От каж­до­го по осо­бо­сти. Алек­сандрин­ский те­атр по­ка­зал «Оп­ти­ми­сти­че­скую тра­ге­дию» по-но­во­му

В АЛЕК­САНДРИН­СКОМ ТЕ­АТ­РЕ С ПРЕМЬЕРЫ НО­ВОЙ ВЕРСИИ «ОПТИМИСТИЧЕСКОЙ ТРАГЕДИИ» СТАРТОВАЛ ВСЕРОССИЙСКИЙ МАРАФОН ТЕАТРАЛЬНЫХ ПРИНОШЕНИЙ К СТОЛЕТИЮ ОК­ТЯБРЬ­СКОЙ РЕ­ВО­ЛЮ­ЦИИ

Ogonyok - - В НОМЕРЕ - Ан­дрей Ар­хан­гель­ский, Санкт-Пе­тер­бург

«Оп­ти­ми­сти­че­ская тра­ге­дия» Все­во­ло­да Виш­нев­ско­го — од­на из тех ве­щей, ко­то­рые, что на­зы­ва­ет­ся, во­шли в кровь со­вет­ско­го че­ло­ве­ка. Хре­сто­ма­тий­ной ста­ла и тов­сто­но­гов­ская по­ста­нов­ка в Алек­сандрин­ке в 1955 го­ду. Се­го­дняш­няя «Оп­ти­ми­сти­че­ская тра­ге­дия. Про­щаль­ный бал» в по­ста­нов­ке Вик­то­ра Ры­жа­ко­ва — еще один под­ход к из­вест­но­му про­из­ве­де­нию. Обра­ща­ясь к пье­се Виш­нев­ско­го, Ры­жа­ков силь­но рис­ко­вал: он по­ни­мал, что вещь мо­жет по­лу­чить­ся, толь­ко ес­ли дви­гать­ся «на­пе­ре­кор» ори­ги­на­лу или, вы­ра­жа­ясь по-мор­ско­му, на абор­даж. Не укло­нять­ся от вы­зо­ва — от тек­ста, от ав­то­ра,— а встре­тить их с от­кры­тым за­бра­лом. Не за­иг­ры­вать, но и не пре­зи­рать, со­хра­нив фа­бу­лу. В об­щем, за­да­ча мно­го­тон­кая, ес­ли мож­но так вы­ра­зить­ся, тут нуж­на бы­ла ка­кая-то уни­вер­саль­ная идея, ко­то­рая со­еди­ня­ла бы несо­еди­ни­мое.

…У пи­са­те­ля Авер­чен­ко есть рас­сказ «Фо­кус ве­ли­ко­го ки­но»: бе­ло­эми­грант во­об­ра­жа­ет, как жизнь, по­доб­но ки­но­плен­ке, мож­но бы­ло бы от­кру­тить на­зад. «Кру­ти, Мить­ка, кру­ти!» — кри­чит он во­об­ра­жа­е­мо­му ме­ха­ни­ку. И вот уже боль­ше­вист­ские де­кре­ты, как ше­лу­ха, об­ле­та­ют со стен… Ле­нин и Троц­кий с ком­па­ни­ей вы­шли, пя­тясь, из особ­ня­ка Кше­син­ской, по­еха­ли за­дом на­пе­ред на вок­зал… Быст­ро про­мельк­ну­ла Февраль­ская ре­во­лю­ция, за­тем ми­ро­вая вой­на; пу­ли вы­ле­та­ют из тел ле­жа­щих лю­дей и вле­та­ют об­рат­но в ство­лы пу­ле­ме­тов... Кру­ти, Мить­ка, кру­ти!

Как из­вест­но, глав­ный сю­жет «Трагедии» — на­зна­чен­ная в анар­хист­ский от­ряд ко­мис­сар­ша по­сте­пен­но пре­вра­ща­ет анар­хи­че­ский мат­рос­ский улей в строй­ную со­вет­скую мас­су, в пер­вый мор­ской полк. «Оп­ти­ми­сти­че­ская тра­ге­дия» по­ни­ма­лась как борь­ба ра­цио со сти­хи­ей, с ха­о­сом; ком­му­низм то­гда еще рас­смат­ри­ва­ли бук­валь­но как ма­те­ма­ти­че­скую фор­му­лу, при­ме­не­ние ко­то­рой га­ран­ти­ру­ет всю­ду при­мер­но один и тот же ре­зуль­тат. Ры­жа­ков при­ме­ня­ет к спек­так­лю тот же ме­тод «от­мот­ки на­зад», он слов­но кру­тит руч­ку ис­то­рии в об­рат­ном на­прав­ле­нии, про­ти­во­по­лож­ном пье­се Виш­нев­ско­го: сби­тую в еди­ный ку­лак мат­рос­скую мас­су он рас­сы­па­ет об­рат­но на че­ло­ве­че­ские ку­соч­ки. И предо­став­ля­ет каж­до­му сло­во. Ка­за­лось бы, такому ра­ди­каль­но­му экс­пе­ри­мен­ту дол­жен был бы со­про­тив­лять­ся в первую оче­редь сам ма­те­ри­ал пье­сы. Но в этом-то глав­ный парадокс: ко­гда пье­са пи­са­лась и пе­ре­пи­сы­ва­лась (1933–1934 го­ды), это бы­ла ско­рее мя­теж­ная, про­ти­во­ре­чи­вая и да­же в чем-то бо­лез­нен­ная вещь, ка­но­ни­че­ской она ста­ла мно­го поз­же.

Как та­кая пье­са мог­ла не про­сто вый­ти в СССР, но и стать па­мят­ни­ком?.. Вслу­ша­ем­ся в диа­ло­ги мо­ря­ков у Виш­нев­ско­го. Они зву­чат бук­валь­но про­ро­че­ски. Ну хо­тя бы сло­ва мат­ро­са Алек­сея (Ти­хон Жиз­нев­ский), ко­то­рый го­во­рит Ко­мис­са­ру: «На этой-то штуч­ке (част­ная соб­ствен­ность, ”мое“.— «О») вы и спо­ткне­тесь», так оно в ито­ге и слу­чи­лось, как мы зна­ем. Или вот офи­це­ры, ко­то­рые бегут из немец­ко­го пле­на и ко­то­рых рас­стре­ли­ва­ют свои же: ре­во­лю­ция «со­би­ра­лась по­бе­дить на­си­лие, но са­ма па­ла его жерт­вой». А вот ко­ман­дир пол­ка, из быв­ших офи­це­ров: «Вы ни­чем не от­ли­ча­е­тесь от дру­гих ре­жи­мов, вы хо­ти­те ре­шать за че­ло­ве­ка, че­го ему хо­теть и ду­мать». Эти мо­но­ло­ги зву­чат убий­ствен­но и для со­вет­ской вла­сти, и для Ко­мис­са­ра. По­ра­зи­тель­но, что это все про­из­но­си­лось с со­вет­ской сце­ны: «Созна­тель­ной каш­кой нас кор­мишь, ко­мис­сар?»

Ре­жис­сер слов­но бы воз­вра­ща­ет этим мат­ро­сам, со­бран­ным в еди­ную мас­су, их от­дель­ные го­ло­са. И вдруг: каж­дый из них об­ре­та­ет соб­ствен­ную судь­бу, жиз­нен­ную по­зи­цию. То, что ко­мис­сар­ша со­би­ра­ла с та­ким тру­дом, рас­сы­па­ет­ся об­рат­но на от­дель­ные лич­но­сти: обы­ва­тель, мо­нар­хист, со­ци­а­лист, русский ин­тел­ли­гент или про­сто мат­рос, ко­то­рый хо­чет по­нять, «что та­кое хо­ро­шо». И вдруг по­ни­ма­ешь, что эти лю­ди уди­ви­тель­но на­по­ми­на­ют нас се­го­дняш­них — каж­до­го со сво­и­ми убеж­де­ни­я­ми, ве­рой, со сво­им осо­бым лек­си­ко­ном и пред­став­ле­ни­я­ми о хо­ро­шем; кто за ком­му­ни­стов, кто за ли­бе­ра­лов (и это сло­во есть в пье­се!), кто за «по­ря­док», кто за ца­ря, кто про­тив.

Но ре­жис­сер идет даль­ше и де­кон­стру­и­ру­ет уже ис­то­рию са­мой ко­мис­сар­ши! Что мы о ней зна­ем? Ра­бо­та­ла с сол­да­та­ми, аги­ти­ро­ва­ла, об­ра­зо­ван­ная, ци­ти­ру­ет Гу­ми­ле­ва… Но кем она бы­ла рань­ше? В мо­но­ло­ге ко­мис­сар­ши в спек­так­ле вдруг зву­чит что-то зна­ко­мое. Ну да. Мо­но­лог Ли­зы Хохла­ко­вой из «Бра­тьев Ка­ра­ма­зо­вых» — стра­да­ю­щая па­ра­ли­чом ног че­тыр­на­дца­ти­лет­няя де­воч­ка, дочь по­ме­щи­цы: «Ах, я хо­чу бес­по­ряд­ка. Я всё хо­чу за­жечь дом. Я во­об­ра­жаю, как это я по­дой­ду и за­жгу по­ти­хонь­ку, непре­мен­но что­бы по­ти­хонь­ку. Они-то ту­шат, а он-то го­рит. А я знаю, да мол­чу», вот от­ку­да, по Ры­жа­ко­ву, вы­шла ко­мис­сар­ша, вот ку­да при­вел до­сто­ев­скую Ли­зу про­тест про­тив зла. Но и это не вся ее ли­те­ра­тур­ная ро­до­слов­ная. Ко­мис­сар (Ан­на Бли­но­ва) на­по­ми­на­ет… од­ну из че­хов­ских трех се­стер. Эти энер­гич­ные диа­ло­ги о бу­ду­щем… А от ро­ман­тиз­ма до ре­во­лю­ции, как мы зна­ем,— один шаг.

Матро­сы об­ре­та­ют го­лос бук­валь­но бла­го­да­ря му­зы­каль­ным но­ме­рам, ко­то­рые встав­ле­ны в пье­су, каж­дый из них при­ду­ман с юмо­ром, на­при­мер рэп-диа­лог меж­ду анар­хи­стом и марк­си­стом, по­став­лен­ный по­доб­но батт­лу меж­ду Гной­ным и Ок­си­ми­ро­ном. По­лу­ча­ет­ся, что у каж­до­го из мат­ро­сов до сби­тия в «мас­су» был ка­кой-то свой, до­стой­ный вни­ма­ния мир. И еще ду­ма­ешь: ес­ли бы ко­мис­сар­ша не вы­жи­га­ла ка­ле­ным же­ле­зом раз­но­мыс­лие, то, мо­жет быть, и уда­лось бы убе­речь Рос­сию от боль­шой кро­ви, по­то­му что всем сто­ро­нам то­гда при­шлось бы меж­ду со­бой до­го­ва­ри­вать­ся. Спек­такль мно­го­пла­но­вый, мно­го­слой­ный, там мно­го ци­тат и от­сы­лок, раз­га­ды­вать их — от­дель­ное удо­воль­ствие (здесь и Блок, и Вер­тин­ский, и Воз­не­сен­ский, и Ма­ка­ре­вич,

Эти лю­ди уди­ви­тель­но на­по­ми­на­ют нас се­го­дняш­них — каж­до­го со сво­и­ми убеж­де­ни­я­ми, ве­рой, со сво­им осо­бым лек­си­ко­ном и пред­став­ле­ни­я­ми о хо­ро­шем

и Ма­я­ков­ский, и Окуд­жа­ва). Несколь­ко пре­тен­ци­оз­ны, прав­да, в этом кон­тек­сте тек­сты груп­пы «Ле­нин­град», 5’nizza, Led Zeppelin, Pink Floyd, Queen…

Спек­такль не вы­но­сит при­го­во­ра, он, так ска­зать, всех про­ща­ет. То есть, ес­ли сло­во «при­ми­ре­ние» тут и умест­но, то, по Ры­жа­ко­ву, эта фор­му­ла при­ми­ре­ния долж­на вы­гля­деть так: каж­до­му вер­нуть хо­тя бы пра­во быть услы­шан­ным — пусть и по­сле смер­ти, пусть и по­сле кра­ха всех ил­лю­зий.

На сцене Алек­сандрин­ки — ре­во­лю­ци­он­ный кон­церт по пье­се Виш­нев­ско­го

В про­стран­ство пье­сы вры­ва­ют­ся картины бу­ду­ще­го, на­при­мер в ви­де тан­цу­ю­щих «со­вет­ских школь­ниц»

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.