Эта жизнь Как об­ма­ны­ва­ет

«Три сест­ры» вес­ны 2018 го­да

Novaya Gazeta - - КУЛЬТУРНЫЙ СЛОЙ/ПРЕМЬЕРА - Ма­ри­на ТОКАРЕВА, обо­зре­ва­тель «Но­вой»

Ро­вес­ни­ки че­хов­ских. Мо­ло­дые. Искря­ще­е­ся ожи­да­ние вре­ме­ни «на по­ро­ге» про­ли­ва­ет­ся в зал Сту­дии те­ат­раль­но­го ис­кус­ства. Спек­такль, за­ду­ман­ный ху­до­же­ствен­ным ру­ко­во­ди­те­лем СТИ, что­бы вы­ве­сти к зри­те­лю но­вое по­ко­ле­ние же­но­ва­чей, еще один опыт от­но­ше­ний Чехова с на­шим ве­ком.

БОРОВСКИЙ. Ни­кто из ху­дож­ни­ков спек­так­ля, на­сколь­ко знаю, не стро­ил на сцене ело­вую ал­лею, о ко­то­рой речь в пье­се. Как и Вла­ди­мир Дмит­ри­ев в ле­ген­дар­ной мха­тов­ской по­ста­нов­ке 1940 го­да, Алек­сандр Боровский ис­поль­зу­ет бе­ре­зы. Толь­ко у Дмит­ри­е­ва бы­ла воль­гот­ная ро­ща, а Боровский вы­нес на аван­сце­ну го­ри­зон­таль­ный ряд тес­но сто­я­щих бе­ре­зо­вых ство­лов. Их об­ни­ма­ют, че­рез них про­тис­ки­ва­ют­ся, сре­ди них пет­ля­ют — об­раз за­блу­див­шей­ся в «трех (на са­мом де­ле трид­ца­ти трех) бе­ре­зах» жиз­ни. Су­ще­ство­ва­ния тес­но­го, со­мкну­то­го. Строй ство­лов — шир­ма, за­сло­ня­ю­щая ре­аль­ность. Там, за ни­ми, в глу­бине, празд­ну­ют день рож­де­ния, сме­ют­ся, чо­ка­ют­ся, шу­тят. По­том ждут ря­же­ных, спа­са­ют­ся от по­жа­ра. Со­ле­ный каж­дую рюм­ку, на­ли­тую се­бе из гра­фин­чи­ка, за­ню­хи­ва­ет бе­ре­стой; Ту­зен­бах, ко­то­ро­му хо­чет­ся об­нять Ири­ну, об­ни­ма­ет вме­сто это­го строй­ный ствол; к ство­лам бу­дет при­сло­нять­ся Вер­ши­нин, ед­ва сдер­жи­ва­ясь на пу­ти к Ма­ше; меж ство­лов груз­но ося­дет на­земь Че­бу­ты­кин, чер­но и вне­зап­но на­пив­ший­ся в ночь по­жа­ра. Их без­за­щит­ная бе­ре­ста си­я­ет в тем­но­те за­ла, но это та са­мая ро­ща, сквозь ко­то­рую не про­драть­ся в Моск­ву, в дру­гую участь.

ЖЕНОВАЧ пом­нит, что Че­хов счи­тал свои пье­сы ко­ме­ди­я­ми, и дра­ма­ти­че­скую ко­ме­дию ста­вит — смеш­ную и пе­чаль­ную, где неле­пость пе­ре­хо­дит в дра­му, ве­ле­ре­чи­вость в пош­лость, где ни­ко­гда не до­стичь рая. В «Трех сест­рах» кто толь­ко не на­ру­шал все воз­мож­ные та­бу — от Фран­ца Кастор­фа до Ан­дрея Жол­да­ка: на сцене за­ни­ма­лись сек­сом, на­си­ло­ва­ли, би­ли. Спек­такль Же­но­ва­ча ни­че­го не на­ру­ша­ет, он строит че­хов­ский мир. Ре­жис­сер вво­дит в спек­такль зву­ко­вую сре­ду куп­рин­ско­го «По­един­ка»: слыш­ны звуки пол­ко­вых уче­ний: стро­е­вые ко­ман­ды, во­ен­ный ор­кестр — при­сут­ствие пол­ка раз­ме­ча­ет по­все­днев­ность до­ма и го­ро­да.

Ма­ша вы­хо­дит пер­вой, упи­ра­ет­ся лбом в бе­ре­зо­вый ствол, за ней Ири­на — ве­се­ло ест пи­ро­жок, по­том Оль­га с бо­ка­лом: «Отец умер, год про­шел, твое ли­цо си­я­ет» — зна­ко­мые ре­пли­ки воз­ни­ка­ют неспеш­но, в све­те утра. И по­ка мрач­но сви­стит Ма­ша, а Оль­га по­ка­чи­ва­ет шам­пан­ское в бо­ка­ле, воз­ни­ка­ет вол­шеб­ное ощу­ще­ние че­хов­ской сти­хии — его стран­ной поэзии, слов­но бы не впря­мую свя­зан­ной с про­сты­ми на­ча­ла­ми жиз­ни. Но мно­гое, по­чти все в этом спек­так­ле по­том свя­жет­ся имен­но с ни­ми, про­сты­ми и бес­по­щад­ны­ми на­ча­ла­ми жиз­ни.

В ти­хом рит­ме про­ло­га яс­но слыш­ны фра­за стар­шей «буд­то я уже со­ста­ри­лась», вы­зы­ва­ю­ще безыс­ход­ный свист сред­ней и пыл­кая неле­пость млад­шей: «ра­бо­тать! быть ра­бо­чим, пас­ту­хом, ма­ши­ни­стом».

АН­ДРЕЙ. Сест­ры зо­вут его на три го­ло­са. Брат яв­ля­ет­ся нехо­тя: на но­гах ва­лен­ки — зяб­нут но­ги, в ру­ках сты­нет скрип­ка, ви­ди­мо сты­нет ду­ша. За ин­стру­мент дер­жит­ся как за спа­са­тель­ный круг. Ар­тист Да­ни­ил Обу­хов на­де­ля­ет сво­е­го ти­хо­го ге­роя, слов­но за­ра­нее скон­фу­жен­но­го всем хо­дом жиз­ни, соб­ствен­ным мяг­ким оба­я­ни­ем. И вдруг имен­но че­рез него внят­но вы­стра­и­ва­ет­ся мор­фо­ло­гия рус­ско­го неудачника. Вско­ре, по­чти сра­зу за лю­бов­ным объ­яс­не­ни­ем, при­ту­лив­шись к ство­лу, Ан­дрей ска­жет важ­ней­шее: «Как ме­ня­ет­ся, как об­ма­ны­ва­ет эта жизнь». Сек­ре­тарь зем­ской упра­вы, ко­то­ро­го по служ­бе про­дви­га­ет лю­бов­ник же­ны, он вдруг на­шел в ку­че хла­ма ста­рые лек­ции, и ока­за­лось: ему все еще снит­ся, что он зна­ме­ни­тый уче­ный, ко­то­рым гор­дит­ся рус­ская зем­ля. А он чу­жой и оди­но­кий.

Здесь все та­кие. «Снит­ся» в этом спек­так­ле клю­че­вой гла­гол. Не раз по­вто­рит Че­бу­ты­кин (Сер­гей Ка­ча­нов): «Это все те­бе толь­ко снит­ся». Снит­ся сча­стье, труд во бла­го, Москва. А явь — ко­ман­ды с пла­ца, инер­ция и оце­пе­не­ние. Же­на бу­дет что-то го­во­рить Ан­дрею, а ему все — дру­гая ком­на­та для Бо­би­ка, про­сто­ква­ша на ужин, и чтоб ря­же­ные не при­хо­ди­ли — лю­тая, лю­тая тос­ка. Ве­ду­щая эмо­ция спек­так­ля — раз­ла­мы­ва­ю­щая безыс­ход­но­стью тос­ка, смяг­чен­ная мо­ло­дой пре­ле­стью дей­ству­ю­щих лиц.

Уди­ви­тель­на эта пье­са про лич­ную ка­та­стро­фу каж­до­го пер­со­на­жа, сре­ди ко­то­рых, за ма­лым ис­клю­че­ни­ем, пло­хих лю­дей нет.

ИРИ­НА (Ели­за­ве­та Конда­ко­ва) неза­мет­но вы­трет по­це­луй, ко­то­рым ее на­гра­дит Кулы­гин, вы­вер­нет­ся из-под ру­ки Ту­зен­ба­ха как раз в миг, ко­гда он су­лит ей «длин­ный, длин­ный ряд дней, пол­ных мо­ей люб­ви к вам». И не за­ме­тит, как пошло зву­чат ее сло­ва про «труд без поэзии», про «ду­шу как по­за­бы­тый ро­яль». И ни­че­го не по­чув­ству­ет, ко­гда ба­рон пе­ред смер­тью по­про­сит: «Ска­жи мне что-ни­будь!» Так го­во­рит и так про­сит сва­рить ему ко­фе, что ка­жет­ся: ес­ли б до­га­да­лась, ес­ли б ска­за­ла — остал­ся б жить.

МА­ША (Да­рья Му­ре­ева) рез­кая, раз­дра­жи­тель­ная, бу­дет сме­ять­ся пья­ным, на гра­ни вуль­гар­но­сти сме­хом в на­ча­ле ро­ма­на с Вер­ши­ни­ным, зло огры­зать­ся на се­стер, ве­се­ло уво­дить офи­це­ров на ули­цу, раз ря­же­ные не при­шли. Ее бес­ко­неч­ное «У Лу­ко­мо­рья дуб зе­ле­ный, зла­тая цепь» свя­за­но с нею са­мой — это на ней цепь. Сест­ры пе­ре­гля­нут­ся, ко­гда она объ­явит «я оста­юсь!». И «Лу­ко­мо­рье» ста­нет ко­дом люб­ви: она нач­нет, Вер­ши­нин под­хва­тит. И бу­дет бить­ся, выть как кли­ку­ша, ко­гда у нее от­ни­мут Вер­ши­ни­на, рвать­ся из рук сест­ры и му­жа.

ОЛЬ­ГА (Ма­рия Ко­ры­то­ва) об­ли­ком при­над­ле­жит Се­реб­ря­но­му ве­ку, изящ­на, стро­га. В ней пе­чать дво­рян­ской по­ро­ды, неукос­ни­тель­ность дол­га — и то­же тос­ка — по люб­ви, по жиз­ни, «как у всех».

ВЕР­ШИ­НИН (Дмит­рий Ли­пин­ский) ни ра­зу не сни­мет во­ен­ной фу­раж­ки. Быв­ший «влюб­лен­ный май­ор» ве­дет се­бя так, слов­но влюб­лен все­гда: чуть слиш­ком ра­дост­но, каж­дую ми­ну­ту слег­ка неумест­но. В нем столь­ко бод­рой го­тов­но­сти к «фи­ло­соф­ство­ва­нию», что его яв­ле­ние при­во­дит се­стер в лег­кую ото­ропь. Все вы­зы­ва­ет неле­пую ра­дость — и то, что се­стер он пом­нит «ма­лень­ки­ми де­воч­ка­ми», и бе­ре­зы, и ре­ка. И вот уже свой че­ло­век в до­ме, хо­чет чаю, с утра го­ло­ден. Го­лод его ося­за­ем — в том, как тя­нет­ся к Ма­ше, как льнет к ство­лу, за ко­то­рым она пря­чет­ся, как ри­нет­ся за нею со сло­ва­ми «Жаль, что мо­ло­дость про­шла!». А в фи­на­ле ми­мо­хо­дом сбро­сит на пле­чи Оль­ги за­бо­ты о сво­ей оста­ю­щей­ся се­мье. И то­же бу­дет рвать­ся — на плац, к пол­ку.

ТУ­ЗЕН­БАХ (Ни­ки­та Иса­чен­ков) здесь тон­кий, под­лин­ный. Дра­ма­ти­че­ски непо­нят­но, от­че­го к та­ко­му у Ири­ны нет чув­ства. Мо­жет быть, по­это­му он и бро­сит вы­зов Со­ле­но­му, ис­ку­шая судь­бу. А СО­ЛЕ­НЫЙ (Алек­сандр Мед­ве­дев) и вправ­ду про­ти­вен — дер­га­ное тор­же­ству­ю­щее ни­что­же­ство.

КУЛЫ­ГИН (Лев Кот­кин) ве­ле­ре­чив, все вре­мя лу­чит­ся ка­рьер­ной гор­до­стью: «про­гул­ка пе­да­го­гов, ве­чер про­ве­дем у ди­рек­то­ра». Его глав­ная ман­тра «я до­во­лен» то­же сно­вид­че­ская.

НАТАША (Екатерина Ко­пы­ло­ва), как и по­ла­га­ет­ся, от­тал­ки­ва­ю­щая. Сце­на объ­яс­не­ния с Ан­дре­ем по­чти все­гда вы­гля­дит нелов­кой слу­чай­но­стью, призна­ние сры­ва­ет­ся вне­зап­но. Здесь — про­ду­ман­ная ло­вуш­ка: Наташа бе­жит от сто­ла, при­тво­ря­ясь оби­жен­ной. Ее фаль­ши­вые ры­да­ния ре­жут ухо всем, толь­ко не Ан­дрею — он за­хва­чен чу­дом люб­ви. И вот она, слов­но бы нехо­тя, под­хо­дит, слов­но бы нелов­ко при­стра­и­ва­ет ру­ки на спине, за­ки­ды­ва­ет на шею, при­ме­ря­ясь, как об­хва­тить на­все­гда… Ко­гда он про­из­но­сит это ча­е­мое «будь­те мо­ей же­ной», гла­за Наташи ши­ро­ко рас­кры­ва­ют­ся — са­ма не ве­рит, что так лег­ко уда­лось! И Ан­дрею в гу­бы впи­ва­ет­ся уже так, что Фе­до­тик (Дмит­рий Мат­ве­ев), ока­зав­ший­ся ря­дом, рас­те­рян­но кри­чит: «по­здрав­ляю!»

О чем эти «Три сест­ры»? О том, как об­ма­ны­ва­ет че­ло­ве­ка жизнь, про­вин­ци­аль­ная, глу­хая, за­тя­ги­ва­ю­щая пош­ло­стью. О том, что мы сним­ся са­мим се­бе, и нам толь­ко ка­жет­ся, что жи­вем. И от­че­го все так — да­же и Че­хов не да­ет от­ве­та.

Спек­такль идет в двух рит­мах: неспеш­ная вяз­кость пер­во­го ак­та и сле­пя­щая стре­ми­тель­ность вто­ро­го.

Во вто­ром дей­ствии ство­лы уй­дут вбок, в сто­ро­ну, от­кро­ет­ся чер­ная глу­би­на, в ко­то­рой сло­же­ны че­мо­да­ны, ко­роб­ки, уз­лы. Сест­ры в чер­ном вста­нут у од­но­го из окон и бу­дут неот­рыв­но гля­деть в него: ухо­дит полк, ме­ня­ет­ся жизнь — сей­час, пря­мо на гла­зах, необ­ра­ти­мо. Три фи­гу­ры, оза­рен­ные све­том, окру­жен­ные пол­ко­вой музыкой с ули­цы, — са­мый кра­си­вый миг спек­так­ля.

Стран­но лег­ко, по­чти ве­се­ло про­зву­чит из уст Родэ и Фе­до­ти­ка мо­тив веч­ной раз­лу­ки: ни­ко­гда, ни­ко­гда не уви­дим­ся, все ми­но­ва­ло. И от­шат­нет­ся Оль­га при ве­сти о смер­ти ба­ро­на, и возь­мет­ся ру­кой за гор­ло Ма­ша, и, оле­де­нев, скре­стит ру­ки на гру­ди Ири­на. И за­виб­ри­ру­ет в воз­ду­хе, по­вис­нет фра­за о том, что на­до жить.

Сколь­ко раз ста­ви­ли «Трех се­стер» в Рос­сии и ми­ре — не счесть, и ко­гда Сер­гей Женовач осе­нью, на от­кры­тии сезона объ­явил пла­ны, по за­лу СТИ про­ше­ле­стел тяж­кий вздох: уста­ла пье­са, уста­ли мы, смот­ря­щие из за­ла на сце­ну. Но мастер ока­зал­ся прав: курс недав­них вы­пуск­ни­ков, це­ли­ком за­ня­тый в спек­так­ле, про­си­ял здесь ров­ным и чи­стым све­том.

Вер­ши­нин (Д. Ли­пин­ский) и Ма­ша (Д. Му­ре­ева)

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.