Це­на ор­газ­ма

Со­ро­кин: язык советского под­со­зна­ния

Novaya Gazeta - - РУСФОНД. ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ - Алек­сандр ГЕНИС

Лю­бовь, а тем па­че секс, в кни­ге Со­ро­ки­на «Трид­ца­тая лю­бовь Ма­ри­ны» про­ис­хо­дит не в по­сте­ли, а в язы­ке.

Этот па­ра­докс не сра­зу за­ме­тен, по­то­му что ро­ман по­сто­ян­но эво­лю­ци­о­ни­ру­ет, ме­няя сти­ле­вую и жан­ро­вую при­ро­ду и при­спо­саб­ли­ва­ясь к ней. Спер­ва ав­тор вы­да­ет свою кни­гу за «со­вет­ский Де­ка­ме­рон». Сход­ство усу­губ­ля­ет то об­сто­я­тель­ство, что, как и у Бок­кач­чо, это — пир во вре­мя чу­мы, ко­то­рую Ма­рине, ге­ро­ине ро­ма­на, за­ме­ня­ет со­вет­ская власть. «Она нена­ви­де­ла го­су­дар­ство, про­пи­тан­ное кро­вью и ло­жью, рас­пол­за­ю­ще­е­ся ра­ко­вой опу­хо­лью на неж­но­го­лу­бом те­ле Зем­ли».

Де­лая пла­кат­ное за­яв­ле­ние, ав­тор от­кры­ва­ет при­зва­ние сво­ей ге­ро­и­ни. Ма­ри­на у Со­ро­ки­на, как Джу­лия в кни­ге Ору­эл­ла «1984», мстит идео­ло­гии тем, что раз­мы­ва­ет то­та­ли­тар­ный мо­но­лит, най­дя уяз­ви­мую щель в его устрой­стве. Соб­ствен­но, имен­но по­это­му Со­ро­кин и сде­лал ее ге­ро­и­ней, а ро­ман — «жен­ским».

— Жен­щи­на в со­вет­ской ячей­ке бы­ла са­мым де­идео­ло­ги­зи­ро­ван­ным зве­ном, — объ­яс­ня­ет свой вы­бор ав­тор, — она на­хо­ди­лась под дей­стви­ем двух вза­и­мо­уни­что­жа­е­мых сил: при­ро­ды, иду­щей че­рез ва­ги­ну, и идео­ло­гии, ко­то­рой пы­та­лись на­пол­нять го­ло­ву. Эти си­лы не мог­ли най­ти кон­сен­сус: ли­бо на­до за­ши­вать ва­ги­ну, ли­бо от­ре­зать го­ло­ву.

Мир Ма­ри­ны пре­дель­но сек­су­а­ли­зи­ро­ван и мак­си­маль­но ци­ни­чен. Прин­ци­пи­аль­ная блуд­ни­ца, она спит и с дис­си­ден­та­ми и с парт­ра­бот­ни­ка­ми. Яв­но от­ли­чая од­них от дру­гих, она и те­ми и дру­ги­ми поль­зу­ет­ся не по на­зна­че­нию. Для нее секс — сред­ство об­ме­на сво­е­го те­ла на чу­жие ду­хов­ные и ма­те­ри­аль­ные бла­га. От од­них Ма­ри­на по­лу­ча­ет вдох­но­вен­но ис­пол­нен­ный нок­тюрн Шо­пе­на, от дру­гих — бо­га­тый про­дук­то­вый за­каз из спец­рас­пре­де­ли­те­ля. Лю­бов­ни­ки да­ют ей все, кро­ме удо­вле­тво­ре­ния.

Дру­гое де­ло — жен­щи­ны. Что­бы под­черк­нуть раз­ни­цу, Со­ро­кин на­чи­на­ет ро­ман по­дроб­ным опи­са­ни­ем двух по­ло­вых ак­тов. В пер­вом Ма­ри­на вы­сту­па­ет бес­страст­ным на­блю­да­те­лем, не участ­ни­цей сек­су­аль­ной эс­ка­па­ды, а хо­ро­шо на­ла­жен­ным ин­стру­мен­том муж­ской по­хо­ти. До­тош­но за­до­ку­мен­ти­ро­ван­ный ход со­и­тия по­ка­зан ее гла­за­ми и рас­ска­зан ана­ли­ти­че­ским язы­ком, ли­шен­ным вся­кой пре­тен­зии на эмо­ции, что под­чер­ки­ва­ет ко­да яко­бы лю­бов­но­го сви­да­ния. «Ма­ри­на ле­жа­ла, при­жав­шись к его мер­но взды­ма­ю­щей­ся гру­ди, гля­дя, как вя­нет на мра­мор­ном жи­во­те тем­но­крас­ный цве­ток».

Со­че­та­ние жи­во­го «цвет­ка» с «мра­мор­ным» те­лом под­чер­ки­ва­ет фальшь про­ис­шед­ше­го: для Ма­ри­ны это бы­ло со­во­куп­ле­ни­ем с вре­мен­но ожив­шей ста­ту­ей.

Есте­ствен­но, что та­кая бли­зость не де­ла­ет парт­не­ров бли­же. Пост­ко­и­таль­ный раз­го­вор ве­дет­ся на непо­нят­ном для Ма­ри­ны фран­цуз­ском язы­ке. Неспо­соб­ная раз­де­лить на­сла­жде­ние лю­бов­ни­ка, она не мо­жет по­нять и его слов. Ему, впро­чем, те­перь не о чем с ней го­во­рить, а, как бы­ло из­вест­но еще Али­се в Стране чу­дес, «ко­гда не зна­ешь, что го­во­рить, го­во­ри по-фран­цуз­ски». У лю­би­мо­го (по­до­зре­ваю) ав­то­ра Со­ро­ки­на Ль­ва Тол­сто­го Пьер Бе­з­ухов объ­яс­ня­ет­ся со сво­ей бу­ду­щей же­ной и лож­ной лю­бо­вью Элен на фран­цуз­ском, а с на­сто­я­щей, На­та­шей, — по-рус­ски.

Имен­но в этой ча­сти книга при­бли­жа­ет­ся к пор­но­гра­фии, но лишь по­то­му, что ав­тор при­бе­га­ет к сво­е­му лю­би­мо­му при­е­му — сплош­но­му по­вест­во­ва­нию. Урав­ни­вая в пра­вах за­прет­ные де­та­ли со все­ми осталь­ны­ми, Со­ро­кин не вы­де­ля­ет, а пря­чет в обы­ден­ном эро­ти­че­скую со­став­ля­ю­щую сво­ей про­зы. От­ка­зав­шись как-ли­бо цен­зу­ри­ро­вать текст, Со­ро­кин ве­дет по­вест­во­ва­ние еди­ным нераз­рыв­ным по­то­ком, втя­ги­ва­ю­щим в се­бя все без ис­клю­че­ния по­пут­ные об­сто­я­тель­ства. Ни од­но су­ще­стви­тель­ное не оста­ет­ся без уточ­ня­ю­ще­го опре­де­ле­ния: «жел­тый ку­бин­ский са­хар в крас­но­дар­ском чае». (Все по­дроб­но­сти до­сто­вер­ны и узна­ва­е­мы, осо­бен­но для чи­та­те­лей мо­е­го воз­рас­та: мы с Ма­ри­ной — ро­вес­ни­ки.) Ка­та­ло­ги­зи­руя бес­ко­неч­ные при­ме­ты вре­ме­ни, ав­тор со­зда­ет мас­си­ро­ван­ную ил­лю­зию под­лин­но­сти. Но на са­мом де­ле это — на­бор эти­ке­ток, тер­пе­ли­во до на­зой­ли­во­сти пе­ре­чис­ля­ю­щих штам­пы двух по­ко­ле­ний. Ес­ли отец Ма­ри­ны чи­та­ет Хе­мин­гу­эя, то она — Са­шу Соколова.

Тща­тель­но вы­пи­сан­ная «жиз­не­по­доб­ная» сло­вес­ная ткань (услов­но го­во­ря, про­за Гла­ди­ли­на) пред­став­ля­ет ну­ле­вой — ба­зис­ный — слой в ре­че­вой кон­струк­ции ро­ма­на. От­сю­да книга, ози­ра­ясь и огля­ды­ва­ясь, от­хо­дит в иные по­вест­во­ва­тель­ные сфе­ры, каж­дая из ко­то­рых пе­ре­хва­ты­ва­ет сю­жет и под­ни­ма­ет гра­дус рас­ска­за.

Как толь­ко Ма­ри­на на­хо­дит лес­бий­скую лю­бовь, в текст всту­па­ет дру­гой язык. Кли­ни­че­ский стиль по­ло­вых опи­са­ний по­сте­пен­но, в рит­ме стра­сти, сме­ня­ет­ся все бо­лее взвол­но­ван­ным пись­мом. При этом опи­са­ния все еще скру­пу­лез­ны. Не­ви­ди­мый сви­де­тель, рас­сказ­чик под­гля­ды­ва­ет и под­слу­ши­ва­ет, от­ме­чая каж­дую по­дроб­ность сце­ны со­вра­ще­ния Ма­ри­ны: «Лов­кие ру­ки сня­ли с нее пла­тье и тру­си­ки, по­том с элек­три­че­ским трес­ком со­дра­лась Ма­ри­ни­на во­до­лаз­ка, при­глу­шен­но зык­ну­ла мол­ния брюк…»

Но тут же все эти хва­ста­ю­щи­е­ся точ­но­стью де­та­ли — «элек­три­че­ский треск» и «зык­нув­шая мол­ния» — усту­па­ют ро­ман­ти­че­ско­му сти­лю, ко­то­рый пе­ре­во­дит на­ту­ра­ли­сти­че­ские опи­са­ния плот­ской люб­ви в ту­ман­ные и воз­вы­шен­ные ме­та­фо­ры, ис­под­воль при­во­дя­щие чи­та­те­ля к сво­е­му ис­точ­ни­ку — де­ви­чьим днев­ни­кам. Пе­ре­ход от ме­ха­ни­ки сек­са к ри­то­ри­ке люб­ви про­те­ка­ет па­рал­лель­но ак­ту и укла­ды­ва­ет­ся в аб­зац.

Для муж­чин Ма­ри­на — по­слуш­ный ро­бот сек­са, для жен­щин — ама­зон­ка од­но­по­лой стра­сти. Пе­ре­чень ее пер­вых 29 по­бед, ка­за­лось бы, дол­жен убе­дить нас в том, что Ма­ри­на с на­сла­жде­ни­ем осво­и­лась со сво­ей ро­лью. Но днев­ник лес­бий­ско­го эро­са — лишь путь к без­дне.

Мир Ма­ри­ны пре­дель­но сек­су­а­ли­зи­ро­ван и мак­си­маль­но ци­ни­чен. Прин­ци­пи­аль­ная блуд­ни­ца, она спит и с дис­си­ден­та­ми и с парт­ра­бот­ни­ка­ми

Па­де­ние в про­пасть де­ла­ет на­гляд­ным цен­траль­ный и по­во­рот­ный эпи­зод кни­ги, от­кры­ва­ю­щий ее за­клю­чи­тель­ную часть. Без нее не­воз­мож­но оце­нить за­мы­сел ро­ма­на. Толь­ко в кон­тек­сте це­ло­го об­на­жа­ет­ся ис­кус­ная ар­хи­тек­то­ни­ка опу­са. Посколь­ку книга вы­стро­е­на стро­го сим­мет­рич­но, то без ее вто­рой по­ло­ви­ны аб­со­лют­но непо­нят­на пер­вая.

Ров­но по­се­ре­дине тек­ста с ге­ро­и­ней про­ис­хо­дит ро­ко­вой пе­ре­во­рот, ведущий к про­зре­нию. Как все важ­ное в кни­ге, об этом рас­ска­зы­ва­ет один из Ма­ри­ни­ных снов, ко­то­рые иг­ра­ют роль арий в опе­ре: оста­нав­ли­вая дей­ствие, они объ­яс­ня­ют внут­рен­ний смысл про­ис­хо­дя­ще­го. В нис­по­слан­ном ей сно­вид­че­ском от­кро­ве­нии Ма­ри­на по­зна­ет всю глу­би­ну сво­е­го па­де­ния в пу­чи­ну по­ро­ка. Сра­зу за этим сле­ду­ет тра­ве­стия са­краль­но­го мо­ти­ва: три дня смер­тель­но­го пьян­ства и но­вая жизнь, на­чав­ша­я­ся с люб­ви к сек­ре­та­рю парт­ко­ма.

Сек­су­аль­ный акт с ним про­буж­да­ет в Ма­рине жен­щи­ну, а в ро­мане — ме­та­мор­фо­зу. Ге­ро­и­ня при­об­ре­та­ет сим­во­ли­че­ские чер­ты. Те­перь она оли­це­тво­ря­ет бер­дя­ев­ское «веч­но-ба­бье в рус­ской ду­ше». Ма­ри­на про­ве­ла свою по­роч­ную жизнь неопло­до­тво­рен­ной де­вой. И толь­ко твер­дая муж­ская си­ла го­су­дар­ства смог­ла в про­цес­се по­ло­во­го ак­та, при­няв­ше­го ме­та­фо­ри­че­ский ха­рак­тер, устра­нить дис­ба­ланс вла­сти и на­ро­да и уста­но­вить незыб­ле­мый по­ря­док. «Ма­ри­на изо­гну­лась, раз­ве­ла но­ги… вспух бе­лый ки­пя­щий холм, рас­пу­стил­ся жи­во­пис­ным взры­вом, ко­то­рый стре­ми­тель­но по­тя­нул­ся вверх, за­стыл во всей по­дроб­ной фор­ме Спас­ской баш­ни».

Со­во­куп­ле­ние с «Крем­лем» при­ве­ло Ма­ри­ну к ор­газ­му, сов­пав­ше­му со зву-

В це­ху про­ис­хо­дит суб­ли­ма­ция эро­ти­че­ской энер­гии в ме­ха­ни­че­скую. На сме­ну фрей­дист­ской ми­сте­рии по­ла при­хо­дит марк­сист­ская ми­сте­рия тру­да

чав­шим по ра­дио со­вет­ским гим­ном. Его сло­ва о «со­ю­зе, спло­тив­шем на­ро­ды» риф­му­ют­ся с пе­ре­жи­тым Ма­ри­ной и поз­во­ля­ют вник­нуть в со­кро­вен­ный смысл про­ис­шед­ше­го сли­я­ния. В ор­ги­а­сти­че­ском по­ры­ве бес­плод­ная до тех пор ге­ро­и­ня впер­вые со­еди­ни­лась со сво­им на­ро­дом.

Из­жив те­му по­ла, книга за­бы­ва­ет о сек­се и, по­слуш­но сле­дуя за сю­же­том, ме­ня­ет жанр: лю­бов­ный ро­ман ста­но­вит­ся про­из­вод­ствен­ным. Про­зрев­шая Ма­ри­на об­ре­та­ет выс­ший смысл су­ще­ство­ва­ния по ме­сту но­вой ра­бо­ты — на За­во­де Ма­ло­га­ба­рит­ных Ком­прес­со­ров («ЗМК», как со­кра­ща­ет Со­ро­кин, от­прав­ляя чи­та­те­ля к «Зам­ку» Каф­ки). Здесь, в це­ху, без от­ры­ва от про­из­вод­ства, про­ис­хо­дит та­ин­ствен­ная и ве­ли­че­ствен­ная суб­ли­ма­ция эро­ти­че­ской энер­гии в ме­ха­ни­че­скую. На сме­ну фрей­дист­ской ми­сте­рии по­ла при­хо­дит марк­сист­ская ми­сте­рия тру­да. «Ма­ри­на лю­бо­ва­лась пляс­кой от­сла­и­ва­ю­щей­ся струж­ки. Из­ви­ва­ясь и кру­тясь, струж­ка па­да­ла на ши­ро­кую лен­ту, ко­то­рая мед­лен­но полз­ла и сва­ли­ва­ла ее в про­стор­ный ящик».

Влив­шись в тру­до­вую мас­су, Ма­ри­на ока­за­лась са­кра­мен­таль­ным ста­лин­ским «вин­ти­ком». Те­перь ее мож­но счи­тать функ­ци­о­наль­ной ча­стью сла­жен­но­го кол­лек­ти­ва. Стре­мясь от него не от­ли­чать­ся, Ма­ри­на пе­ре­вы­пол­ня­ет план и бе­рет об­ще­ствен­ные на­груз­ки. Те­ряя вслед за ин­ди­ви­ду­аль­но­стью по­ло­вые при­зна­ки, Ма­ри­на по­гло­ща­ет­ся кол­лек­тив­ным те­лом, сни­ма­ю­щим все раз­ли­чия и спо­соб­ным изъ­яс­нять­ся лишь на­бо­ром обез­ли­чен­ных кли­ше. «Утро дей­стви­тель­но необык­но­вен­ное, бла­го­да­ря чи­сто­му без­об­лач­но­му небу и теп­лой без­вет­рен­ной по­го­де».

Поль­зу­ясь язы­ком ар­мей­ской мно­го­ти­раж­ки («в ме­ню был борщ и ка­ло­рий­ное вто­рое блю­до»), ро­ман быст­ро пре­вра­ща­ет­ся в диа­лог пар­тий­ной пе­ре­до­ви­цы с са­мой со­бой. Текст пе­ре­ста­ет быть чи­та­бель­ным. Ти­по­граф­ские ка­ра­ку­ли, вы­пол­няя де­ко­ра­тив­ную роль, за­ни­ма­ют ли­шен­ную да­же аб­за­цев стра­ни­цу, рас­цве­чен­ную по­лу­за­бы­ты­ми аб­бре­ви­а­ту­ра­ми: «ПНР, ГДР, СЕПГ».

Соб­ствен­но, это и есть язык кол­лек­тив­но­го те­ла, пе­ре­ва­рив­ше­го Ма­ри­ну. До­ве­дя по­вест­во­ва­ние до оче­вид­но­го вы­во­да, Со­ро­кин длит иг­ру, по­кры­вая ли­сты пар­тий­ной глос­со­ла­ли­ей. Не­вы­но­си­мый, не усту­па­ю­щий тер­пе­нию да­же до­тош­но­го чи­та­те­ля фи­нал необ­хо­дим ро­ма­ну из со­об­ра­же­ний не се­ман­ти­ки, а ди­зай­на. Бес­смыс­лен­ный ко­нец кни­ги урав­но­ве­ши­ва­ет «по мас­се» жиз­не­по­доб­ное на­ча­ло. И то и дру­гое — текст, оди­на­ко­во неспо­соб­ный, как вся­кий текст, за­хва­тить дей­стви­тель­ность и пред­ста­вить ее.

— Сло­вам не боль­но, — как бы по­вто­ря­ет Со­ро­кин, за­кан­чи­вая кни­гу, по­свя­щен­ную при­клю­че­ни­ям язы­ка на­ка­нуне па­де­ния то­та­ли­тар­но­го ре­жи­ма. Впро­чем, это уже не име­ет от­но­ше­ния к ге­ро­ине. Ее трид­ца­тая лю­бовь, лю­бовь к на­ро­ду, ока­за­лась са­мой успеш­ной: Ма­ри­на рас­тво­ри­лась в лю­би­мом без сле­да.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.