Дно и то же. Вик­тор Еро­фе­ев от­ме­тил 70-ле­тие сказ­кой для взрос­лых

Ogonyok - - В НОМЕРЕ - Ан­дрей Ар­хан­гель­ский

ВИКТОРУ ЕРОФЕЕВУ — 70. К ЮБИ­ЛЕЮ МЫ ЖДА­ЛИ ОТ ПИ­СА­ТЕ­ЛЯ МАСШТАБНЫХ РАЗМЫШЛЕНИЙ О СУДЬБАХ РОС­СИИ, НО ОН В ОЧЕ­РЕД­НОЙ РАЗ НАРУШИЛ ЗА­КО­НЫ ЖАНРА И НА­ПИ­САЛ СКАЗКУ ДЛЯ ВЗРОС­ЛЫХ. ОБОЗРЕВАТЕЛЬ «ОГОНЬКА» УПЛЫЛ ВМЕ­СТЕ С ПИСАТЕЛЕМ НА СА­МОЕ ДНО — ГДЕ И ПРО­ИС­ХО­ДИТ ДЕЙ­СТВИЕ НО­ВО­ГО РОМАНА «РОЗОВАЯ МЫШЬ»

Вик­тор Еро­фе­ев при­над­ле­жит к чис­лу пи­са­те­лей, ко­то­рые вы­сво­бо­ди­ли те­ло и язык рус­ской ли­те­ра­ту­ры с по­мо­щью пост­мо­дер­нист­ских прак­тик. Та­кую при­вив­ку — пред­по­ла­га­ю­щую кри­ти­че­ский взгляд на че­ло­ве­че­скую при­ро­ду — мно­гие ев­ро­пей­ские ли­те­ра­ту­ры про­шли рань­ше нас. В Рос­сии это слу­чи­лось окон­ча­тель­но толь­ко в 1990-е го­ды, но для чи­та­те­ля этот опыт так и не стал мас­со­вым.

Русский чи­та­тель до сих пор жи­вет в пред­став­ле­нии, что «че­ло­век хо­рош, об­сто­я­тель­ства пло­хи», а ли­те­ра­ту­ра и культура в це­лом долж­ны «учить доб­ру», ины­ми сло­ва­ми, го­во­рить не о пло­хом, а о хо­ро­шем,— и все у нас на­ла­дит­ся. Сам Еро­фе­ев в ин­тер­вью «Огоньку» еще в кон­це 1990-х ил­лю­стри­ро­вал эту уто­пи­че­скую фор­му­лу: утром сле­до­ва­тель НКВД вы­би­вал по­ка­за­ния, а ве­че­ром мог про­ли­вать сле­зы уми­ле­ния над ро­ма­ном До­сто­ев­ско­го. И луч­ший ран­ний рас­сказ Еро­фе­е­ва — «По­пу­гай­чик» — о том, ка­ким сен­ти­мен­таль­ным, чув­стви­тель­ным и об­раз­но мыс­ля­щим мо­жет быть па­лач, не ис­пы­ты­вая ни­ка­ко­го дис­со­нан­са. Один из па­ра­док­сов че­ло­ве­че­ской при­ро­ды со­сто­ит в том, что че­ло­век спо­со­бен по­лу­чать удо­воль­ствие от на­си­лия над дру­ги­ми. Это ключ к по­ни­ма­нию трагедии ХХ ве­ка, он объ­яс­ня­ет сверх­на­си­лие то­та­ли­тар­ных ре­жи­мов. Увы, кри­ти­че­ское от­но­ше­ние к че­ло­ве­ку так и не ста­ло нор­мой в на­шей куль­ту­ре, и в этом смыс­ле Вик­тор Еро­фе­ев оста­ет­ся не про­чи­тан, а ес­ли и про­чи­тан, то не по­нят.

К сво­е­му 70-ле­тию он сде­лал еще один неожи­дан­ный шаг в сто­ро­ну и на­пи­сал сказку. Ра­бо­та над ро­ма­ном дли­лась три го­да — за это вре­мя мно­го че­го пу­га­ю­ще­го про­изо­шло в ми­ре и у нас. Еро­фе­ев, од­на­ко, на этот раз от­ка­зал­ся от обоб­ще­ний и по­уче­ний да­же в ма­лой сте­пе­ни и вы­брал в выс­шей сте­пе­ни иг­ро­вой, ма­те­ма­ти­че­ски про­зрач­ный сю­жет: «Али­са в стране чу­дес».

…Рус­скую Али­су зо­вут Ма­ру­ся Мен­де­ле­е­ва. Ее фа­ми­лия от­сы­ла­ет нас к ра­ци­о­наль­но­сти, упо­ря­до­чи­ва­нию, к системе. Ро­ди­те­лей де­воч­ки во вре­мя про­гул­ки на ях­те ута­щи­ло на Дно мест­ное Зло, у ко­то­ро­го мно­го имен: яв­ля­ет­ся в об­ра­зе то Ги­та­ри­ста, то Кра­ба, под­чи­нен­ные на­зы­ва­ют его так­же Трень-Брень. Ма­ру­ся не по го­дам ум­на и со­об­ра­зи­тель­на, к то­му же ее взрос­ле­ние сов­па­ло с из­вест­ным ан­тро­по­ло­ги­че­ским ка­зу­сом на­ше­го вре­ме­ни: се­год­ня ре­бе­нок в чем-то взрос­лее и опыт­нее ро­ди­те­лей; в га­д­же­тах он точ­но раз­би­ра­ет­ся луч­ше взрос­ло­го. Для это­го по­ко­ле­ния от­сут­ствие гра­ниц — нор­ма, эти де­ти по­лу­чи­ли ев­ро­пей­ский опыт жиз­ни на­равне с рус­ским, и оба этих опы­та в них об­ра­зу­ют но­вый син­тез. Это взгляд на Рос­сию с па­лу­бы ях­ты, ес­ли угод­но, но в этом нет со­ци­аль­но­го сно­биз­ма. Это пи­са­те­лю нуж­но для де­ла.

«Царь-дно» — под­за­го­ло­вок романа. Са­мо по се­бе сло­во бо­га­тое — мно­же­ство ас­со­ци­а­ций, от стан­ции Дно до из­вест­ной пье­сы Горь­ко­го. Об­раз сло­жил­ся, ве­ро­ят­но, от усто­яв­ше­го­ся се­те­во­го вы­ра­же­ния — «это дно, дна нет, дни­ще, со дна по­сту­ча­ли». Еро­фе­ев мак­си­маль­но рас­ши­ря­ет этот мем, на­пол­ня­ет его жизнью, точ­нее, ан­ти­жиз­нью. Мож­но пред­ста­вить так­же, что Дно — это ма­те­ри­а­ли­за­ция рус­ских стра­хов. Ко­го встре­ча­ет Ма­ру­ся на Дне?.. Кло­у­на, царь­ка, дву­гла­вую сви­нью, двух прин­цев, де­пу­та­та Го­с­ду­мы Юлю, ко­то­рая и на зем­ле и под зем­лей за­ни­ма­ет­ся од­ним и тем же — за­пре­ща­ет все. По­мощ­ни­ца и про­вод­ни­ца Ма­ру­си по Дну — розовая мышь, обыч­ная на пер­вый взгляд дет­ская иг­руш­ка, ко­то­рая, как вы­яс­ня­ет­ся, об­ла­да­ет сверх­спо­соб­но­стя­ми. Это всем впо­след­ствии очень при­го­дит­ся: на Дне за­ко­ны жиз­ни сме­ще­ны, вре­мя тут, на­при­мер, идет на­зад, от­че­го стра­на «уто­па­ет в веч­но­сти». Из­вест­ное в Рос­сии вы­ра­же­ние «мы не да­ем спра­вок», ко­то­рое яв­ля­ет­ся сим­во­лом рус­ско­го от­чуж­де­ния, тут так­же ма­те­ри­а­ли­зо­ва­но; на Дне есть це­лое ве­дом­ство, цель ко­то­ро­го имен­но — не да­вать спра­вок и во­об­ще ни­че­го не да­вать. Дно по­ра­жа­ет бес­прин­цип­но­стью сво­их прин­ци­пов — тут ни за что нельзя уце­пить­ся проч­но, вот за эту бес­си­стем­ность и цеп­ля­ют­ся, она тут и яв­ля­ет­ся един­ствен­ной ве­рой но­во­го За­зер­ка­лья. Жи­ву­щие здесь — это при­быв­шие с зем­ли, ины­ми сло­ва­ми, утоп­лен­ни­ки; но есть и жив­чи­ки, то есть те, кто тут вре­мен­но. Здеш­ние прин­цы, млад­ший и стар­ший, в свое вре­мя за­те­я­ли мо­дер­ни­за­цию Дна, ито­гом ко­то­рой ста­ло вве­де­ние услов­но­го вре­ме­ни. Но окон­ча­тель­но­го пе­ре­хо­да к ре­аль­но­му так и не слу­чи­лось: все­гда есть опа­се­ние: не по­ко­леб­лет ли это ос­но­вы, не по­до­рвет ли традиции здеш­ней ци­ви­ли­за­ции?

Дно, од­на­ко, не пред­став­ля­ет­ся пи­са­те­лю чем-то окон­ча­тель­но ужас­ным; там есть, ко­неч­но, от­дель­ные неис­пра­ви­мые квар­та­лы, но в це­лом… Де­воч­ка Ма­ру­ся, всту­пая в пе­ре­го­во­ры с Дном, ис­поль­зуя его сла­бо­сти, до­би­ва­ясь осво­бож­де­ния ро­ди­те­лей, де­ла­ет это не с боль­ше­вист­ской прин­ци­пи­аль­но­стью, не со зве­ри­ным прав­до­лю­би­ем, а как-то вот по воз­мож­но­сти мяг­ко, идя на ком­про­мис­сы.

Идею Еро­фе­е­ва мож­но трак­то­вать так: что­бы разо­брать­ся в рус­ском со­зна­нии, нуж­но вер­нуть­ся к са­мым ос­но­вам, на са­мое дно — к его ска­зоч­но­сти, ми­фо­ло­гич­но­сти, ко­то­рые, как счи­та­ет Еро­фе­ев, при­су­щи Рос­сии. Не от­ка­зы­вать­ся от него, а про­сто чуть-чуть кое-что до­кру­тить, под­пра­вить, до­ду­мать, при­вне­си ло­ги­ку, ка­кие-то по­ня­тия сма­зать, что­бы не скри­пе­ли. То есть в це­лом смяг­чить со­зна­ние, не на­ру­шив его ко­да, сде­лать чуть-чуть ком­форт­нее для жиз­ни. Не от­ка­зы­ва­ясь от непо­вто­ри­мо­сти, по­про­бо­вать эту ска­зоч­ность пе­ре­ко­ди­ро­вать, про­из­ве­сти ап­грейд. В ре­фор­ме ска­зоч­но­го со­зна­ния нуж­да­ет­ся и ин­тел­ли­ген­ция. В ро­мане есть сре­ди про­чих пер­со­наж, ко­то­рый на­зы­ва­ет­ся Клу­бок Слов. В пе­ре­вер­ну­том про­стран­стве, на Дне, все по­ня­тия бук­ва­ли­зи­ру­ют­ся: ес­ли ты на­вер­ху, на зем­ле, был гу­ма­ни­тар­ным де­я­те­лем, то на Дне от те­бя оста­ет­ся клу­бок на­го­во­рен­но­го или на­пи­сан­но­го — по­ра­жа­ю­щий об­раз бес­смыс­лен­но­сти. А еще есть эпи­зод, ко­гда Ма­ру­ся по­па­да­ет в Книж­ный лес, где ей на­встре­чу вы­ва­ли­ва­ет тол­па ска­зоч­ных ге­ро­ев — от Бу­ра­ти­но и Мюнх­гау­зе­на до кэр­рол­лов­ской Али­сы и Ма­лень­ко­го прин­ца, каж­дый из ко­то­рых де­кон­стру­и­ру­ет прин­ци­пы соб­ствен­ной сказ­ки. Тут Еро­фе­ев вы­сме­и­ва­ет «книж­ное зна­ние о жиз­ни»; зна­ния — хо­ро­шо, но сле­ду­ет все же со­блю­дать ба­ланс…

Это стран­ная по­пыт­ка сгла­дить веч­ные рус­ские во­про­сы. Не раз­ре­шить их, а имен­но смяг­чить, най­ти ком­про­мисс. Най­ти по воз­мож­но­сти некро­ва­вые, нера­ди­каль­ные ре­ше­ния. По­ра­зи­тель­но для рус­ской ли­те­ра­ту­ры с ее, с од­ной сто­ро­ны, все­знай­ством, а с дру­гой — ни­че­го-не-знай­ством. Вик­тор Еро­фе­ев — это в сво­ем ро­де «тре­тий путь». И зад­ним чис­лом ты по­ни­ма­ешь вдруг, что и весь Еро­фе­ев, на­чи­ная с 1990-х,— это по­пыт­ка най­ти ком­про­мисс меж­ду За­па­дом и Во­сто­ком, Ев­ро­пой и Ази­ей. По­ра­зи­тель­на тут имен­но мяг­кость, с ко­то­рой он это де­ла­ет, и нена­вяз­чи­вость.

Вик­тор Еро­фе­ев — это «тре­тий путь» рус­ской ли­те­ра­ту­ры. По­пыт­ка сгла­дить веч­ные рус­ские во­про­сы. Не раз­ре­шить, а имен­но смяг­чить, най­ти некро­ва­вые, нера­ди­каль­ные ре­ше­ния

Сам ро­ман стре­мит­ся как мож­но даль­ше уй­ти от мно­го­слов­но­сти: он по­чти весь со­сто­ит из диа­ло­гов, ум­ных и иро­нич­ных. Пер­вым ша­гом к осво­бож­де­нию со­зна­ния долж­но стать, по Ерофееву, из­бав­ле­ние от ли­це­ме­рия, недо­го­во­рок и умол­ча­ния в са­мых обы­ден­ных ве­щах. По­про­сту не врать друг дру­гу, на­зы­вать ве­щи сво­и­ми име­на­ми. Лю­бые та­бу толь­ко за­го­ня­ют раз­го­вор в се­рую зо­ну, то есть в об­ласть об­сцен­ной лек­си­ки. А ес­ли по­про­бо­вать по­го­во­рить о про­бле­мах, ни­че­го не скры­вая, на обыч­ном язы­ке? Для это­го и нужен ска­зоч­ный фор­мат — он да­ет воз­мож­ность рас­ска­зать о за­прет­ном в куль­ту­ре в иг­ро­вой фор­ме, как ни стран­но, имен­но язык сказ­ки и об­ла­да­ет для это­го необ­хо­ди­мой сво­бо­дой.

Это взрос­лая сказ­ка, но не злая. А ро­ман — при­зыв к взрос­ле­нию, к чест­но­сти — в язы­ке и в от­но­ше­ни­ях, при­зыв к мяг­ко­сти, к ком­про­мис­сам. От сверх­че­ло­веч­но­сти — к жиз­ни «нор­маль­но­го раз­ме­ра», то есть к ком­форт­но­му со­су­ще­ство­ва­нию. Без это­го от Дна не ото­рвать­ся…

Ро­ман Вик­то­ра Еро­фе­е­ва «Розовая мышь» вы­шел в из­да­тель­стве «Ри­пол клас­сик»

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.