#об­ще­ствен­но­стьмо­жет_ уби­вать­_­со­бак

По­че­му нель­зя раз­ру­шать ор­ли­ные гнез­да

Russian Reporter - - СОДЕРЖАНИЕ - Текст: Ма­ри­на Ах­ме­до­ва Фо­то­гра­фии: Оксана Юш­ко для «РР»

В фев­ра­ле в Ма­хач­ка­ле про­изо­шла тра­ге­дия: по­гиб­ла де­вя­ти­лет­няя де­воч­ка. Хо­ди­ли раз­ные слу­хи о том, как это слу­чи­лось. Од­ни счи­та­ли, что на де­воч­ку на­па­ла стая со­бак. Дру­гие го­во­ри­ли, что со­ба­ки тер­за­ли мерт­вое те­ло, ис­тер­зан­ное че­ло­ве­ком. И ко­гда од­ни го­ро­жане схлест­ну­лись в нена­ви­сти друг к дру­гу в соц­се­тях, дру­гие взя­ли ору­жие и по­шли уби­вать. В «Ин­с­та­грам» за­ли­ва­ли ви­део, ко­то­рые невоз­мож­но смот­реть. Де­сят­ка­ми или сот­ня­ми уби­ва­ли без­дом­ных со­бак, неиз­вест­но. Ни­ко­му в Ма­хач­ка­ле не при­дет в го­ло­ву счи­тать со­бак. И по­сколь­ку ни­кто не оста­но­вил убийц, мож­но ска­зать, что все, от про­стых го­ро­жан до ру­ко­вод­ства рес­пуб­ли­ки, под­дер­жа­ли са­мо­суд

Над элек­три­че­ски­ми выш­ка­ми чер­ным по­лот­ном про­плы­ва­ют пе­ре­лет­ные пти­цы. Ко­гда Али утром толь­ко при­е­хал сю­да, на зем­ле си­де­ло столь­ко во­рон, что зем­ля чер­ной бы­ла от них. Он оста­но­вил бор­до­вые «Жи­гу­ли» и, со­щу­рив гла­за, на­блю­дал, как вол­ко­дав пры­га­ет на це­пи, иг­рая с во­ро­ной. По хо­ду по­го­да ме­ня­ет­ся, по­нял он. Вче­ра дождь же был. Зем­ля раз­мяк­ла. Во­ро­ны по­чув­ство­ва­ли, что чер­ви просну­лись, на зем­лю се­ли, но неко­то­рые мя­са за­хо­те­ли, к вол­ко­да­вам близ­ко по­до­шли.

Во­ро­ны сни­ма­ют­ся и уле­та­ют чер­ной ку­чей в ту сто­ро­ну, от­ку­да недав­но при­хо­дил ураган и по­рвал про­во­да на выш­ках. Али то­гда пер­вым ска­зал, что ураган бу­дет. Столь­ко яст­ре­бов, как в тот день, он ни­ко­гда над этим ме­стом не ви­дел. По хо­ду во­ро­ны на ста­рое свое ме­сто при­ле­те­ли за чер­вя­ми: не зна­ли, что те­перь тут сто­ят вол­ко­да­вы.

На округ­лой гор­ной воз­вы­шен­но­сти, по­рос­шей мхом и по­лы­нью, спи­ной к сгу­ща­ю­ще­му­ся небу, об­ры­ву и кры­шам се­ла за ним, сто­ят на це­пях де­сять вол­ко­да­вов.

Не толь­ко во­ро­ны при­ле­та­ют за мя­сом, змеи то­же при­пол­за­ют. Ло­жат­ся воз­ле со­бак. Недав­но но­чью при­шел Али про­ве­дать со­бак, слы­шит шум, буд­то газ из тру­бы вы­хо­дит; про­жек­тор на­пра­вил ту­да — там гюр­за сто­ит с под­ня­той го­ло­вой. Бро­си­лась к вол­ко­да­ву, уку­си­ла в спи­ну, сно­ва вста­ла. Со­ба­ка разо­зли­лась, то­же на гюр­зу ки­да­ет­ся. Али со­ба­ку обо­шел, за цепь по­тя­нул —и в этот мо­мент хо­ро­шень­ко змее по го­ло­ве дал ло­па­той. Со­ба­ку Али с то­го све­та вер­нул. Змею Али по­ку­шал. Он оска­ли­ва­ет­ся в улыб­ке. Гюр­за вкус­нее рыбы. Трех змей Али съел недав­но. А змеи уби­ли трид­цать его со­бак.

В про­мозг­лом ту­мане со­ба­ки гло­да­ют мяс­ные ко­сти, рвут их ког­тя­ми, под­ни­мая из­ма­зан­ные в кро­ви мор­ды, что­бы хищ­ным взгля­дом оки­нуть окрест­но­сти. Жел­тый вол­ко­дав вста­ет и под­хо­дит к ка­стрю­ле с во­дой. Се­рый вол­ко­дав, оска­лив­шись, бро­са­ет­ся на него. Лязг. Цепь на­тя­ги­ва­ет­ся, удер­жи­вая его за шею. От­ле­тев от ка­стрюли, жел­тый огла­ша­ет холм гроз­ным ры­ком. Вол­ко­да­вы рвут­ся друг к дру­гу, и меж­ду ни­ми волч­ком кру­жат­ся ярость, злоба, азарт, вой и хрип двух ли­шен­ных воз­мож­но­сти сой­тись про­тив­ни­ков. —Э! Э! — кри­чит Али.

Из его тон­ко­го рта вы­хо­дят грубые зву­ки род­но­го язы­ка, ав «Э!» слы­шит­ся скре­жет за­зуб­рин ту­по­го лез­вия. Со­ба­ки за­ми­ра­ют. Али под­хо­дит. Они при­па­да­ют ла­па­ми к зем­ле и, по­ло­жив на них го­ло­вы, по­до­бо­страст­но смот­рят сни­зу.

Недав­но Али при­е­хал сю­да но­чью на мо­то­цик­ле. Свет фа­ры пой­мал вол­ка. Али встал в мет­ре от него. Слез с мо­то­цик­ла. Волк на него смот­рел, он — на вол­ка. — Иди сво­ей до­ро­гой, — ска­зал Али вол­ку по-дар­гин­ски. — Я те­бе пло­хо­го не де­лал, и ты мне не де­лай. А ес­ли за­хо­чешь сде­лать, то­гда узна­ешь, кто из нас силь­ней.

Силь­ный волк, кра­си­вый, боль­шой, по­вер­нул­ся и ушел.

Али спус­ка­ет­ся вниз. Ры­жий конь щип­лет тра­ву. Зем­ля за ним убе­га­ет к элек­три­че­ским выш­кам. Конь ша­ра­ха­ет­ся от Али. — Кра­сав­чик! — зо­вет ко­ня Али и смот­рит на него ис­под­ло­бья взгля­дом, за­ту­ма­нен­ным то ли сном, а то ли гор­ной вла­гой. — Уах, бо­ит­ся он ме­ня, хоть я его каж­дый день корм­лю. Дру­зья мне его по­да­ри­ли. Он два раза убе­гал от ме­ня, до сво­ей ко­ша­ры до­шел — ту­да, где рань­ше жил. До­ма по­ка его дер­жал, руч­ной был, а здесь ди­ко­об­раз­ный стал, в ди­кий ха­рак­тер во­шел. Змеи ло­ша­ди­ных ко­пыт очень бо­ят­ся. Они за­тап­ты­ва­ют мы­ши­ные нор­ки, в ко­то­рых змеи пря­чут­ся. Змеи не мо­гут вый­ти и уми­ра­ют.

Али вды­ха­ет воз­дух, ко­то­рый здесь, на го­ре, на че­ты­ре гра­ду­са ни­же, чем в ни­зине. С глаз его сле­та­ет сон. Глинистая зем­ля под но­га­ми про­бу­рав­ле­на но­ра­ми. Го­ра рас­про­стра­ня­ет чер­ный ту­ман.

— Это по­ле я знаю как свои пять паль­цев, — го­во­рит он, дер­жа ру­ки в кар­ма­нах курт­ки. — Я ма­лень­ким тут ко­ров пас. Там спал, — по­ка­зы­ва­ет вниз, — и од­на со­ба­ка бро­дя­чая при­шла, мне ли­цо об­ли­зы­вать на­ча­ла. Я до­мой ее за­гнал, на­кор­мил. Па­хан у ме­ня силь­ным вет­вра­чом был. По­ка жив был, ни од­на корова тут не бо­ле­ла. Он шаг в са­рай де­лал, корова са­ма вста­ва­ла и к нему шла. Как со­ба­ка­ми за­нял­ся, ме­ня то­же по­та­щи­ло в па­ха­на ко­лею. Я то­же ле­чу. У ме­ня из­нут­ри при­ро­да ра­бо­та­ет.

Идет ни­же, к ма­шине. У Али пле­мен­ной за­вод по раз­ве­де­нию да­ге­стан­ских вол­ко­да­вов.

От­да­ет хо­ло­дом кры­тый же­стя­ны­ми ли­ста­ми ринг для со­ба­чьих бо­ев, по­хо­жий на кон­серв­ную бан­ку. Он сто­ит у до­ро­ги. — Я Ма­уг­ли, — Али обо­ра­чи­ва­ет­ся на вет­ру, тон­кие гу­бы рас­тя­ги­ва­ют­ся в улыб­ке. — Но­чью я луч­ше гу­ляю, чем днем. Я хищ­ный че­ло­век. При­род­ный. Не бо­юсь по­го­ды, во­лю чув­ствую но­чью. — ГIяхI­на дурхIя! — об­ра­ща­ет­ся к вол­ко­да­ву; тот плав­но пе­ре­став­ля­ет мощ­ные ла­пы, при­ги­ба­ет го­ло­ву с об­ре­зан­ны­ми уша­ми, и дви­же­ния скла­ды­ва­ют­ся в та­нец. — Хо­ро­ший маль­чик. С по­лу­сло­ва ме­ня по­ни­ма­ют со­ба­ки. — Ка­жет­ся, они вас бо­ят­ся, — за­ме­чаю я. — Нет. Они ме­ня ува­жа­ют. Уах, а де­ти по­че­му ува­жа­ют от­ца? Лю­бят же они его. — Вы их бье­те? — Уах, за­чем их бить?! Толь­ко дур­ной че­ло­век, ко­то­рый с го­ло­вой не дру­жит, мо­жет со­бак бить. — По­че­му они у вас та­кие ху­дые? — Недав­но дождь силь­ный по­шел. Я при­е­хал в тот день, мя­сом их по­кор­мил, за­гнал в до­ми­ки под зем­лей. А ночь та­кой мо­роз да­ла, что к утру це­пи за­мерз­ли. Пят­на­дцать со­бак умер­ли — не смог­ли из ошей­ни­ка вый­ти. Те, кто го­ло­вы из це­пи вы­та­щить смог, вы­шли. Я при­е­хал, молотком це­пи от­би­вал. Сей­час я тут им во­лье­ры по­став­лю и за­бор, что­бы обез­опа­сить. Это — мои со­ба­ки. Я их вы­ра­щи­вал с дет­ства, я знаю два­дцать их по­ко­ле­ний. — Вы их про­да­е­те? — Их по­ку­па­ют. Но мне не ве­зет. Мо­же­те к ним по­дой­ти. Они не бу­дут ки­дать­ся. При мне.

Хо­ло­да­ет. Пе­ре­лет­ные пти­цы воз­вра­ща­ют­ся, вновь на­кры­вая небо по­лот­ном, так и не най­дя се­бе ме­ста. Ес­ли бы они се­ли на элек­три­че­ские про­во­да, день по­лу­чил­ся бы хо­ро­шим, а ночь — теп­лой. Но они не са­дят­ся. — Ве­че­ром мя­со при­не­су, — обо­ра­чи­ва­ет­ся Али к со­ба­кам. — Се­го­дня они не за­мерз­нут. А зав­тра хо­ро­ший день бу­дет.

Он ухо­дит. Вол­ко­да­вы оста­ют­ся си­деть у сво­их стол­бов, по­чти­тель­но на­вост­рив об­ре­зан­ные уши. По­хо­жие на гла­ди­а­то­ров в ожи­да­нии се­зо­на бо­ев. — Вы ви­де­ли, что в Ма­хач­ка­ле про­изо­шло? — сто­ит Али по­дой­ти к за­бо­ру, как на­чи­на­ют ла­ять со­ба­ки. — Я не одоб­ряю. На­до бы­ло как-то пой­мать тех со­бак, ко­то­рые ви­но­ва­ты. А кро­ва­вый бой на ули­це устра­и­вать — не одоб­ряю, — по­вто­ря­ет он.

У Али при­выч­ка — про­из­но­сить ска­зан­ное по вто­ро­му ра­зу, слов­но ря­дом с ним сто­ит кто-то неви­ди­мый, ко­то­рый хо­тел бы про­из­не­сти то же са­мое, но ли­шен воз­мож­но­сти го­во­рить. — За что то­гда власть баб­ки на жи­вот­ных по­лу­ча­ла? Го­во­рят, сей­час ис­пу­га­лись, ка­кой-то пи­том­ник в Ма­хач­ка­ле от­кры­ли. Луч­ше бы мне эти деньги да­ли и гек­тар зем­ли.

Не толь­ко во­ро­ны при­ле­та­ют, змеи то­же при­пол­за­ют. Со­ба­ку Али с то­го све­та вер­нул. Змею Али по­ку­шал. Он оска­ли­ва­ет­ся в улыб­ке. Гюр­за вкус­нее рыбы. Трех змей Али съел недав­но. А змеи уби­ли трид­цать со­бак

Я кор­мил бы двор­няг. До­ми­ки бы им тут по­стро­ил. Ни­кто бы не по­жа­лел. — У вас пят­на­дцать со­бак за­мерз­ло. — Это Все­выш­ний так сде­лал. Глав­ное — их кор­мить. Го­лод­ны­ми им не да­вать быть. Это глав­ное. Я мно­го со­бак спас, ко­то­рых убить хо­те­ли. Я их за­би­рал. — За что хо­те­ли убить? — Раз­ное бы­ва­ет, — Али пря­чет гла­за, от­во­ра­чи­ва­ет­ся. — Ча­ба­ны не лю­бят, ес­ли их со­ба­ка ба­раш­ку из ота­ры тро­нет. Та­кую со­ба­ку уби­ва­ют или кому-то от­да­ют. Ес­ли я по­па­дал под та­кие раз­го­во­ры — что убить хо­тят со­бак — го­во­рил: «Уби­вать не на­до. Луч­ше от­дай­те». — «А кто возь­мет?» — «Ес­ли ни­кто не най­дет­ся, я сам возь­му». Так мно­го со­бак за­брал.

Он за­хо­дит на тер­ри­то­рию с буд­ка­ми и во­лье­ра­ми. На це­пях си­дят вол­ко­да­вы. Но­сят­ся упи­тан­ные щен­ки. Огром­ный бе­лый вол­ко­дав бро­са­ет­ся на ре­шет­ку, вста­ет на зад­ние ла­пы, вы­рас­та­ет на го­ло­ву вы­ше Али и вни­ма­тель­но смот­рит на него. Из-под опу­щен­ных ниж­них век вы­гля­ды­ва­ют на­ли­тые кро­вью глаз­ные яб­ло­ки. Нос пе­ре­се­ка­ет шрам. В от­ли­чие от дру­гих со­бак, он не из­да­ет ни зву­ка, но в гла­зах его — оби­да, и, мо­жет быть, она пред­на­зна­ча­ет­ся не Али кон­крет­но, а все­му ро­ду че­ло­ве­ка. — Мо­ло­дец, Бок­сер, — го­во­рит Али. — До сих пор ме­ня не под­пус­ка­ет. Я его еле сю­да за­гнал. Он ки­дал­ся на ме­ня. Нет, это не моя бы­ла со­ба­ка. Я его недав­но сю­да при­вел. Хо­зя­е­ва убить хо­те­ли, я взял. — Что он сде­лал? — Я не знаю. — Зна­е­те. — Ни­че­го не сде­лал. Ба­раш­ку не за­грыз. Ни­ко­го не по­ку­сал. Это те­перь моя со­ба­ка, — в его го­ло­се зву­чит угро­за.

Он под­ни­ма­ет ли­цо. Ту­ман и сон боль­ше не за­во­ла­ки­ва­ют его гла­за, и из них боль­ше не смот­рит во­ля. Здесь, в се­ле, Али ме­ня­ет­ся. Он ста­но­вит­ся нерв­ным, а взгляд его се­рых глаз — ост­рым и злым. — Я-то знаю, что он сде­лал, но не ска­жу, — Али от­хо­дит. — Где вы бе­ре­те деньги на со­дер­жа­ние со­бак? — Ни­где.

Под но­га­ми на гли­ни­стой зем­ле по­па­да­ют­ся ко­ро­вьи ро­га, по­чер­нев­шие ба­ра­ньи го­ло­вы. Рас­тут саженцы — го­лые, креп­кие, слов­но и их зем­ля вы­ле­пи­ла из гли­ны. В со­сед­нем дво­ре жен­щи­на в длин­ном ха­ла­те и плат­ке вска­пы­ва­ет ого­род, не под­ни­мая глаз от зем­ли, но каж­дое ее дви­же­ние на­бу­ха­ет недо­воль­ством, и это чув­ству­ет­ся на рас­сто­я­нии.

Али об­хо­дит свои вла­де­ния. Уви­дев его, за­хо­дит­ся ла­ем ры­жая со­ба­ка. Из буд­ки по­ка­зы­ва­ет­ся бе­лая. Ко­гда Али рав­ня­ет­ся с ней, она при­жи­ма­ет го­ло­ву к зем­ле, во­зит ею по глине, вы­став­ля­ет впе­ред ла­пу. Она тан­цу­ет, и чем доль­ше, тем яс­нее — это де­воч­ка. В ее тем­ных гла­зах — осо­знан­ная уни­жен­ность и по­до­бо­страст­ность. — Хо­ро­шая де­воч­ка, — бро­са­ет ей Али, тя­нет ру­ку к ее го­ло­ве и про­хо­дит ми­мо.

Она вски­ды­ва­ет го­ло­ву, как ль­ви­ца, смот­рит ему в спи­ну со слез­ли­вой тос­кой. По спине Али вид­но — он зна­ет, как она сей­час смот­рит на него. — Оби­де­лась она, — ти­хо го­во­рит он. — Она воль­ная хо­ди­ла, а по­том я ее за­вя­зал. Тут моя ошиб­ка бы­ла, не на­до бы­ло ей дать во­лю узнать. Каж­дый раз про­сит ее раз­вя­зать. Я раз­вя­жу, она к со­се­дям пой­дет, — он бро­са­ет взгляд в сто­ро­ну жен­щи­ны, вска­пы­ва­ю­щей ого­род.

Али за­пры­ги­ва­ет на ка­мен­ную клад­ку. Мот­нув го­ло­вой так, что из ры­ча­щей па­сти рас­плес­ки­ва­ет­ся слю­на, ры­жий вол­ко­дав бро­са­ет­ся на него. Али от­сту­па­ет. — Эта со­ба­ка то­же не моя, — го­во­рит он. — Тар­зан. Один па­цан, бо­рец наш, ее ку­пил. Его ро­ди­те­ли за­хо­те­ли избавиться от него — ки­дал­ся на них. Кро­ме маль­чи­ка ни­ко­го не под­пус­кал. Ска­за­ли: «Луч­ше те­лен­ка дер­жать». В один день я его за­брал. Я ему жизнь спас. Пус­кай жи­вет сво­ей жиз­нью и умрет сво­ей смер­тью, а не от че­ло­ве­ка. Он от Го­ро­ча род ве­дет, а по ли­нии Го­ро­ча все агрес­сив­ные. Про­сто маль­чик ку­пил, а вос­пи­ты­вать не умел. А я умею. Я по­ро­ду не даю по­те­рять. — Чем эти со­ба­ки луч­ше тех, ко­то­рых вы дер­жи­те на го­ре? — Ни­чем.

Со­ба­ка на це­пи в цен­тре дво­ра окра­сом и фор­мой го­ло­вы по­хо­жа на вол­ка. Толь­ко вы­ра­же­ние пре­дан­но­сти, с ко­то­рым она смот­рит на Али, не остав­ля­ет со­мне­ний: это — со­ба­ка. — У нее близ­кий пре­док — волк, — го­во­рит Али. — В Гер­гебиль­ском рай­оне чи­сто слу­чай­но так по­лу­чи­лось — вол­чи­ца при­шла к ко­бе­лю на ко­ша­ру. Ее из стаи вы­гна­ли за ка­кие-то на­ру­ше­ния. Она ста­ла оди­ноч­кой и ис­ка­ла се­бе па­ру. Ча­бан по­том за ней сле­дил. Она в лес ушла, по­ро­ди­ла щен­ков. Он двух из по­ме­та вы­та­щил. Ес­ли бы всех за­брал, она бы не оста­ви­ла их, по за­па­ху бы на­шла. Что­бы так не ста­ло, он толь­ко двух взял, сле­пых при­нес. Не при­ру­ча­ют­ся же они, ко­гда уже не сле­пые. Те, ко­то­рые с вол­чи­цей оста­лись, — они не бы­ли со­ба­ка­ми. А те, ко­то­рых ча­бан за­брал, ста­ли со­ба­ка­ми из-за то­го, что ря­дом был че­ло­век. Они че­ло­ве­ку во всем под­ра­жа­ют, по­это­му нена­ви­дят вол­ков.

Лай не умол­ка­ет. Со­ба­ки при­вет­ству­ют хо­зя­и­на. Лай по­гло­ща­ет в се­бя село, раз­ду­ва­ет над ним плот­ный, как киш­ка за­ре­зан­ной ко­ро­вы, пу­зырь. — Вы уве­ре­ны, что они ни­ко­гда на вас не на­па­дут? — Они ме­ня лю­бят, — усме­ха­ет­ся Али. — На ме­ня толь­ко чу­жие со­ба­ки ки­да­ют­ся, от ме­ня пах­нет мо­и­ми, я для чу­жа­ков — враг. У них при­ро­да та­кая — бой­цов­ская. Ес­ли при­ро­ду в них не вы­ра­ба­ты­вать, они на ко­ша­ре вол­ков бо­ять­ся бу­дут. Свою со­ба­ку я все­гда най­ду. У ме­ня зна­ешь сколь­ко кра­ли со­бак? Па­ца­ны за­хо­дят сю­да без стра­ха и раз­вя­зы­ва­ют взрос­лых со­бак. По­иг­ра­ют, по­из­де­ва­ют­ся, бро­сят. Недав­но со­ба­ку укра­ли. Я по­шел но­чью в дру­гое село, при­слу­шал­ся и по го­ло­су ее узнал, от­вя­зал го­лод­ную всю, в ра­нах. Ро­ди­те­лям этих па­ца­нов го­во­рю: «Еще раз за­ле­зут…» А они, как змеи, на ме­ня ки­да­ют­ся, — он вы­бра­сы­ва­ет впе­ред ру­ку, по­ка­зы­вая дви­же­ние зме­и­ной го­ло­вы. — Де­ти, они не по­ни­ма­ют, где хо­ро­шее, где пло­хое, де­ла­ют, как ро­ди­те­ли го­во­рят. — Все же по­че­му тех со­бак вы от­вез­ли на по­ле? — Из-за лю­дей, да. Из-за лю­дей. Со­се­ди воз­му­ща­ют­ся. В Да­ге­стане вы не най­де­те столь­ко со­бак ни у ко­го. Но лю­ди

при­хо­дят, го­во­рят: «Али, за­чем да те­бе они? Убе­ри да их». Я го­во­рю: «Не ва­ше де­ло. Моя жизнь — это моя жизнь. Я люб­лю со­бак. Вас то­же лю­бить за­став­ляю, что ли?»

К Али под­хо­дит ще­нок с длин­ны­ми уша­ми. Он по­ка не бо­ит­ся и при­сталь­но смот­рит сни­зу в ли­цо Али. В его тем­ных гла­зах, не ме­нее осмыс­лен­ных, чем у Али, — во­ля, пре­дан­ность и зна­ние о че­ло­ве­че­ском пре­да­тель­стве. Али спле­вы­ва­ет на зем­лю. Ще­нок от­бе­га­ет и пря­чет­ся за огром­ным вол­ко­да­вом, ко­то­рый си­дит на це­пи спи­ной к во­лье­ру и смот­рит в од­ну точ­ку пе­ред со­бой. — Це­мент — вот са­мое опасное для со­ба­ки. Он хо­лод­ный. А в го­рах зем­ля теп­лая. Зем­ля со­гре­ва­ет. Там они се­го­дня не за­мерз­нут. — Вы мо­ли­тесь? — спра­ши­ваю Али, ко­гда он за­хо­дит во двор сво­е­го од­но­этаж­но­го до­ма — с за­дер­ну­ты­ми за­на­вес­ка­ми, по­бе­лен­но­го и об­ма­зан­но­го гли­ной. — Нет, — ко­рот­ко от­ве­ча­ет он, про­хо­дя под ве­рев­кой с бе­льем.

Вой­дя в ком­на­ту с низ­ким по­тол­ком, са­дит­ся за стол. В уг­лу ис­то­ча­ет тепло же­лез­ная печ­ка. — Мои со­ба­ки вол­ка ви­дят — бе­ше­ны­ми ста­но­вят­ся, — го­во­рит Али. — Слю­ни у них те­кут. Лишь бы хо­зя­и­ну уго­дить, лоб в лоб на вол­ка идут. Не знаю, по­че­му при­ро­да раз­де­ли­ла вол­ков и со­бак. А мо­жет, они раз­де­ли­лись из-за то­го, что их че­ло­ве­че­ская ру­ка тро­ну­ла.

В до­ме Али пре­об­ра­жа­ет­ся в тре­тий раз — сни­ма­ет чер­ную кеп­ку, об­на­жив лы­сую го­ло­ву, и те­перь его бро­ви

«Па­хан силь­ным вет­вра­чом был. По­ка жив был, ни од­на корова не бо­ле­ла. Он шаг в са­рай де­лал, корова са­ма вста­ва­ла и к нему шла. Как со­ба­ка­ми за­нял­ся, ме­ня то­же по­та­щи­ло. Я то­же ле­чу. У ме­ня из­нут­ри ра­бо­та­ет»

с про­се­дью у пе­ре­но­си­цы не вы­гля­дят устра­ша­ю­ще. Ка­жет­ся, в нем на­тя­ги­ва­ет­ся на­пря­жен­ная нить. — Од­ни лю­ди зна­ешь что де­ла­ли? — про­дол­жа­ет, по­тя­ги­вая креп­кий чай. — У них со­ба­ки вол­ков бо­я­лись. Они мя­со по­ку­па­ли, в лес та­щи­ли, там остав­ля­ли. Волк мя­со на­хо­дит и ота­ру не тро­га­ет. У нас это на­зы­ва­ет­ся: кор­мишь тех, кто не близ­кий, а да­ле­кий; вол­ков кор­мишь. Луч­ше так. По­то­му что один волк при­хо­дит, два­дцать ба­ра­шек уби­ва­ет. Это же убы­ток для хо­зя­и­на. Я ни­че­го аб­со­лют­но не знаю про вол­ков, — го­во­рит он и улы­ба­ет­ся так, слов­но мог бы до­ба­вить: «Про­сто я сам — волк». — У на­ших со­бак мно­го в ге­нах ни­тей, ко­то­рые их к вол­кам ве­дут. Но не ге­на­ми со­ба­ки при­вя­за­ны к че­ло­ве­ку. И эта цепь — силь­ней. К од­но­му мо­е­му од­но­класс­ни­ку бед­но­му вол­ки до­мой за­шли, всех ба­ра­нов за­ду­ши­ли. У них при­кус силь­нее, чем у со­бак. Они кровь вы­са­сы­ва­ют, как вам­пи­ры. Он мне этих ба­ра­шек для со­бак от­дал, я их ре­зал, у них внут­ри — все мя­со бе­лое. Ра­не­ные еще жи­вые ба­раш­ки то­же бы­ва­ют. Бы­ва­ет, вол­ки им кур­дю­ки вы­са­сы­ва­ют. И по­ми­ра­ет ба­раш­ка со сво­им стра­да­ни­ем. Но че­ло­век не оста­вит же ее стра­дать, за­ре­жет же. У нас ес­ли волк по­тро­гал ба­раш­ку, уже нель­зя ее ку­шать. Ха­рам, го­во­рят. Гре­хи, гре­хи че­рез та­кое мя­со пе­ре­да­ют­ся. По­это­му лю­дям, ко­то­рые мо­лят­ся, нель­зя со­ба­ку тро­гать. Не от­мо­ешь­ся, как го­во­рит­ся. — От че­го? — Со­ба­ка же бе­рет с зем­ли гряз­ные ве­щи — от это­го. Я бе­тон, на ко­то­ром си­дят со­ба­ки, каж­дый день про­мы­ваю, что­бы за­па­ха не бы­ло. Со­се­ди го­во­рят: «От тво­ей со­ба­ки за­пах вы­хо­дит», — не зна­ко­мый с устой­чи­вы­ми сло­во­со­че­та­ни­я­ми рус­ско­го язы­ка, Али под­би­ра­ет та­кие сло­ва, ко­то­рые опи­сы­ва­ют суть бук­валь­но и бу­дят во­об­ра­же­ние силь­ней.

— Кто там? — на­сто­ра­жи­ва­ет­ся Али, услы­шав стук в во­ро­та, ко­то­рый в ком­на­те не слы­шен.

Он вы­хо­дит. — Де­воч­ку при­во­ди­ли, — го­во­рит он, вер­нув­шись. — Вся го­ло­ва и те­ло у нее в ли­шае. От ко­ров на нее пе­ре­шло. Мой па­хан то­же мно­го лю­дей вы­ле­чил, и я ле­чу — псо­ри­аз, че­сот­ку. Хи­ми­чу из раз­ных ма­зей… Рань­ше со­бак у нас в се­ле мно­го дер­жа­ли, — воз­вра­ща­ет он раз­го­вор в свою ко­лею. — Рань­ше лю­ди жизнь лю­би­ли. Но сей­час, са­ми по­смот­ри­те, ка­кая у нас мо­ло­дежь — слиш­ком агрес­сив­ная, не как то­гдаш­няя. Мне Все­выш­ний с дет­ства дал свой зво­нок — лю­бовь к со­ба­кам. Ду­маю, это не всем да­ет­ся. Вот са­ма смот­ри, есть ты­ся­ча че­ло­век, ко­то­рые лю­бят со­бак, а есть мил­ли­он, ко­то­рые не лю­бят. Ко­гда ко мне при­хо­дят чу­жие лю­ди и го­во­рят: «Убе­ри со­бак, они ла­ют», — я от­ве­чаю: «Ес­ли Все­выш­ний со­ба­ке го­лос дал, я ей что, язык дол­жен от­ре­зать?» И угро­зы то­же бы­ва­ют. Я го­во­рю: «Па­лец по­ло­жи­те на мою со­ба­ку — я сам на­по­до­бие это­го вам сде­лаю. Ес­ли моя со­ба­ка вам пло­хо­го не де­ла­ет, за­чем ее тро­гать?» — А что вы сде­ла­е­те, ес­ли тро­нут? — Я ска­зал: «Вам удоб­но бу­дет? Вам кра­си­во бу­дет? Мне в первую оче­редь ска­жи­те, я со­ба­ку от вас изо­ли­рую». Ес­ли ты со­ба­ку с дет­ства не на­учишь до­ве­рию и любви, она то­гда толь­ко агрес­сив­ной ста­нет. Ты же ви­де­ла ту крас­ную со­ба­ку, ко­то­рая ла­я­ла? Го­во­рил те­бе, она у бор­ца жи­ла в се­мье. Его ро­ди­те­ли при­шли: «Убрать хо­тим, да. Уго­во­ри его». Го­во­рю им: «Вы что, хо­ти­те от него то же? Он же лю­бит ее». Ра­ди этой со­ба­ки он спор­том за­ни­мал­ся, с со­ба­кой у него боль­ше шан­сов по­бе­дить по­яви­лось — он с со­ба­кой каж­дый день гу­лял, бе­гал, ды­хал­ку на­ра­ба­ты­вал. Стал чем­пи­о­ном Да­ге­ста­на. Но про­тив ро­ди­те­лей же сын не пой­дет… — Он зна­ет, где его со­ба­ка? — Он… как бы ска­зать… он же не от­ре­а­ги­ро­вал на то, что ее за­бра­ли… Устал, на­вер­ное. А что де­лать? Это у вас в России чи­сто сло­ва­ми мож­но че­ло­ве­ку объ­яс­нить. А у нас — не так. У нас дей­стви­я­ми объ­яс­ня­ют. По­это­му у нас на­род сво­их па­ха­нов и бра­тьев ува­жа­ет, бо­ит­ся. — А вы кто для сво­их со­бак? Вы им то­же… па­хан? — Нет. Я — на­вер­ное, их лю­бим­чик. И они — лю­би­мые мои. Лю­бовь к жи­вот­ным — это то­же в ге­нах. Ал­лах мне

так на­пи­сал. Я Стрелец и Дра­кон. Все­выш­ний да­ет нам мыш­ле­ние, чув­ство­вать да­ет, жизнь да­ет. Но са­мое глав­ное, что он че­ло­ве­ку да­ет, — это то, что он сам дол­жен от­де­лить хо­ро­шее от пло­хо­го. А что мне де­лать, ес­ли Все­выш­ний дал мне зво­нок, и этот зво­нок от­сю­да, — до­тра­ги­ва­ет­ся до гру­ди, — мне го­во­рит: «Возь­ми, да, Али. Пусть не уби­ва­ют. Ты возь­ми»? Ино­гда бы­ва­ет, возь­му со­ба­ку, спа­су от хо­зя­и­на, а он при­хо­дит, ви­дит, что я ее вос­пи­тал, и го­во­рит: «От­дай». А по­че­му я дол­жен от­дать, это же я вы­та­щил из со­ба­ки то, че­го он не смог? Вот недав­но мо­мент был. Бе­лую со­ба­ку пом­нишь, воз­ле до­ми­ка пры­га­ла? Мне по­нра­ви­лась она, ее хо­зя­ин узнал об этом че­рез ко­го-то и мне ее по­да­рил. А недав­но сам ко мне при­шел. Я по­ка­зал ему со­ба­ку, она хо­зя­и­на сра­зу узна­ла, пры­га­ла-пры­га­ла. А он стал ухо­дить — она под до­мик за­шла, не вы­хо­ди­ла, оби­де­лась. — По­че­му хо­зя­ин ее не за­брал? — Он не мог. У нас так де­ла­ют — со­бак да­рят. Он же от ду­ши мне по­да­рил. Еще мо­мент был. У нас один ин­ва­лид со­ба­ку про­дал в Рос­сию. В день­гах нуж­дал­ся. Она во­об­ще не ку­ша­ла там. До­вер­чи­вая она бы­ла, ум­ная. С детьми иг­ра­лась. Ме­сяц не пе­ре­жи­ла у то­го хо­зя­и­на, умер­ла. Ту­ма­ном зва­ли. Ви­дишь, та­кие со­ба­ки бы­ва­ют? Или Бур­за же есть — мой вол­ко­дав. В бо­ях участ­во­вал, ни­ко­му не про­иг­ры­вал по три-че­ты­ре ра­ун­да. Хо­зя­ин деньги ста­вил, ма­ши­ну мож­но бы­ло вы­иг­рать. Бур­зу все бо­я­лись. Един­ствен­ный мо­мент, до­ма по­драл­ся, ухо по­том не вос­ста­но­ви­лось. Его в бою со­ба­ка за ухо пой­ма­ла, он чуть за­ску­лил, про­иг­рыш по­лу­чил. — Что вы чув­ству­е­те, ко­гда ва­ши со­ба­ки на рин­ге и им боль­но? — Они на ме­ня смот­рят и мне под­ра­жа­ют. Они мои гла­за ви­дят, мои чув­ства чув­ству­ют, и я их чув­ства чув­ствую, я вме­сте с ни­ми де­русь. — Но вам не боль­но. — Уах, ес­ли ему боль­но, мне что, не боль­но? Сколь­ко мор­щин на мо­ем ли­це по­яв­ля­ет­ся! Ко­гда со­ба­ка ску­лит, ее че­ло­век стра­да­ет в та­кие мо­мен­ты. Но со­ба­ке это­го по­ка­зы­вать нель­зя: да­же вол­но­вать­ся бу­дешь, она по­чув­ству­ет и на ринг не вый­дет. — Вы чув­ству­е­те се­бя не в сво­ей та­рел­ке от­то­го, что все во­круг мо­лят­ся, а вы — нет? —И с со­ба­ка­ми, и мо­лить­ся — не по­лу­ча­ет­ся. Со­ба­ку тро­нешь, гли­ной на­до пе­ред на­ма­зом от­мы­вать­ся. У рус­ских — во­да свя­тая, у нас — гли­на. Еще ая­ты на­до чи­тать. Но мне хо­чет­ся мо­лить­ся, что­бы гре­хи убрать. — Ка­кие у вас гре­хи? — Что на­маз не де­лаю. — А то, что у вас пят­на­дцать со­бак за­мерз­ло — не грех? — Глав­ное — что они сы­тые, что я их корм­лю. А что мне де­лать? Раз­вя­зать их, что­бы они кому-то по­ме­ша­ли? У нас на­род го­ря­чий, по­том при­дут, мне ру­жье к го­ло­ве при­ста­вят. Но до это­го не до­хо­ди­ло, ин­шал­ла. Я знаю, что у вас в России лю­ди са­ми жи­вот­ным еду по­ку­па­ют, в при­юты при­во­зят. У нас так не бы­ва­ет. Ес­ли ма­ши­на за­да­ви­ла ко­ро­ву на до­ро­ге, ее мя­со нель­зя есть, ко­ро­ву сра­зу ре­жут и мне зво­нят: «Али, за­бе­ри мя­со, да». А чи­сто из сво­е­го кар­ма­на на со­бак ни­кто не даст. Это у рус­ских боль­шая при­вя­зан­ность к со­ба­кам. У них грам­ма­ти­ка есть. У них сло­вар­ный за­пас боль­ше, чем у нас. — Но вы на­вер­ня­ка пре­крас­но вла­де­е­те род­ным язы­ком. — Да, но мы — Рос­сия же. Мы с дру­ги­ми на­ци­о­наль­но­стя­ми на рус­ском раз­го­ва­ри­ва­ем. А рус­ский пло­хо зна­ем. А ес­ли пло­хо язык зна­ешь, ко­гда на нем го­во­ришь, оно же то­же за со­бой тя­нет то­гда все пло­хое? Грам­ма­ти­ка в рус­ских боль­ше про­ис­хо­дит, — сло­во «грам­ма­ти­ка» он про­из­но­сит так, буд­то го­во­рит о ка­кой-то ма­гии, про­ис­хо­дя­щей в ду­ше. — Ко­гда грам­ма­ти­ка ра­бо­та­ет, лю­ди вой­ну не на­чи­на­ют, жи­вот­ных не уби­ва­ют. Те, ко­то­рые в Ма­хач­ка­ле со­бак уби­ли, — грех сде­ла­ли. У нас в ре­ли­гии так на­пи­са­но: «без при­чи­ны со­ба­ку уби­вать нель­зя». Не все же со­ба­ки ту де­воч­ку по­ку­са­ли. За­чем это кро­ва­вое зре­ли­ще на ули­це нуж­но бы­ло? Он свой грех сде­лал, пусть за со­бой кровь уби­ра­ет, я его грех ви­деть не хо­чу. — Вы обо­га­ща­е­тесь на со­ба­ках? — Да нет. От со­бак раз­ве кто-ни­будь бо­га­тым ста­но­вит­ся? Я люб­лю этих жи­вот­ных. За­вод у ме­ня сам по се­бе так по­лу­чил­ся. Од­на ма­ма­ша ро­ди­ла, два щен­ка умер­ли, три вы­жи­ли. От них на­бра­лось ко­ли­че­ство. Я ни­ко­гда от сво­их со­бак не из­бав­лял­ся — как го­во­рит­ся, сам за­вел, сам дер­жи. — За­чем вам шесть­де­сят со­бак? — На этот во­прос я сам се­бе не мо­гу от­ве­тить. Толь­ко сте­ри­ли­зо­вать я не хо­чу, нет, я не та­кой. Луч­ше по ко­ша­рам щен­ков раз­дам… Я уми­ра­ю­щую со­ба­ку из-под зем­ли до­ста­ну, у ме­ня спо­соб есть. Но щен­ков не мо­гу, ес­ли в нем мно­го вол­ка си­дит. Я чув­ствую, ко­гда ще­нок вы­жи­вет, он вся­че­ски взгля­дом по­ка­зы­ва­ет, ко­гда его гла­дишь — подыг­ры­ва­ет. Это в нем жизнь. А ко­то­рый не вы­жи­вет, никак не ре­а­ги­ру­ет. — По­че­му же вол­ко­да­вы столь от­ча­ян­но бо­рют­ся с вол­ка­ми, ко­гда в их кро­ви так мно­го вол­ка? — Ни­кто не зна­ет. Хо­чешь глуб­же в грам­ма­ти­ку ме­ня за­су­нуть, а я там пу­тать­ся мо­гу. Луч­ше ду­мать так — хо­ро­шо, что я жи­вой, и хо­ро­шо, что каж­дый день — счаст­ли­вый. Я на­сла­жда­юсь ра­бо­той. Ого­ра­жи­ваю свой пи­том­ник от лю­дей. По­за­вче­ра то­же при­хо­дил че­ло­век из ко­ша­ры, его же­на пеш­ком че­рез ого­ро­ды хо­дит. Го­во­рит: «Со­ба­ки твои гав­ка­ют. Ого­ро­ди их за­бо­ром, Али, да». По­это­му мой мозг ни­ко­гда не спит. Лю­ди раз­ные сю­да при­хо­дят, од­ни хо­ро­шее де­ла­ют, дру­гие — пло­хое. — Вы так силь­но пе­ре­жи­ва­е­те, ко­гда к вам при­хо­дят с прось­ба­ми убрать со­бак? — Не в этом де­ло, — Али крас­не­ет. — Но по­лу­ча­ет­ся так, что или он ду­рак, или я. Они счи­та­ют, что я, по­то­му что с со­ба­ка­ми во­жусь. А мне обид­но, ко­неч­но. Что я, дол­жен их вы­ска­зы­ва­ния слу­шать? Это ме­ня бе­сит боль­ше все­го. Или я дол­жен жить, как они хо­тят? А я не дол­жен же. У ме­ня своя жизнь. Мне из­нут­ри мозг, серд­це и зво­нок

«Мне Все­выш­ний с дет­ства дал свой зво­нок — лю­бовь к со­ба­кам. При­хо­дят чу­жие лю­ди и го­во­рят: “Убе­ри со­бак, они ла­ют”, — я от­ве­чаю: “Ес­ли Все­выш­ний со­ба­ке го­лос дал, я ей что, язык дол­жен от­ре­зать?”»

го­во­рят, что я дол­жен. Дав­ле­ние об­ще­ства — оно си­ла, по­ни­ма­ешь? Один че­ло­век — не ку­лак. Об­ще­ство мо­жет что угод­но сде­лать. Ес­ли вый­дет на­род, за­стре­лит мо­их со­бак… Ну, един­ствен­ное, что у ме­ня оста­нет­ся, — это оби­да. И ото­мстить я то­же смо­гу. Я им го­во­рю: «Лю­ди, в ли­цо мне ска­жи­те свое недо­воль­ство пря­мо!» — Вы два­дцать лет вы­дер­жи­ва­е­те дав­ле­ние об­ще­ства. По­че­му счи­та­е­те се­бя не во­и­ном? — Лю­бая це­поч­ка мо­жет по­рвать­ся, ко­гда щель по­явит­ся, — Али крас­не­ет силь­нее. — Я бо­рюсь один, но я для них — враг. Мне ни­сколь­ко не обид­но, я ни­сколь­ко не пла­чу и ни­сколь­ко не бо­юсь. Но в ду­ше от этих раз­го­во­ров про­ис­хо­дят ка­кие-то от­кло­не­ния. Но зво­нок го­во­рит мне — я все рав­но прав. И это да­ет по­бе­ду. — Лю­ди, ко­то­рые при­хо­дят к вам с угро­за­ми, плохие? — По­че­му? Хо­ро­шие. Про­сто они не лю­бят со­бак. Грам­ма­ти­ка дру­гая. По­шли всем квар­та­лом за­яв­ле­ние на­пи­са­ли, участ­ко­во­го при­ве­ли. Со­сед­ку ви­де­ла — она се­го­дня еще ого­род ко­па­ла? Она же есть шу­ми­ху под­ня­ла. Один день при­е­ха­ли мяс­ни­ки и, ни сло­ва мне не ска­зав, на­сы­па­ли мне мя­со у во­рот. Там по­ре­зан­ные го­ло­вы бы­ли, нож­ки, тре­бу­ха, киш­ки, на­воз, му­сор. А ле­то бы­ло, во­нять на­ча­ло. Те­перь три со­сед­ки под­хо­дят ко мне: «Али, мы тер­пе­ли, но боль­ше то­же не мо­жем тер­петь. Убе­ри, да, Али, со­бак». «Че ста­ло?» — спра­ши­ваю. «Во­ня­ло», — го­во­рят. «Вы же ви­де­ли, я сам ис­кал тех, кто ку­чу на­сы­пал. А че, корова у вас до­ма не во­ня­ет?» Они ис­те­ри­ку це­лую под­ня­ли. Го­во­рю: «Са­мый пло­хой враг ваш, жен­щи­ны, — это ваш язык». На сле­ду­ю­щий день участ­ко­вый при­хо­дит, сель­со­вет при­хо­дит: «Али, убе­ри, да, со­бак». «Ку­да я убе­ру? Зем­лю дай­те, офор­ми­те на ме­ня». «Бе­ри», — го­во­рят. По­это­му я со­бак на­чал пе­ре­во­зить. По­это­му они за­мерз­ли. Го­во­рю со­се­дям: «Мо­роз же там». «Нам ка­кое де­ло», — от­ве­ча­ют… Еще од­на учи­тель­ни­ца при­хо­ди­ла: «Али, твоя со­ба­ка пой­ма­ла мо­е­го пе­ту­ха». — «Смот­ри­те, все мои со­ба­ки за­вя­за­ны. Тут мя­со в са­рае. Тут ба­раш­ки мои. Кро­ме мо­их со­бак, что, в се­ле нет бро­дя­чих со­бак? Они го­лод­ные, бед­ные, хо­дят. Вы же не да­е­те им ку­шать. Один я со­бак улич­ных вдо­ба­вок корм­лю, от­даю ку­сок свой. А вы в них толь­ко кам­ня­ми ки­дать хо­ти­те». Она ушла, го­ло­вы от стыда под­нять не мог­ла. Че­рез ме­сяц ее встре­тил. «Из­ви­ни, Али, — го­во­рит. — Не твоя со­ба­ка бы­ла». — Ты зна­ешь, у нас со­сед­нее село есть, — Али смот­рит ис­под­ло­бья, его бьет ед­ва за­мет­ная дрожь. — В том се­ле мо­ля­щи­е­ся лю­ди жи­вут, по­это­му они всех со­бак вы­гна­ли. Вме­сто хле­ба кам­нем в них бро­са­ли. Со­ба­ки в овра­ге те­перь жи­вут, с вол­ка­ми скре­щи­ва­ют­ся… — Мо­жет, вы боль­ше ве­ри­те в Бо­га, чем все лю­ди из то­го се­ла. — Это­го же то­же не знаю, но ес­ли бы рань­ше знал, что кто-ни­будь зай­дет в мой дом и ска­жет та­кие сло­ва… — он от­во­ра­чи­ва­ет­ся. — Я тер­пе­ли­вый че­ло­век. Тер­пе­ние — мое ка­че­ство. От лю­дей я не жду хо­ро­ше­го. Но сам знаю: пре­жде чем вы­ска­зы­вать­ся, на­до сде­лать шаг. Я де­лаю его ак­ку­рат­но. Усто­ял на но­гах, то­гда вы­ска­зы­вай­ся. А лю­ди ша­га еще не сде­ла­ли, но сло­ва­ми уже как змеи… Тот участ­ко­вый мне ска­зал: «Али, ес­ли бы у ме­ня был та­кой со­сед, как ты, я чест­но ска­жу, Али, всех бы тво­их со­бак з аст­ре­лил». И пи­сто­лет вы­та­щил, — по ли­цу Али вол­ной про­хо­дит хищ­ное вы­ра­же­ние. — «Я то­же та­ко­го участ­ко­во­го, как ты, хо­тел бы иметь, — от­ве­чаю ему. — То­гда бы я те­бе по­ка­зал, что ты мо­жешь, а что я мо­гу. А те­перь спрячь свой пи­сто­лет. Тут ни од­на со­ба­ка не ки­нет­ся на те­бя. При мне».

Раз­го­ря­чен­ный, Али вы­хо­дит во двор. Про­хо­дит под ве­рев­кой, на ко­то­рой ве­тер тя­же­ло бол­та­ет без­го­ло­вую гюр­зу. Фо­нарь осве­ща­ет му­ску­ли­стую ай­ву. — Что сде­лал Бок­сер? — Про­иг­рал в бою. Про­иг­рав­шую со­ба­ку уби­ва­ют или вы­го­ня­ют. Хо­зя­ин ду­ма­ет, она ни­че­го не сто­ит. Но бы­ва­ет, что он оши­ба­ет­ся. — То есть со­ба­ка для него лишь ин­стру­мент для по­бе­ды? — спра­ши­ваю я, и Али спле­вы­ва­ет под ай­ву. — Его вы­го­ня­ли. Бро­са­ли и ухо­ди­ли. Он за ни­ми шел. Зво­нок мне ска­зал: «За­бе­ри его се­бе, да, Али. Чем он те­бе по­ме­ша­ет?» — Вы ко­гда-ни­будь вы­го­ня­ли про­иг­рав­шую со­ба­ку? — Я ни­ко­гда не уни­жу се­бя тем, что уни­жу свою со­ба­ку, — вы­со­ко­мер­но от­ве­ча­ет Али. — Для ме­ня про­иг­рыш — не по­зор. Мне один раз ска­за­ли: «Вы­кинь, да, ее, она про­иг­ра­ла». Зна­ешь, что я ска­зал? «Ты сам рань­ше от­сю­да вы­ле­тишь». Все зна­ют, что Али — не та­кой. Тот че­ло­век, ко­то­рый так го­во­рит, он от зло­сти так го­во­рит: хо­чет, что­бы я на него рав­нял­ся. А у ме­ня своя грам­ма­ти­ка.

Глу­хо ла­ет Бок­сер. В него ле­тит ка­мень. На за­бо­ре мель­ка­ют фи­гу­ры мальчишек. За­во­дят­ся дру­гие вол­ко­да­вы, рвут­ся с це­пей. —Э! — кри­чит Али, и со­ба­ки умол­ка­ют.

Маль­чиш­ки с но­вой си­лой за­сы­па­ют со­бак кам­ня­ми. — А по­том их ро­ди­те­ли го­во­рят, что мои со­ба­ки ла­ют, — глу­хо про­из­но­сит Али.

Свет фар за­ли­ва­ет воз­вы­шен­ность. Слыш­но, как глу­хо то­по­рик ру­бит несве­жее мя­со. Од­ни гла­ди­а­то­ры хрип­ло ла­ют, пры­га­ют, зве­ня це­пя­ми, дру­гие лежат, без­участ­но от­вер­нув­шись, но по на­пря­же­нию в их му­ску­ли­стых те­лах вид­но: они зна­ют, что сей­час их бу­дут кор­мить. Мя­со —

их жизнь. Мя­со — их шанс пе­ре­жить хо­лод­ную ночь. Лай пе­ре­хо­дит в ску­ле­ние. Еще ми­ну­та, и ка­жет­ся — то ску­лят не взрос­лые вол­ко­да­вы, а щен­ки. За кол­па­ком све­та, ко­то­рый фа­ры на­де­ва­ют на воз­вы­шен­ность, ни­че­го не ви­дать. Да­же элек­три­че­ских вы­шек и стол­бов. Те­ни со­бак вы­рас­та­ют.

С сы­рым сту­ком под но­ги вол­ко­да­ва па­да­ет пер­вый ку­сок мя­са. Он рвет его, умолк­нув, со­сре­до­то­чив­шись. Еще ми­ну­та, и на воз­вы­шен­но­сти слыш­но лишь, как ост­рые зу­бы рвут гни­лое мя­со.

Али вы­прям­ля­ет­ся. В од­ной ру­ке у него то­пор. В дру­гой — ко­ро­вья но­га. Он сно­ва пре­об­ра­жа­ет­ся, ста­но­вит­ся та­ким же, ка­ким был днем, стоя на этой воз­вы­шен­но­сти: воль­ным че­ло­ве­ком, хищ­ни­ком, хо­зя­и­ном вол­ко­да­вов. — Где вы взя­ли эту но­гу? — Эту? Корова оте­лить­ся не мог­ла. Те­ле­нок внут­ри мерт­вый был. Она уже на но­ги не вста­ва­ла. У нас та­кая тра­ди­ция: ес­ли корова по­ды­ха­ет до­ма, это пло­хой ва­ри­ант. По­сле та­ко­го дом на­сле­ду­ет пло­хое. На­до обя­за­тель­но кровь вы­пу­стить, так го­во­рят. Те­ле­нок был уже гни­лой. Я его со­ба­кам скор­мил… Вот этот — два­жды чем­пи­он, — по­ка­зы­ва­ет на вол­ко­да­ва, от ко­то­ро­го я ста­ра­юсь дер­жать­ся по­даль­ше.

Тот, звяк­нув це­пью, вста­ет и по­ка­зы­ва­ет — цепь длин­ная, она до­тя­нет­ся до ме­ня, до Али, до ма­ши­ны. Гла­ди­а­тор де­мон­стра­тив­но от­хо­дит, по­ка­зы­вая: тро­гать не бу­дет. Ло­жит­ся на зем­лю и кла­дет на мя­со ла­пу. — Недав­но я од­но­го вол­ко­да­ва за­брал, он дво­их во­ров по­грыз, — го­во­рит Али. — И со мной не мог сми­рить­ся. Я его на зад­ние ла­пы по­ста­вил. Ска­зал: «Мы с то­бой од­ной кро­ви, ты и я».

Вол­ко­да­вы смот­рят на него сни­зу, ло­вя се­рый взгляд. Ко­гда Али сно­ва са­дит­ся на зем­лю, что­бы раз­ру­бить но­гу, по­до­бо­страст­ность в гла­зах де­ся­те­рых сме­ня­ет­ся жи­вот­ной яро­стью. И ка­жет­ся, сей­час, ко­гда Али на них не смот­рит, в них силь­нее те ни­ти, ко­то­рые ве­дут к вол­ку. А ко­гда обо­ра­чи­ва­ет­ся — те, ко­то­рые к че­ло­ве­ку. И, мо­жет, по­то­му столь ярост­но вол­ко­да­вы бьют­ся с вол­ком, что не мо­гут им про­стить: те ока­за­лись даль­но­вид­ней, не вы­шли из ле­са и не по­ве­ри­ли в кон­це кон­цов пре­дав­ше­му че­ло­ве­ку. — Али, а ко­гда вы в дет­стве пас­ли тут ко­ров, на этом по­ле уже сто­я­ли элек­три­че­ские выш­ки? — Они мои ро­вес­ни­ки. Их тут в семьдесят ше­стом по­ста­ви­ли. Тут что-то про­изо­шло. Я знаю что, но ска­зать не мо­гу. На той выш­ке ор­лы сви­ли гнез­до. Они с тру­дом его вьют, ста­рые лю­ди го­во­рят, нель­зя тро­гать ор­ли­ные гнез­да.

Он рас­ска­зы­ва­ет о тра­ге­дии, ко­то­рая про­изо­шла на выш­ке и по­вли­я­ла на всю его жизнь. А по­том — о бра­те-близ­не­це, ко­то­рый у него был, но умер, и те­перь ка­жет­ся — это за него он по­вто­ря­ет уже раз ска­зан­ное сло­во. — Про выш­ку не пи­ши. Про­сто ска­жи, что ор­ли­ные гнез­да нель­зя раз­ру­шать, — го­во­рит Али. — Что­бы лю­ди об этом зна­ли.

Али, че­ло­век с боль­шой бук­вы, и его со­ба­ки РР 13–27 МАРТ 2017

Али на ма­шине про­ез­жа­ет воз­вы­шен­ность, где жи­вут его со­ба­ки

Али уха­жи­ва­ет за сво­и­ми пи­том­ца­ми с рож­де­ния

Неко­то­рые со­ба­ки жи­вут пря­мо во дво­ре до­ма Али в Пер­во­май­ском

Го­вя­ди­на для со­бак су­шит­ся в до­ме Али. Ему со­се­ди от­да­ют по­пор­чен­ное мя­со

В Да­ге­стане не при­ня­то лю­бить со­бак. Али один за всех

Али со сво­и­ми ло­шадь­ми неда­ле­ко от род­но­го се­ла

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.