот что по­ра­жа­ет. К су­ду от­но­сим­ся да­же не как к ро­ку, про­сто как к услов­но­му ри­ту­аль­но­му дей­ствию с уга­дан­ным кон­цом. Точ­но зна­ем: раз го­су­дар­ство ко­го-то об­ви­ни­ло, оно его по­са­дит. Вот что чу­до­вищ­но. Ни­ка­ко­го зна­че­ния не име­ет, что за че­ло­век, ка­ко­ва его ви­на, ка­ко­вы за­слу­ги. По­это­му у нас невоз­мож­но жан­ро­вое ки­но. Нет ни од­ной точ­ки опо­ры, что­бы сде­лать ге­роя и ан­ти­ге­роя. Что­бы сде­лать, услов­но го­во­ря, при­клю­чен­че­ский бо­е­вик, где бу­дет «хо­ро­ший» и «пло­хой». Лю­бой ге­рой — раз­мы­тое пят­но в неопре­де­лен­ном про­стран­стве. Ты не мо­жешь сде­лать хо­ро­ше­го мен­та, су­дью.

Ко­гда под­хо­дишь в Нью-Йор­ке к по­ли­цей­ско­му, зна­ешь, что он те­бе по­мо­жет, при­ез­жа­ешь в боль­ни­цу, мо­жет, не сра­зу — но по­мо­гут. Здесь, под­хо­дя к вра­чу, к по­ли­цей­ско­му, зна­ешь: мо­жет, по­мо­гут, а мо­жет, и нет. И это бу­дет пе­ре­ме­на уча­сти, хрен зна­ет ка­кая. Как по­ве­зет. По­мо­гут или нар­ко­ти­ки у те­бя най­дут. Вот та­кой пер­со­наж опи­сать так же слож­но, как опи­сать су­ма­сше­ствие — оно непред­ска­зу­е­мо. У него нет ло­ги­ки. Ка­кой тут жанр. Мы же са­ми пы­та­ем­ся жить вне нор­маль­ной че­ло­ве­че­ской ло­ги­ки.

Кадр из филь­ма «Арит­мия»

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.