Стре­ко­за и му­ра­вей

Carpe diem

Novaya Gazeta - - СВИДЕТЕЛЬСТВА - Алек­сандр ГЕНИС обо­зре­ва­тель «Но­вой» Нью-Йорк

Каж­дую осень но­вые мил­ли­о­ны школь­ни­ков от­кры­ва­ют учеб­ный год бас­ней, ко­то­рая мне ка­за­лась изу­вер­ской еще то­гда, ко­гда я ее впер­вые услы­шал. В па­ре Стре­ко­за– Му­ра­вей я бес­спор­но при­ни­мал сто­ро­ну пер­вой уже по­то­му, что вто­рой ка­зал­ся на­ду­тым, са­мо­влюб­лен­ным и бес­кры­лым на­се­ко­мым, не зна­ю­щим луч­шей до­ли и не за­слу­жи­ва­ю­щим ее.

Дру­гое де­ло — Стре­ко­за, ар­тист­ка, вир­ту­оз, бо­ге­ма, она — вро­де Хво­стен­ко, ко­то­ро­му бы­ло все рав­но, где проснуть­ся. Твор­че­ство — как для од­ной, так и для дру­го­го — бы­ло, ко­неч­но же, не тру­дом, а, как опре­де­лял Кант, чи­стой и сво­бод­ной эс­те­ти­че­ской иг­рой ху­до­же­ствен­ных сил. Оно да­ру­ет на­сла­жде­ние твор­цу и слу­ша­те­лю, ко­то­ро­го вос­хи­ща­ет стре­кот Стре­ко­зы, бе­ру­щей на ок­та­ву боль­ше, чем Има Су­мак. Му­ра­вью на это на­чхать, он счи­та­ет ис­кус­ство не тру­дом, а без­де­льем, гра­ни­ча­щим с раз­вра­том.

Я знаю, я ча­сто это слы­шал, еще ча­ще — недо­уме­вал:

— Ро­ди­на ему все да­ла, — от­чи­ты­вал ме­ня зем­ляк на фэйс­бу­ке, — а он сбе­жал на За­пад и книж­ки стро­чит — лишь бы не ра­бо­тать.

Пло­хо, что Му­ра­вей не де­лит­ся при­па­са­ми с ку­мой (ин­те­рес­но, как вы­гля­дят их крест­ные де­ти). Ху­же, что он ис­поль­зу­ет на­жи­тое доб­ро как ору­дие уни­что­же­ния путем «неока­за­ния по­мо­щи» (меж­ду про­чим, 125-я ста­тья оте­че­ствен­но­го Уго­лов­но­го ко­дек­са). Но боль­ше все­го ме­ня бе­сит его

Де­ше­вое вы­тес­ня­ет по­лез­ное. Вме­сто клуб­ни­ки про­да­ют ее круг­ло­го­дич­ный на­ряд­ный му­ляж. От по­ми­до­ров оста­лась ша­ро­вид­ность, от яб­лок — ру­мя­ность, от кот­лет — гам­бур­ге­ры

зло­рад­ство. Чув­ству­ет­ся, что Му­ра­вей ждал встре­чи со сво­ей жерт­вой це­лое ле­то, ко­гда, об­ли­ва­ясь по­том, ес­ли му­равьи по­те­ют, со­би­рал и та­щил при­па­сы, ни на ми­ну­ту не оста­нав­ли­ва­ясь, что­бы на­сла­дить­ся впрок жар­ким солн­цем и по­слу­шать стре­ко­зу. Ее ги­бель — на­гра­да за его му­ки.

И вот мгно­ве­ние ис­ти­ны, тор­же­ство вет­хо­за­вет­ной спра­вед­ли­во­сти, ли­шен­ной и те­ни но­во­за­вет­но­го ми­ло­сер­дия:

Ты всё пе­ла? Это де­ло:

Так пой­ди же, по­пля­ши!

В дет­стве, дой­дя до это­го ме­ста, я еще на­де­ял­ся, что, пре­по­дав су­ро­вый урок с по­мо­щью ядо­ви­то­го сар­каз­ма, Му­ра­вей сжа­лит­ся над Стре­ко­зой и при­гла­сит ее пе­ре­зи­мо­вать в му­ра­вей­ни­ке. Там, в без­ра­дост­ном тем­ном ла­би­рин­те за­то­ва­рен­но­го жи­ли­ща, она мог­ла бы скра­сить слад­ки­ми пес­ня­ми дол­гую тоск­ли­вую зи­му и на­учить Му­ра­вья лег­ко­му да­ру ис­кус­ства, ком­пен­си­ру­ю­ще­му угрю­мое усер­дие тру­да. Нет! Бас­ня за­кан­чи­ва­ет­ся каз­нью, и сколь­ко бы я ни пе­ре­во­ра­чи­вал стра­ни­цы, дру­го­го кон­ца не бы­ло ни в хре­сто­ма­тии, ни у Кры­ло­ва, ни в жиз­ни.

Но вот при­шел день и век, ко­гда му­ра­вью воз­да­лось за стре­ко­зи­ные сле­зы. Но­вый мир упразд­ня­ет не толь­ко то, что на­ко­пил Му­ра­вей, но и сам му­ра­вей­ник.

Обе мои ба­буш­ки уме­ли шить. Ря­зан­ская де­ла­ла это луч­ше ки­ев­ской. Ма­лень­ким я обо­жал рас­смат­ри­вать ее кол­лек­цию пу­го­виц. Ко­стя­ные, ме­тал­ли­че­ские, яр­кие пласт­мас­со­вые и до­ро­гие пер­ла­мут­ро­вые, они укра­ша­ли лю­бой на­ряд, из че­го бы она его ни сши­ла. Ба­буш­ка зна­ла на­зва­ния вся­ких ма­те­рий: бо­стон, ше­ви­от, по­плин, — и всех цве­тов ни­ток му­лине, ко­то­рые шли на вы­шив­ку роз и пе­ту­хов.

Этот умер­ший ма­тер­ча­тый рай се­го­дня ка­жет­ся мне та­ким же да­ле­ким, как фижмы фрей­лин и пе­ре­вязь муш­ке­те­ров. Ес­ли се­го­дня стать на лю­бом пе­ре­крест­ке пя­ти кон­ти­нен­тов, то де­вять из де­ся­ти встреч­ных бу­дут оде­ты в джин­сы. Не мо­да (од­на на всех?) и не удоб­ство (ра­бо­чие шта­ны?), а без­раз­ли­чие к раз­но­об­ра­зию вещ­но­го ми­ра за­ве­ло нас в ту­пик, от­ку­да ес­ли и от­кры­ва­ет­ся вид, то в ма­те­ри­аль­ную пу­сто­ту.

Оби­лие ве­щей, их де­ше­виз­на, быст­рая и по­сто­ян­ная сме­ня­е­мость от­ме­ни­ли смысл то­го на­коп­ле­ния, над ко­то­рым тру­дил­ся и ра­ди ко­то­ро­го жил Му­ра­вей. Мы ра­зу­чи­лись лю­бить неоду­шев­лен­ное.

— Для на­ших де­дов, — пи­сал Риль­ке, — был «дом», был «ко­ло­дец», зна­ко­мая им баш­ня, да про­сто их соб­ствен­ное паль­то. Все это бы­ло боль­шим, бес­ко­неч­но бо­лее близ­ким. И вот из Аме­ри­ки к нам втор­га­ют­ся пу­стые рав­но­душ­ные ве­щи, сур­ро­га­ты жиз­ни.

Жи­вя в этой са­мой Аме­ри­ке, я ви­жу, что ско­ро­теч­ность со­ю­за с ма­те­ри­аль­ной сре­дой оби­та­ния ме­ша­ет нам срас­тись с ве­щью. Ли­шен­ная ос­но­ва­тель­но­сти и дол­го­веч­но­сти, она вы­рож­да­ет­ся в ми­раж. Вме­сто гру­бой уни­каль­но­сти пред­ме­та нам до­ста­ет­ся лишь его обоб­щен­ная пла­то­нов­ская идея: «столь­ность» вме­сто сто­ла, на ко­то­рый нель­зя ни­че­го по­ста­вить, по­то­му что он и сам на но­гах не сто­ит. Что­бы ото­мстить нам за без­раз­ли­чие, ве­щи из­бав­ля­ют­ся от сво­е­го пред­на­зна­че­ния. Те­перь они ча­сто лишь при­тво­ря­ют­ся со­бой. У ме­ня есть што­пор, пре­вра­тив­ший­ся в спи­цу по­сле встре­чи с проб­кой, без­опас­ный нож, ко­то­рым нель­зя по­ре­зать­ся, ре­зин­ка для тру­сов, не за­слу­жи­ва­ю­щая ни ма­лей­ше­го до­ве­рия. По­сте­пен­но та­ких ве­щей ста­но­вит­ся все боль­ше. Как фаль­ши­вые день­ги, они вы­гля­дят еще луч­ше на­сто­я­щих и сто­ят мень­ше. Де­ше­вое вы­тес­ня­ет по­лез­ное. Вме­сто клуб­ни­ки про­да­ют ее круг­ло­го­дич­ный на­ряд­ный му­ляж, ко­то­рый ни­ко­гда не пор­тит­ся — нече­му. От по­ми­до­ров оста­лась ша­ро­вид­ность, от яб­лок — ру­мя­ность, от кот­лет — гам­бур­ге­ры.

Бес­по­лез­ная вещь бро­са­ет нам фи­ло­соф­ский вы­зов. Ее при­сут­ствие неоспо­ри­мо, но все же мни­мо. Оста­ет­ся ли вещь со­бою, ко­гда она те­ря­ет свою един­ствен­ную функ­цию?

С дру­гой сто­ро­ны, вещь без на­зна­че­ния вы­рас­та­ет в ста­ту­се. За­ме­няя про­стую роль вы­со­ким пре­сти­жем, она пе­ре­во­пло­ща­ет­ся в сим­вол: кор­тик ад­ми­ра­ла, ма­сте­рок ма­со­на, шап­ку Мо­но­ма­ха, та­поч­ки по­кой­ни­ка. Ад­ми­ра­лы ред­ко де­рут­ся са­ми, ма­со­ны, кро­ме коз­ней, ни­че­го не стро­ят, Мо­но­ма­ха не гре­ет шап­ка, и по­кой­ни­ку хо­дить осо­бо неку­да. Бес­по­лез­ность — ре­ванш ма­те­рии над ду­хом. Толь­ко ре­лик­вии мо­гут не ра­бо­тать. Об­ла­дая фор­мой, но не со­дер­жа­ни­ем, они пред­став­ля­ют осо­бый класс ве­щей, ли­шен­ных ес­ли не це­ны, то смыс­ла.

Окру­жен­ные ве­ща­ми, на ко­то­рые нель­зя опе­реть­ся (в том чис­ле и бук­валь­но), мы под­го­то­ви­ли и соб­ствен­ный пе­ре­ход по ту сто­ро­ну ма­те­ри­аль­но­сти. Мы уже при­вык­ли, что все важ­ное про­ис­хо­дит в сфе­ре неося­за­е­мо­го. Осво­ив эфир, мы стре­мим­ся рас­тво­рить соб­ствен­ную ве­ще­ствен­ность в вир­ту­аль­ном про­стран­стве, от­кры­ва­ю­щем­ся за каж­дым мо­ни­то­ром. Се­те­во­му по­ко­ле­нию ор­га­ни­ка ка­жет­ся гряз­ной, вещь — тру­пом, те­ло — лиш­ним.

Мы жи­вем в ис­че­за­ю­щем ми­ре: кто-то мок­рой тряп­кой сти­ра­ет пред­ме­ты и по­ня­тия. Ку­да-то уже де­лись жен­ские ком­би­на­ции, паль­то на ва­те, дол­го­игра­ю­щие пла­стин­ки. Ис­че­за­ют бу­маж­ные кни­ги, пе­чат­ные га­зе­ты, глян­це­вые жур­на­лы. Ис­че­за­ет осмыс­лен­ное про­стран­ство, без­раз­мер­ное вре­мя, да­же сто­ро­ны све­та (где Во­сточ­ная Ев­ро­па?). И зи­ма, сюр­приз для Му­ра­вья, уже на­хо­дит­ся на гра­ни ис­чез­но­ве­ния.

Так, ан­ге­ли­че­ски неве­со­мая жизнь ин­тер­не­та об­ди­ра­ет су­щее до мен­таль­ных кон­струк­ций. Мир ста­но­вит­ся мыс­лью о ми­ре или — да­же — вы­мыс­лом о нем. Про­па­дая в нем, вещь остав­ля­ет по­сле се­бя при­зрак. У каж­до­го из нас есть му­ра­вей­ник бес­по­лез­но­го, в ко­то­ром ко­пят­ся некро­ти­че­ские яв­ле­ния уми­ра­ю­щей ре­аль­но­сти. Ибо преж­де, чем окон­ча­тель­но рас­та­ять, вещь пе­ре­жи­ва­ет по­след­ний ре­нес­санс.

Ко­гда про­во­дишь це­лый день в вир­ту­аль­ном про­стран­стве, то и ба­наль­ный пред­мет об­ре­та­ет ан­ти­квар­ную цен­ность. Так мы учим­ся це­нить за­уряд­ное. Не от­да­вая се­бе от­че­та, мы уже тос­ку­ем по преж­не­му ми­ру твер­дых тел, по гру­бой убе­ди­тель­но­сти ма­те­ри­аль­но­го, спо­соб­но­го вер­нуть нас из зыб­кой элек­трон­ной жиз­ни к упря­мой тя­же­сти ве­щей.

Преж­де чем рас­тво­рить­ся в неви­ди­мом, она воз­вра­ща­ет се­бе гор­дое имя утва­ри. Той древ­ней утва­ри, что, по сло­ву Ман­дель­шта­ма, оче­ло­ве­чи­ва­ет «окру­жа­ю­щий мир, со­гре­вая его тон­чай­шим те­ле­о­ло­ги­че­ским теп­лом».

Не­дав­но я по­нял, что для сча­стья мне ну­жен на­деж­ный ин­тер­нет, хо­ро­ший ве­ло­си­пед и ни­ко­гда не при­го­ра­ю­щая ба­буш­ки­на ско­во­род­ка. Ду­маю, что­бы пе­ре­зи­мо­вать, это­го бы хва­ти­ло и Стре­ко­зе.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.