«КА­КИХ ТОЛЬ­КО СЛО­ВЕ­ЧЕК НЕ ПРИ­КУ­КО­БИШЬ»

СА­ША СО­КО­ЛОВ ОТ­ВЕ­ЧА­ЕТ НА ВО­ПРО­СЫ СЕР­ГЕЯ ШАРГУНОВА О ЛЮБВИ — К ЛИТЕРАТУРЕ, РО­ДИНЕ И ПЛАВСРЕДСТВАМ

Ogonyok - - ПОСЛЕ ВСЕГО|СУДЬБА -

Ка­жет­ся, его кни­ги жи­вут и ды­шат по­ми­мо во­ли и со­зна­ния ав­то­ра. Их хо­чет­ся рит­мич­но чи­тать вслух или да­же мур­лы­кать и мы­чать, как при ком­по­зи­тор­ском взгля­де на но­ты. Глав­ный ге­рой сти­ли­ста и аван­гар­ди­ста Соколова — язык, ко­то­рый раз­ви­ва­ет­ся и из­ви­ва­ет­ся, как при­чуд­ли­вое дур­ман­ное бес­чин­ное рас­те­ние,— по сво­е­му хо­те­нию. Са­ми об­ра­зы и сло­ва тон­ко и слож­но спле­те­ны в та­ин­ствен­ный, но проч­ный сю­жет, од­но­вре­мен­но до­ступ­ный и усколь­за­ю­щий.

Автор трех ро­ма­нов — Са­ша Со­ко­лов за­мол­чал в про­зе в 1985-м, снис­кав про­зви­ще «рус­ско­го Сэ­лин­дже­ра», но от него по-преж­не­му ждут но­вую ли­те­ра­ту­ру. И бу­дут ждать, по­ка жив. Вся его литература — на­все­гда но­вая, по­то­му что необыч­ная, ни на чью не по­хо­жая. За­га­доч­ная, как за­кли­на­ния. Как мо­но­лог юро­ди­во­го, иг­ра­ю­ще­го со вре­ме­нем, на­кла­ды­вая лох­мо­тья детских вос­по­ми­на­ний на глу­бо­кие про­зре­ния гря­ду­ще­го.

С Со­ко­ло­вым при­ят­но по­мол­чать. Он ред­ко да­ет ин­тер­вью, и для раз­го­во­ра с ним нева­жен ин­фор­ма­ци­он­ный по­вод.

Он от­ве­ча­ет су­хо­ва­то, ме­ло­дич­но, об­ду­ман­но, сме­ши­вая про­сто­ту и изя­ще­ство. Но каж­дая от­то­чен­ная фра­за — за­ро­дыш це­лой по­э­мы.

Да­же в этом ин­тер­вью он ве­рен сво­е­му лю­би­мо­му ли­те­ра­тур­но­му жан­ру, ко­то­рый на­зы­ва­ет «про­э­зи­ей». — Алек­сандр Все­во­ло­до­вич, как по­лу­чи­лось, что ва­ше пи­са­тель­ское имя Са­ша?

— В 1970-е в на­шей литературе под­ви­за­лась чуть ли не дю­жи­на Со­ко­ло­вых. Из них трое или чет­ве­ро бы­ли мо­и­ми пол­ны­ми тез­ка­ми. Со­чи­нив «Шко­лу», я стал подыс­ки­вать псев­до­ним и вы­яс­нил, что в лю­без­ной серд­цу Юго­сла­вии и дру­гих сла­вян­ских стра­нах имя Са­ша не­ред­ко ис­поль­зу­ет­ся как пол­ное офи­ци­аль­ное. Ма­я­чил и оте­че­ствен­ный об­ра­зец для под­ра­жа­ния: по­эт Са­ша Чер­ный.

— А что вас ра­ду­ет в жиз­ни?

— Ра­ду­ет об­ще­ние с дру­зья­ми. У ме­ня их не очень-то мно­го, за­то все как на под­бор экс­цен­три­ки и ост­ро­ум­цы. С дру­зья­ми мне по­вез­ло. Да и с недру­га­ми, по­жа­луй. — Я на­зо­ву сей­час несколь­ко имен, а вы, ес­ли мож­но, ска­жи­те, кто друг, кто нет? Гу­ба­нов. Брод­ский. Ли­мо­нов. До­вла­тов. Ак­се­нов. — В Са­мом Мо­ло­дом Об­ще­стве Ге­ни­ев бы­ло при­ня­то от­но­сить­ся друг к дру­гу с брат­ской при­яз­нью, неж­но­стью, за­ка­дыч­но. Воз­вы­шен­ным эмо­ци­ям спо­соб­ство­ва­ли неустан­ные воз­ли­я­ния. Имен­но та­ки­ми пом­нят­ся мне от­но­ше­ния с Гу­ба­но­вым: по-хо­ро­ше­му со­бу­тыль­ны­ми, теп­лы­ми.

И на­обо­рот: от­но­ше­ния с Брод­ским от­ли­ча­лись су­гу­бой су­хо­стью и про­хла­дой.

И ес­ли мои от­но­ше­ния с Ли­мо­но­вым мож­но на­звать весь­ма ува­жи­тель­ны­ми, то от­но­ше­ния с Ак­се­но­вым — по­на­сто­я­ще­му дру­же­ски­ми. От­но­ше­ния с До­вла­то­вым огра­ни­чи­ва­лись встре­ча­ми на офи­ци­аль­ных ме­ро­при­я­ти­ях…

— Вы ро­ди­лись в От­та­ве. Ваш отец, за­ме­сти­тель со­вет­ско­го во­ен­но­го ат­та­ше, был вы­слан от­ту­да в 1946-м. Те­перь из­вест­но, что Лав­рен­тий Бе­рия от­пра­вил его в Ка­на­ду с осо­бой мис­си­ей. Отец рас­ска­зы­вал ту ис­то­рию? — Отец о сво­их де­лах ни­че­го не рас­ска­зы­вал. О сек­рет­ной ка­над­ской мис­сии по­ве­да­ла мать, ко­гда уже бы­ло мож­но, то есть ко­гда сме­ни­лась эпо­ха и вся эта опе­ра­ция от­ра­зи­лась в шпи­он­ских ро­ма­нах, ме­му­а­рах и филь­мах, в ос­нов­ном на За­па­де.

— То, что в ито­ге вы по­лу­чи­ли ка­над­ское граж­дан­ство,— сов­па­де­ние или воз­вра­ще­ние в стра­ну дет­ства? — По за­ко­нам Ка­на­ды я счи­тал­ся ее граж­да­ни­ном с мо­мен­та рож­де­ния. В 1976 го­ду в Дет­рой­те ка­над­ский кон­сул вру­чил мне пас­порт с кле­но­вым ли­стом на об­лож­ке. — Это из­ме­ни­ло жизнь?

— С тех пор стран­ство­вать ста­ло ку­да про­ще.

— Рас­ска­жи­те о ва­шей ма­ме. Вер­но ли, что она сде­ла­ла мно­го, что­бы вы по­лю­би­ли рус­скую ли­те­ра­ту­ру?

— Она ро­ди­лась и вы­рос­ла в Си­би­ри. В на­ча­ле 1930-х го­дов от­пра­ви­лась в Моск­ву, по­сту­пи­ла в Ба­у­ман­ский и по­лу­чи­ла пре­стиж­ную по тем вре­ме­нам про­фес­сию: ста­ла спец по ка­ким-то там ме­ха­низ­мам. Хо­тя по на­ту­ре бы­ла яв­ным гу­ма­ни­та­ри­ем. Обо­жа­ла театр, опе­ру, от­лич­но зна­ла ли­те­ра­ту­ру, на­шу и за­ру­беж­ную. В мои ран­ние го­ды чи­та­ла мне не столь­ко сказ­ки, сколь­ко клас­си­ков XIX ве­ка.

Ле­то мы обыч­но про­во­ди­ли на мо­ре, но пляж­ные ра­до­сти тре­бо­ва­лось за­слу­жить. Вся­кое утро на­чи­на­лось с дик­тан­та или из­ло­же­ния. За­тем сле­до­ва­ла ра­бо­та над ошибками.

На­ту­раль­но, все эти эк­зер­си­сы пре­ти­ли ка­ни­ку­ляр­но­му от­прыс­ку, од­на­ко его моль­бы не на­хо­ди­ли от­зы­ва в ду­ше ея: ма­ман бы­ла по-си­бир­ски неумо­ли­ма.

— Прав­да ли, что с дет­ства ре­ши­ли быть пи­са­те­лем? — Ед­ва осво­ил гра­мо­ту — стал ко­ря­бать рас­ска­зи­ки. Глу­пей­шие, ра­зу­ме­ет­ся. Поз­же, в клас­се уже седь­мом, по­шли сти­хи. Те­мы брал наи­бо­лее тре­пет­ные, на­сущ­ные: лю­бовь, раз­лу­ка, смерть. Зна­ко­мые де­воч­ки одоб­ря­ли, что, соб­ствен­но, толь­ко и тре­бо­ва­лось, ибо че­го же бо­ле?

— Ко­го чи­та­ли?

— То­гдаш­ние ку­ми­ры мои — Блок, Брю­сов, Фо­фа­нов, за­пре­щен­ный Есе­нин и, ко­неч­но, Го­голь, ко­неч­но, Лер­мон­тов. То есть рав­нял­ся на ко­ри­фе­ев, ко­то­рые бо­лее или ме­нее по­вли­я­ли на всех, чьи паль­цы тя­ну­лись к пе­ру. «Од­ни по­ем мы пе­сен­ки, од­ни чи­та­ем книж­ки»,— за­ме­тил дет­ский по­эт. А дру­гой, взрос­лый, объ­яс­нил, по­че­му ре­зуль­та­ты этих до­су­гов столь раз­нят­ся: «Каж­дый пи­шет, как он слы­шит, Каж­дый слы­шит, как он ды­шит, Как он ды­шит, так и пи­шет». И ре­зю­ми­ро­вал: «Так при­ро­да за­хо­те­ла».

— Ваш оче­вид­ный, пусть негром­кий, пат­ри­о­тизм — это нечто из­на­чаль­ное, след­ствие ро­ди­тель­ско­го вос­пи­та­ния или ре­ак­ция на ка­кие-то за­пад­ные ре­а­лии?

— Мне ка­жет­ся, тот, чья судь­ба свя­за­на с на­шей сло­вес­но­стью, не мо­жет не быть пат­ри­о­том, да­же ес­ли он стал граж­да­ни­ном ми­ра. Про­жи­ва­ние за гра­ни­цей не де­ла­ет те­бя ме­нее рус­ским.

Ско­рее на­обо­рот: с го­да­ми осо­зна­ешь се­бя в этом ка­че­стве все от­чет­ли­вей и со­от­вет­ствен­но все бо­лее его це­нишь. — Я знаю, что ро­ди­те­ли от вас офи­ци­аль­но от­ка­за­лись по­сле ва­шей эми­гра­ции. И всё, об­ще­ние бы­ло пре­кра­ще­но? — Этот, ес­ли угод­но, раз­вод стал ло­ги­че­ским за­вер­ше­ни­ем на­ших слож­ных и да­ле­ко не лас­ко­вых от­но­ше­ний. Мы бы­ли очень раз­ны­ми. Се­мей­ный по­кой нам толь­ко снил­ся. И бы­ло

«Мне ка­жет­ся, тот, чья судь­ба свя­за­на с на­шей сло­вес­но­стью, не мо­жет не быть пат­ри­о­том, да­же ес­ли он стал граж­да­ни­ном ми­ра»

бы на­ив­ным воз­об­нов­лять кон­такт в на­деж­де, что все бу­дет по-дру­го­му. Я дав­но сфор­му­ли­ро­вал для се­бя мак­си­му: род­ствен­ни­ки неис­пра­ви­мы. Но мне ли ви­нить их и мне ли их не по­нять: я уез­жал, а они оста­ва­лись и по­сту­па­ли по пра­ви­лам си­сте­мы.

— Я чи­тал, что в 86 лет они по­кон­чи­ли с со­бой.

— При­чин по­ки­нуть эту юдоль у них, уже ве­те­ра­нов ста­ро­сти, бы­ло бо­лее чем до­ста­точ­но. Од­на­ко я не знаю всех об­сто­я­тельств де­ла и не хо­тел бы спе­ку­ля­ций. — От ру­ки пи­ше­те?

— Се­рьез­ные тек­сты — толь­ко от ру­ки: ру­ка — уму спо­соб­ни­ца. По­черк у ме­ня нечи­та­бель­ный, смут­ный, но он мне до­рог и та­кой. А окон­ча­тель­ный ру­ко­пис­ный ва­ри­ант, чи­сто­вик, есте­ствен­но, пе­ре­пе­ча­ты­ваю.

— Кни­ги быст­ро пи­са­лись?

— Быст­ро и лег­ко пи­шу толь­ко пись­ма при­я­те­лям. «Школа» со­чи­ня­лась несколь­ко лет. На каж­дую чи­сто­вую стра­ни­цу при­хо­ди­лось ва­ри­ан­тов пять-семь. — Мож­но ли экра­ни­зи­ро­вать ва­ши кни­ги? Пред­став­ля­е­те та­кое ки­но?

— Я смот­рел несколь­ко вполне эло­квент­ных по­ста­но­вок в раз­ных те­ат­рах. Каж­дая бы­ла по-сво­е­му хо­ро­ша. «Меж­ду со­ба­кой и вол­ком», на­вер­ное, не всем ре­жис­се­рам по зу­бам и по нут­ру. Ан­дрей Мо­гу­чий, он же, по мне­нию од­но­го кри­ти­ка, бес­страш­ный, кни­гу оце­нил и со­тво­рил из нее про­сто ши­кар­ную пье­су. За что я ему и ак­те­рам Фор­маль­но­го те­ат­ра ду­шев­но при­зна­те­лен. В ки­но я не очень-то ко­пен­га­ген, хо­тя как мои ве­щи мож­но бы­ло бы при­спо­со­бить для нужд экра­на, хо­ро­шо се­бе пред­став­ляю. Глав­ное — най­ти ре­жис­се­ра с чуть от­стра­нен­ным ви­де­ни­ем, с укло­ном в сюр.

Жаль, что пе­ре­ста­ла сни­мать Ки­ра Му­ра­то­ва, но в си­ле Сер­гей Со­ло­вьев, Алек­сандр Со­ку­ров. Вот они мог­ли бы, и еще как. Да что-то все не зво­нят, вер­но, заняты. — В ро­мане «Меж­ду со­ба­кой и вол­ком» мно­го фольк­лор­но­го, от рус­ско­го ска­за. От­ку­да это? — Я по­дол­гу жил на Кав­ка­зе, на Вол­ге, в Си­би­ри, при­чем в глу­бин­ке, где лю­ди еще не за­бы­ли ста­рин­ных пре­да­ний, об­ря­дов, пе­сен. Об­ща­ясь с та­ким на­ро­дом, ка­ких толь­ко сло­ве­чек не при­ку­ко­бишь. — Вы учи­лись на жур­фа­ке. У нас с ва­ми, несмот­ря на воз­раст­ную раз­ни­цу, да­же бы­ли од­ни пре­по­да­ва­те­ли. На­при­мер, недав­но ушед­шая Люд­ми­ла Ев­до­ки­мов­на Та­та­ри­но­ва, чи­тав­шая курс древ­не­рус­ской ли­те­ра­ту­ры и об­ра­щав­ша­я­ся к сту­ден­там: «Дру­ги мои!». Жур­фак как-то при­го­дил­ся? — Нас про­све­ща­ли ве­ли­кие пе­да­го­ги. Та­та­ри­но­ва, Куч­бор­ская, Зар­ва, су­пру­ги Шве­до­вы, Исто­мин. И бес­смен­ный де­кан За­сур­ский, ко­то­рый пом­нил име­на и ли­ца всех студентов. Фа­куль­тет слыл идео­ло­ги­че­ской воль­ни­цей. Вы­ска­зы­ва­лись до­ста­точ­но без­огляд­но. Об­суж­да­лись те­мы весь­ма рис­ко­ван­ные. На за­ня­ти­ях — под­час в ко­ри­до­рах — по­сто­ян­но.

В об­щем, учи­лись не толь­ко про­фес­сии, но и кое-ка­кой сво­бо­де. Как бы фа­куль­та­тив­но.

— Учась на за­оч­ном, вы ра­бо­та­ли в га­зе­те.

—И в «Лит. Рос­сии» вре­мя не зря ми­но­ва­ло. При­хо­ди­лось пе­ре­кра­и­вать опу­сы мно­гих сов­пи­сов, не­ред­ко пол­ней­ших чай­ни­ков, под­го­няя их под об­щий, стро­го со­блю­да­е­мый стиль из­да­ния. По­ден­щи­на, ру­ти­на, за­то тре­наж — луч­ше не бы­ва­ет.

— Вы на­хо­ди­лись в по­лу­буй­ном от­де­ле­нии боль­ни­цы име­ни Ка­щен­ко. Че­му на­учи­ла эта, как вы ска­за­ли ко­гда­то, школа жиз­ни?

— Мне там бы­ло воль­гот­нее, чем во мно­гих иных учре­жде­ни­ях. Да, на ок­нах ре­шет­ки, но мож­но за­быть о по­лит­кор­рект­но­сти и на­зы­вать ве­щи сво­и­ми име­на­ми, де­лить­ся с кол­ле­га­ми и пер­со­на­лом пла­на­ми по пе­ре­устрой­ству стра­ны и ми­ра и во­об­ще вос­па­рять. Там встре­тишь неза­у­ряд­ных ин­ди­ви­ду­у­мов, раз­но­го ро­да по­движ­ни­ков, стра­сто­терп­цев, прав­до­ис­ка­те­лей и про­сто ми­лей­ших чу­ди­ков. Не спо­рю: они встре­ча­ют­ся и в обы­ден­ной по­все­днев­но­сти, но не в та­ком ко­ли­че­стве на квад­ра­ту­ру. У тех фан­та­зе­ров есть че­му по­учить­ся, в част­но­сти — от­ва­ге быть са­мим со­бой и мыс­лить по-сво­е­му, неза­ем­но. — Из­вест­но,в Турк­ме­нии что прив 19 по­пыт­ке­лет вас за­дер­жа­ли­пе­ре­сечь — Что со­вет­ско-иран­ску­ю­бы­ло, то бы­ло, не от­ре­ка­юсь, гра­ни­цу. но от по­дроб­но­стей— Вы по­ме­ня­ли укло­нюсь. мно­го ра­бот. Яко­бы бы­ли сто­ля­ром на ме­бель­ной фаб­ри­ке. — В сто­ля­ры ме­ня ни за что бы не взя­ли. В от­ли­чие от мо­е­го Плот­ни­ка в пу­стыне (пер­со­наж «Шко­лы для ду­ра­ков».—

С.Ш.), я двух до­сок ско­ло­тить не умею, не го­во­ря уж о та­бу­рет­ке. Нет, про фаб­ри­ку — это слух, чья-то смеш­ная фан­та­зия. — Са­ни­тар в мор­ге, егерь в охот­ни­чьем хо­зяй­стве, ис­топ­ник… И уже по­сле эми­гра­ции — ле­со­руб в Вен­ском ле­су и лыж­ный ин­струк­тор в Вер­мон­те. Под­твер­жда­е­те? — Все пра­виль­но. Ко­тель­ная, морг, твер­ские охот­ни­чьи по­хож­де­ния, руб­ка Венского ле­са, лыж­ный ин­струк­таж — мои важ­ней­шие уни­ве­ры.

А зна­е­те, в чем пре­лесть та­ких ра­бот? Они не гру­зят те­бе рас­су­док, да­ют воз­мож­ность мыс­лить о чем-то су­гу­бо сво­ем и обес­пе­чи­ва­ют при этом цен­ны­ми впе­чат­ле­ни­я­ми. — Как-то вы ска­за­ли, что в ро­мане «Па­ли­санд­рия» не бы­ло ни­че­го ан­ти­со­вет­ско­го, а вы про­сто из­де­ва­лись над за­пад­ны­ми пред­став­ле­ни­я­ми о на­шей стране. Что для вас спу­стя столь­ко вре­ме­ни Со­вет­ский Со­юз, ко­то­рый вы по­ки­ну­ли? — Со­вет­ская власть при­ду­ма­ла мно­го за­пре­тов. И неко­то­рые из них ме­ня не устра­и­ва­ли со­вер­шен­но. Не устра­и­ва­ла цен­зу­ра, идео­ло­ги­че­ская про­мыв­ка моз­гов. За­бав­но, что и то, и дру­гое те­перь про­цве­та­ет на За­па­де под мар­кой ли­бе­ра­лиз­ма.

А сам по се­бе со­ци­а­лизм был не так уж плох. Но он мог бы стать луч­ше, на­при­мер как в Юго­сла­вии. Или со­всем за­ме­ча­тель­ным, как скан­ди­нав­ский.

— Сле­ди­те за но­во­стя­ми из Рос­сии? Что она для вас?

— Сле­жу, ко­неч­но. При­еду ли? Смот­ря по об­сто­я­тель­ствам. Хо­чет­ся упо­вать, что од­на­жды в си­лу че­го-ни­будь необы­чай­но­го за­кон Чер­но­мыр­ди­на дрог­нет, даст сбой и во всей дер­жа­ве ста­нет, как ни­ко­гда преж­де. А от­вет на во­прос, что для ме­ня Рос­сия, мож­но най­ти в мо­их текстах. — Вы­пи­ва­е­те, ку­ри­те?

— Ку­рю ред­ко, обыч­но за ком­па­нию, дней пять в го­ду. Упо­треб­ляю сред­не­ста­ти­сти­че­ски.

— За­то по-преж­не­му спор­тив­ны.

— С дет­ства при­вык мно­го дви­гать­ся, увле­кал­ся раз­ны­ми ви­да­ми спор­та. По­за­ни­мать­ся чем-ни­будь фи­зи­че­ским — на­сущ­ная по­треб­ность, как чистка зу­бов. — Ва­ша же­на Мар­лин Ройл — тре­нер по греб­ле. Как вы по­зна­ко­ми­лись?

— По­зна­ко­ми­лись по хо­ду об­ще­го де­ла, в спор­тив­ном цен­тре. Зи­мой учи­ли пуб­ли­ку бе­гать на лы­жах, ле­том — гре­сти на ски­фах: я этот на­вык усво­ил с молодых ног­тей на вод­ном ста­ди­оне «Ди­на­мо». Рус­ский Мар­лин вы­учи­ла са­ма, по­чти без мо­ей по­мо­щи.

— Прав­да, что лю­бит груп­пу «Лю­бэ»? Вме­сте слу­ша­е­те? — «Лю­бэ» дей­стви­тель­но лю­бим. За­бой­ные, го­во­рит же­на, у них пес­ни. Еще ей нра­вят­ся Русла­но­ва, Пётр Ле­щен­ко, Су­ка­чев, Цой, БГ. Тут мы то­же сов­па­да­ем. Ред­кий слу­чай: ведь боль­шин­ству аме­ри­кан­цев ев­ро­пей­ский ме­лос по ба­ра­ба­ну. По­ста­вишь ко­му-ни­будь что-ни­будь на­ше, на­пев­ное, а че­ло­век не вру­ба­ет­ся, слу­ша­ет, да не слы­шит. И ду­ма­ешь: что ли у него ка­кая-то хро­мо­со­ма хро­ма­ет? — Как на­до вос­пи­ты­вать де­тей? — Ча­ша прак­ти­че­ско­го от­цов­ства ме­ня ми­но­ва­ла, опы­та в этой сфе­ре — ноль. Вер­нув­шись из эми­гра­ции, я по­зна­ко­мил­ся с до­че­рью Алек­сан­дрой. Ей шел то­гда 16-й год, и в вос­пи­та­нии она уже яв­но не нуж­да­лась. — Вас ча­сто спра­ши­ва­ют про Вла­ди­ми­ра На­бо­ко­ва, ко­то­рый вы­со­ко оце­нил «Шко­лу для ду­ра­ков». А что из на­бо­ков­ско­го лю­би­мо ва­ми? — Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич — ма­стер вы­со­ко­го сти­ля, или гросс­мей­стер. Он для ме­ня при­бли­зи­тель­но в том же ран­ге, что Че­хов, Бу­нин, Па­у­стов­ский и — Ка­та­ев, чью био­гра­фию вы, Сер­гей, недав­но опуб­ли­ко­ва­ли. И пра­виль­но сде­ла­ли: вам за­чтет­ся.

Ро­ма­ны На­бо­ко­ва, ко­то­рые я го­тов вре­мя от вре­ме­ни пе­ре­чи­ты­вать: «По­двиг», «Ма­шень­ка», «Дар», «Ло­ли­та», «За­щи­та Лу­жи­на». — С ним вы так и не уви­де­лись, как и с вер­монт­ским со­се­дом Сол­же­ни­цы­ным… — Да, с Алек­сан­дром Иса­е­ви­чем встре­тить­ся не до­ве­лось. Вот, кста­ти, кто был ис­тин­ным оди­ноч­кой в сво­их дер­за­ни­ях и бо­да­ни­ях. — По­че­му-то мне ка­жет­ся, в ва­шей жиз­ни слу­ча­лись ми­сти­че­ские со­бы­тия. — Не раз. В раз­ных стра­нах. По пре­иму­ще­ству в сре­ди­зем­ных. — Вы на­пи­са­ли три ро­ма­на. Прав­да ли, что ру­ко­пись чет­вер­то­го сго­ре­ла? При ка­ких об­сто­я­тель­ствах?

— При за­га­доч­ных. Вес­ной 1989-го, уез­жая из Гре­ции в Моск­ву, мы на вре­мя оста­ви­ли кое-ка­кие по­жит­ки, кни­ги и бу­ма­ги в до­ме зна­ко­мой ху­дож­ни­цы на ост­ро­ве По­рос. Од­на­жды но­чью, в ее от­сут­ствие, дом до­тла сго­рел. А вско­ре сго­рел дом, где мы оста­ви­ли ве­щи, уез­жая в Гре­цию го­дом ра­нее. Оста­ви­ли, в част­но­сти, го­ноч­ный скиф Мар­лин и все ее спор­тив­ные ме­да­ли. То был вер­монт­ский дом Ли­зы и Гле­ба Гли­нок. Это слу­чи­лось то­же но­чью. Хо­зя­е­ва чу­дом спас­лись. А их див­ная ов­чар­ка по­гиб­ла. — Что это бы­ла за кни­га, ко­то­рая сго­ре­ла?

— На­зва­ние вам ни­че­го не ска­жет. И вос­ста­нав­ли­вать тот текст не сто­ит, луч­ше кро­пать нечто но­вое. Что-то пи­шет­ся все­гда, но рас­суж­дать об этом ни­ко­гда не хо­чет­ся.

— Го­во­рят, вы аэро­фоб.

— За по­след­ние 30 лет ле­тал ра­за че­ты­ре. Пред­по­чи­таю по­езд, ав­то. Стран­ствую на плав­сред­ствах. Что, го­во­рит­ся, про­иг­ры­ва­ешь во вре­ме­ни — вы­иг­ры­ва­ешь в са­мо­чув­ствии. Да заодно кру­го­зор се­бе рас­ши­ря­ешь. Лю­бо-до­ро­го. Или как это там по-ны­неш­не­му: ништяк?

Зна­ме­ни­тый псев­до­ним Са­ша Со­ко­лов пи­са­тель при­ду­мал в 1970-е, что­бы его мог­ли от­ли­чить от дю­жи­ны дру­гих Со­ко­ло­вых в со­вет­ской литературе (фо­то 1980-х го­дов)

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.