Чер­ный та­нец

В «Го­голь-цен­тре» по­ка­за­ли но­ва­тор­ско­го «Шекс­пи­ра»

Rossiyskaya Gazeta - - КУЛЬТУРА - Але­на Ка­рась

Да­же ес­ли бы мос­ков­ский «Го­голь-центр» су­ще­ство­вал в при­выч­ном режиме, вы­пуск спек­так­ля по про­из­ве­де­ни­ям Шекс­пи­ра все рав­но был бы со­бы­ти­ем экс­тра­ор­ди­нар­ным. А тем бо­лее в ны­неш­ней ситуации, когда труп­па ра­бо­та­ет без худру­ка. А тем бо­лее — когда спек­такль сде­лан сред­ства­ми со­вре­мен­ной хо­рео­гра­фии, с ко­то­рой ак­те­ры хоть и стал­ки­ва­лись, но про­фес­си­о­наль­но ей не обу­ча­лись.

Хо­рео­граф Иван Естег­не­ев и ре­жис­сер Ев­ге­ний Ку­ла­гин вме­сте с ак­те­ра­ми при­ду­ма­ли но­вый язык для тра­ге­дий Шекс­пи­ра. Те­лес­ные фор­му­лы бо­ли, го­ря, уду­шья, от­ча­я­ния, ти­ра- нии, люб­ви, рев­но­сти, на­си­лия, вла­сти, ги­бе­ли, яро­сти, уми­ра­ния и еще мно­же­ства дру­гих со­сто­я­ний, ко­то­рые так непо­вто­ри­мо вы­ра­зил в сво­ем по­э­ти­че­ском ми­ре Шекс­пир, в спек­так­ле «Го­голь-цен­тра» об­ре­та­ют та­кую чув­ствен­ную си­лу, ко­то­рая ста­но­вит­ся но­вым клю­чом к хре­сто­ма­тий­ным тек­стам.

Са­ма идея сде­лать тек­сты Шекс­пи­ра сред­ства­ми пла­сти­ки не но­ва, но кажется, имен­но се­го­дня она об­ре­ла осо­бую фи­ло­соф­скую убе­ди­тель­ность. Об­вет­ша­лость язы­ка, невоз­мож­ность с по­мо­щью лю­бо­го пе­ре­во­да пе­ре­дать всю мощь и ярость шекс­пи­ров­ской сло­во­твор­че­ской ре­во­лю­ции под­толк­ну­ла со­зда­те­лей это­го спек­так­ля к та­ко­му необыч­но­му экс­пе- ри­мен­ту. По­чти год про­бо­ва­ли они на вкус ар­хе­ти­пы и настро­е­ния шекс­пи­ров­ских пьес, по­гру­жа­ясь в нед­ра его по­э­ти­че­ской ла­бо­ра­то­рии.

Ху­дож­ник Ксе­ния Пе­ре­тру­хи­на с ее осо­бой чув­стви­тель­но­стью к уни­каль­ным за­ко­нам иг­ры, со­зда­ла мо­но­хром­ное чер­ное про­стран­ство, ко­то­рое, тем не ме­нее, от­важ­но тво­рит собст- вен­ную хо­рео­гра­фию — то есть ритм. За­ши­тая в чер­ный ка­би­нет сце­на сле­ва воз­вы­ша­ет­ся по­ка­тым по­мо­стом, ес­ли хо­ти­те — го­рой. Эта го­ра поз­во­ля­ет пре­одо­ле­вать гра­ви­та­цию, от­ча­ян­ную си­лу зем­но­го при­тя­же­ния, как маг­нит втя­ги­ва­ет че­ло­ве­че­ские те­ла вверх, за­став­ляя их ка­тить­ся вверх, ис­че­зать в ее пу­га­ю­щих нед­рах.

Одер­жи­мый бо­лью, на­чи­нен­ный па­мя­тью о трав­мах со­вре­мен­ный че­ло­век вы­ры­ва­ет­ся из пле­на слов с по­мо­щью некон­тро­ли­ру­е­мых те­лес­ных же­стов. Са­мый яр­кий из та­ких этю­дов со­здан вы­да­ю­щим­ся ак­те­ром Оди­ном Бай­ро­ном, ко­то­рый, кста­ти, сыг­рал Гам­ле­та в ди­плом­ном спек­так­ле Ма­ри­ны Брус­ни­ки­ной в Шко­ле-сту­дии МХАТ. Там его лег­кий, ед­ва за­мет­ный аме­ри­кан­ский ак­цент ста­но­вил­ся яр­чай­шим сред­ством остра­не­ния, без ко­то­ро­го невоз­мож­но ни­ка­кое све­жее вос­при­я­тие ис­кус­ства. Здесь остра­ня­ю­щим эф­фек­том ста­но­вит­ся его пла­сти­ка, бук­валь­но вы­во­ра­чи­ва­ю­щая на­ру­жу все гам­ле­тов­ское — безу­мие, по­тря­се­ние, боль, его иг­ру в па­ра­док­сы, его трикс­тер­ское юрод­ство, его «мол­ча­ние», в ко­то­рое он ухо­дит, так и не су­мев вы­ра­зить в сло­вах все, что по­стиг.

Этот «гам­ле­тов­ский» аф­фект, невоз­мож­ность вы­ра­зить в сло­ве но­вый опыт, ко­то­рый об­ру­шил­ся на него всей сво­ей тьмой, стал за­ко­ном и для дру­гих пер­со- на­жей и об­ра­зов это­го чер­но­го в бук­валь­ном и пе­ре­нос­ном смыс­ле спек­так­ля. Не слу­чай­но нач ина­ет е го некий пер­со­наж, боль­ше все­го со­звуч­ный Ка­ли­ба­ну (Ев­ге­ний Сан­га­джи­ев). Он вы­бра­сы­ва­ет в мик­ро­фон сло­ва, ко­то­рые ско­рее все­го зву­чат как некий ар­ха­ич­ный или да­да­ист­ский лепет, как глос­со­ла­лия, как ше­по­ты и к р и к и , ка к шум и ярость. Су­ще­ство, за­те­рян­ное меж­ду при­ро­дой и ци­ви­ли­за­ци­ей, в кос­мо­се, где че­ло­ве­ку только пред­сто­ит ро­дить­ся.

Там же, кажется, жи­вут и все осталь­ные пер­со­на­жи. И страш­ная Гер­тру­да-Ге­ка­та, по­рож­да­ю­щая все но­вые и но­вые те­ла, и иг­ри­вые эль­фы ле­сов. И ле­ди Мак­бет, чья во­рож­ба боль­ше с в я з а н а с д е р е в ь я ми, ч е м с людь­ми. И Офе­лия, плы­ву­щая в ре­ке рук как боль­шая и та­ин­ствен­ная ры­ба.

Страш­ный мир рас­че­ло­веч е н н о й п р и р о д ы с от р я с а е м спаз­ма­ми вла­сти, на­си­лия, вой­ны. Джу­льет­ту сме­та­ют ор­ды нена­ви­сти, а Гам­лет ис­че­за­ет в ще­ли го­ры, по­чти неза­мет­но для гла­за.

Од­ним из спек­так­лей Седь­мой сту­дии, а по­том Го­голь-цен­тра с т а л и « Ме т а м о р ф о з ы » фран­цуз­ско­го ре­жис­се­ра До­ме­ни­ка Бо­бе по тек­стам Ови­дия, ко­то­ро­го боль­ше всех лю­бил Шекс­пир. Пла­сти­че­ский и му­зы­каль­ный об­ра­зы ны­неш­не­го спек­так­ля (му­зы­ку спе­ци­аль­но для него на­пи­сал фран­цуз­ский ком­по­зи­тор Anthony Rouchier A.P.P.A.R.T) транс­ли­ру­ют идею ме­та­мор­фо­зы: че­ло­ве­че­ские су­ще­ства пре­вра­ща­ют­ся в при­род­ные, кос­мос — в ха­ос.

В фи­на­ле все это чер­ное про­стран­ство вдруг по­кры­ва­ет огром­ный зо­ло­той за­на­вес. И са­мое труд­ное раз­га­дать — это по­кров на­деж­ды или по­смерт­ной по­зо­ло­ты.

Для тра­ге­дий Шекс­пи­ра при­ду­ма­ли но­вый язык — те­лес­ных фор­мул.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.