Боль­шой принц ма­лень­кий дат­ский

Novaya Gazeta - - МИР ЛЮДЕЙ - Екатерина ГЛИКМАН*, «Но­вая»

Ес­ли бы ге­рой Эк­зю­пе­ри вы­рос и жил сей­час, то он бы де­лал это так. Он бы про­сы­пал­ся на мяг­кой бе­лой пе­рине и ле­жал бы с от­кры­ты­ми гла­за­ми, слу­шая птиц. По­том он пря­мо в та­поч­ках и ха­ла­те шел бы в га­раж, что­бы про­ве­рить по­ка­за­те­ли элек­тро­счет­чи­ка, и ра­до­вал­ся бы как ре­бе­нок, об­на­ру­жив, что за ис­тек­шие сут­ки про­из­вел энер­гии боль­ше, чем по­тра­тил. И, до­воль­ный, воз­вра­щал­ся бы на кух­ню ва­рить ко­фе.

Он бы от­кры­вал шкаф­чик и брал бы с пол­ки круж­ку, и на этой пол­ке ров­ны­ми ря­да­ми сто­я­ли бы толь­ко круж­ки это­го цве­та и это­го раз­ме­ра, а на дру­гой пол­ке — оди­на­ко­вые круж­ки дру­го­го цве­та и раз­ме­ра. Все бы­ло бы иде­аль­но в его ми­ре. Все бы­ло бы в по­ряд­ке.

Он бы по­пи­вал утрен­ний ко­фе, за­едал бы его бу­тер­бро­дом и ти­хо­неч­ко улы­бал­ся, гля­дя в ок­но на свой сад. Там бы, ко­неч­но, рос­ли цве­ты и еще клуб­ни­ка. И он бы пред­вку­шал, как со­всем ско­ро она по­спе­ет, он со­бе­рет ее, сва­рит ва­ре­нье, разо­льет его по за­ра­нее при­го­тов­лен­ным оди­на­ко­вым ба­ноч­кам, при­кле­ит на них эти­кет­ки и на­пи­шет: «Это клуб­нич­ное ва­ре­нье сде­лал Йенс в 2018 го­ду».

Под­кре­пив­шись, он бы на­во­дил в сво­ем жи­ли­ще по­ря­док. Вы­ти­рал бы пыль с мно­го­чис­лен­ных по­лок с книж­ка­ми, ко­то­рые все-все про­чел, да­же ше­сти­том­ник вос­по­ми­на­ний Чер­чил­ля — весь. Под­стри­гал бы жи­вую огра­ду сво­е­го са­да. На­ко­нец, на­ве­щал бы в га­ра­же свою кол­лек­цию из ше­сти мо­то­цик­лов, за­дер­жи­ва­ясь у по­след­не­го при­об­ре­те­ния — кра­сав­ца MV Agusta F4 2000 го­да вы­пус­ка.

А по­том он бы са­дил­ся в свой кро­шеч­ный двух­мест­ный ав­то­мо­биль­чик и ехал ку­да-то по де­лам, вдаль от сво­е­го до­ми­ка с клуб­нич­ным са­дом, ехал бы, а справа и сле­ва от него тя­ну­лись бы по­ля кро­шеч­ных, по ко­ле­но ро­стом, рож­де­ствен­ских ёло­чек.

Так бы он и по­жи­вал, наш Йенс Аль­струп, боль­шой ма­лень­кий принц дат­ский. И бы­ло бы все пре­крас­но в Дат­ском ко­ро­лев­стве. А ка­ко­во на Пла­не­те? Узнать это ему б по­мог ве­ло­си­пед.

Это бы­ло бы, в об­щем, немно­го по­дет­ски, хо­тя он та­кой ве­ли­кан: он бы за­хо­тел по­ста­вить ре­корд, вы­брал бы на Пла­не­те са­мую длин­ную стра­ну, по­ки­нул бы свое уют­ное ма­лень­кое ко­ро­лев­ство и при­ле­тел бы со сво­им ве­ло­си­пе­дом в Ма­га­дан. Вот так: пер­вый раз в Рос­сию — и сра­зу на Ко­лы­му. Смот­рел бы он на нее в ил­лю­ми­на­тор и не уви­дел бы во­об­ще ни­ка­ких до­рог, ни­ка­ких де­ре­вень — толь­ко чер­ные го­ры до го­ри­зон­та. И да­же усо­мнил­ся бы, что это та же Пла­не­та. Но что де­лать — сел бы и на­чал кру­тить пе­да­ли.

И тут же въе­хал бы в ко­лю­чую про­во­ло­ку. И узнал бы, что та­кое — эта Ко­лы­ма. И ужас­нул­ся бы: как же так по­лу­чи­лось, что в его род­ном ко­ро­лев­стве ис­то­рию ГУЛАГа по­чти не зна­ют.

С боль­ши­ми при­клю­че­ни­я­ми, про­ко­лов 17 ка­мер, по­ме­няв 12 шин и три ко­ле­са, он все же про­ехал бы вдоль эту са­мую круп­ную стра­ну на на­шей Пла­не­те и по­пал бы в Кни­гу ре­кор­дов Гин­нес­са. И всту­пил бы в Дат­ский клуб пу­те­ше­ствен­ни­ков. И всю остав­шу­ю­ся жизнь мог бы рас­ска­зы­вать про это бай­ки. Но на то он и ге­рой Эк­зю­пе­ри — он бы вер­нул­ся на Ко­лы­му.

Он стал бы за­пи­сы­вать сви­де­тель­ства еще жи­вых быв­ших за­клю­чен­ных, про­шед­ших че­рез ла­ге­ря. И быв­ших охран­ни­ков — че­го до него ни­кто бы еще не де­лал. Он ра­бо­тал бы в мест­ных ар­хи­вах (это бы­ло бы, ко­неч­но, в 90-е, не поз­же). Он фо­то­гра­фи­ро­вал бы еще со­хра­нив­ши­е­ся ла­гер­ные по­строй­ки. Он ез­дил бы на Ко­лы­му зи­мой — что­бы по­нять, ка­ко­во им там бы­ло.

«Си­дел бы в сво­ем иде­аль­ном ми­ре, ва­рил бы ва­ре­нье… За­чем те­бе это?» — спра­ши­ва­ли бы его на­пра­во и на­ле­во. И он бы тер­пе­ли­во объ­яс­нял лю­дям, что иде­аль­ный мир не со­хра­нить, ес­ли не за­ни­мать­ся ГУЛАГом, ес­ли не знать о нем ни­че­го, уве­рял бы, что все свя­за­но, что он дол­жен рас­ска­зать, что ви­дел и слы­шал, тем, кто хо­чет слы­шать и ви­деть. И он хра­нил бы в сво­ем пре­крас­ном дат­ском до­ми­ке ку­сок ко­лю­чей ко­лым­ской про­во­ло­ки и жен­ский бо­ти­нок из страш­но­го ла­ге­ря Бу­ту­гы­чаг.

По­сле это­го он бы за­бо­лел. По­то­му что да­же ге­рои Эк­зю­пе­ри на на­шей Пла­не­те бо­ле­ют.

Он бы дол­го бо­лел. Он бы де­лал это спо­кой­но и ти­хо. Мы бы да­же не узна­ли, что он бо­ле­ет. Про­сто по­ду­ма­ли бы, что он уле­тел на ка­кую-ни­будь дру­гую пла­не­ту на це­лых де­сять лет. Это бы­ло бы так в его ду­хе!

Вы­здо­ро­вев, он бы опять вер­нул­ся на на­шу Пла­не­ту. И об­на­ру­жил бы здесь но­вую вой­ну. То­гда он бы сде­лал две ве­щи. Пер­вое — он бы ис­пол­нил свою дет­скую меч­ту.

Для это­го он бы по­ехал в Гер­ма­нию и ку­пил би­лет на вос­со­здан­ный де­сять лет на­зад на­сто­я­щий цеп­пе­лин. И хо­тя сам по­лет длил­ся бы все­го пол­ча­са, но наш принц был бы аб­со­лют­но счаст­лив. А при фра­зе «Ува­жа­е­мые пас­са­жи­ры, будь­те осто­рож­ны: от­кры­вая ок­на, не по­те­ряй­те шля­пы» он бы по-дет­ски за­хо­хо­тал — так непри­выч­но бы­ло бы здесь все по срав­не­нию с по­ле­та­ми на са­мо­ле­те. И он, ко­неч­но же, вы­су­нул­ся бы в ок­но и, бал­дея от мяг­ких и плав­ных дви­же­ний ди­ри­жаб­ля и пред­став­ляя се­бя ле­жа­щим на ги­гант­ской по­душ­ке, гля­дел бы вниз на Аль­пы и Бо­ден­ское озе­ро.

А по­том он бы сде­лал вто­рое — ку­пил бы кас­ку, за­щи­ща­ю­щую от оскол­ков, ку­пил бы бро­не­жи­лет, сел бы на свой са­мый вне­до­рож­ный мо­то­цикл и ми­мо бес­ко­неч­ных ря­дов под­рас­та­ю­щих к гря­ду­ще­му Рож­де­ству зе­ле­ных ёло­чек от­пра­вил­ся бы в путь. На Укра­и­ну. На ли­нию фрон­та. «За­чем?» — спро­си­ли бы его опять. «Что­бы сво­и­ми гла­за­ми уви­деть все и по­том рас­ска­зать. Что­бы те, кто хо­чет знать прав­ду, смог­ли узнать ее», — от­ве­тил бы он.

Он да­же ор­га­ни­зо­вал бы в Ко­пен­га­гене пар­ла­мент­ские слу­ша­ния по Укра­ине и был бы там глав­ным спи­ке­ром. Он рас­ска­зал бы им о войне. По­ка­зал бы свои фо­то­гра­фии: раз­ру­шен­ные до­ма, об­стре­лян­ные ма­ши­ны, сре­зан­ные оскол­ка­ми де­ре­вья. Но вот фо­то­гра­фию, на ко­то­рой один бо­ец пря­мо по­сре­ди вой­ны де­ла­ет пред­ло­же­ние его пе­ре­вод­чи­це, и она со­гла­ша­ет­ся, он бы им не по­ка­зал — из де­ли­кат­но­сти, на­вер­ное.

Ко­неч­но, он был бы оди­нок, наш принц.

Нет, у него, бе­з­услов­но, бы­ли бы чу­дес­ные дру­зья, все та­кие же, как он, вы­со­кие и доб­ро­душ­ные. Один бы об­ме­ни­вал­ся с ним кол­лек­ци­он­ны­ми мо­де­ля­ми ре­тро­ав­то­мо­би­лей (это во­все не иг­руш­ки, хо­тя со сто­ро­ны так вы­гля­дят, нет, это очень се­рьез­ные ве­щи). Дру­гой по­ил бы его ча­ем из ста­рин­но­го фа­миль­но­го фар­фо­ра и бе­се­до­вал бы с ним об ис­то­рии, по­ли­ти­ке и ли­те­ра­ту­ре.

У него бы­ла бы род­ня, слав­ные улыб­чи­вые лю­ди. Они бы из­ред­ка при­ез­жа­ли к нему из со­сед­не­го, то­же неболь­шо­го, ко­ро­лев­ства на вос­крес­ный обед. И то­гда бы он сте­лил на­ряд­ную ма­ли­но­вую ска­терть и жа­рил бы се­лед­ку (так уж у них тут при­ня­то). А на де­серт уго­щал бы их клуб­нич­ным мо­ро­же­ным, ко­то­рое сде­лал сам — у него для это­го имел­ся бы специальный аг­ре­гат.

Но он все рав­но был бы оди­нок. А ина­че смог бы он стать ге­ро­ем Эк­зю­пе­ри? Это оди­но­че­ство не тя­го­ти­ло бы его. Ведь он лю­бил бы на­шу Пла­не­ту так, как у нас лю­бить про­сто не хва­та­ет сил. Но в од­ном ста­ром аль­бо­ме он бы хра­нил фо­то­гра­фию кра­си­вой де­вуш­ки, ко­то­рая трид­цать лет на­зад вы­шла за дру­го­го. И знал бы об этой фо­то­гра­фии лишь он один.

И он бы дру­жил с «Но­вой га­зе­той». По­то­му что на­ша га­зе­та, хоть и окру­же­на дру­зья­ми и род­ствен­ни­ка­ми, то­же оди­но­ка, и он это по­ни­мал бы луч­ше всех.

Спа­си­бо те­бе, ми­лый принц, за то, что несешь свое де­жур­ство по на­шей Пла­не­те.

Он вы­брал бы на Пла­не­те са­мую длин­ную стра­ну и при­ле­тел бы со сво­им ве­ло­си­пе­дом в Ма­га­дан. Пер­вый раз в Рос­сию — и сра­зу на Ко­лы­му

Принц дат­ский Йенс

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.