Ес­ли бы Рос­сия бы­ла чуть спра­вед­ли­вее

Дух, при­чи­ны и мо­лит­вы ин­гуш­ско­го про­те­ста

Russian Reporter - - СОДЕРЖАНИЕ - Текст: Ма­ри­на Ах­ме­до­ва Фо­то­гра­фии: Ок­са­на Юш­ко спе­ци­аль­но для «РР»

Дух, при­чи­ны и мо­лит­вы ин­гуш­ско­го про­те­ста

Две неде­ли про­дол­жал­ся ми­тинг в сто­ли­це Ин­гу­ше­тии про­тив до­го­во­ра о гра­ни­це рес­пуб­ли­ки с Чеч­ней. Боль­шин­ство лю­дей го­то­вы бы­ли про­те­сто­вать до по­бед­но­го, де­кла­ри­ро­ва­ли да­же го­тов­ность сто­ять на­смерть, но на мо­мент под­пи­са­ния но­ме­ра в пе­чать ор­га­ни­за­то­ры со­гла­си­лись при­оста­но­вить ак­цию, что­бы не про­во­ци­ро­вать столк­но­ве­ния. Круп­ней­ший кри­зис на Се­вер­ном Кав­ка­зе, по­хо­же, был спро­во­ци­ро­ван обыч­ной рос­сий­ской тра­ди­ци­ей не до­пус­кать ши­ро­ко­го об­суж­де­ния важ­ных ре­ше­ний и от­ка­зом учи­ты­вать чув­ства граж­дан

Что­бы Пу­тин услы­шал

Ах­мад на «лам­бор­ги­ни» подъ­ез­жа­ет к ме­тал­ли­че­ским ограж­де­ни­ям. По­ли­цей­ские раз­дви­га­ют ре­шет­ки, да­вая ему до­ро­гу. Из ко­ло­нок несут­ся хрип­лые вскри­ки на ин­гуш­ском. Про­скаль­зы­ва­ют ред­кие рус­ские сло­ва: «У нас три тре­бо­ва­ния: зем­ля! зем­ля! и зем­ля», «Ев­ку­ров — ра­ко­вая опу­холь ин­гуш­ско­го на­ро­да!», «Ро­ди­ну-мать про­да­ют!». Из ко­ло­нок шум­но ру­ко­пле­щут.

Ах­мад (имя из­ме­не­но. — «РР») до­ста­ет из ба­гаж­ни­ка бу­тыл­ки с гра­на­то­вым со­ком и во­дой, ста­вит их на зем­лю — сна­ча­ла пе­ред рус­ским при­ко­ман­ди­ро­ван­ным ОМОНом, по­том пе­ред ин­гуш­ским рос­гвар­дей­ца­ми и по­ли­цей­ски­ми. Рус­ские, по­ка­зы­вая паль­цем под но­ги, спра­ши­ва­ют: «Это нам?»

— А ко­му еще? Вы же го­сти на­шей рес­пуб­ли­ки! Вам пер­вым, — Ах­мад по­прав­ля­ет на шее мод­но за­вя­зан­ный шарф.

На дне ба­гаж­ни­ка — вин­тов­ка «Сай­га», при­кры­тая до­ро­гой курт­кой.

На пло­ща­ди на со­став­лен­ных в длин­ный ряд ска­мей­ках плот­но си­дят угрю­мые по­жи­лые муж­чи­ны в ка­ра­ку­ле­вых па­па­хах и фес­ках. За ни­ми тол­пят­ся муж­чи­ны сред­не­го воз­рас­та. Ли­цом к ним на ска­мей­ках си­дят жен­щи­ны в плат­ках. Меж­ду дву­мя ря­да­ми — еще ряд ска­ме­ек, где от­дель­но от всех вос­се­да­ют ста­ри­ки в на­ци­о­наль­ных одеж­дах. Тя­же­лы­ми гла­за­ми они смот­рят из-под па­пах на вы­сту­па­ю­ще­го с мик­ро­фо­ном. Тут же в цен­тре квад­ра­та — ко­лон­ки, раз­но­ся­щие звук к зда­ни­ям цен­траль­но­го на­зна­че­ния Ма­га­са: пом­пез­ным го­сти­ни­цам, биз­нес­цен­трам, недо­стро­ен­но­му до­му у до­ро­ги. Ста­рей­ши­ны ка­жут­ся без­молв­ны­ми. Ка­жет­ся, их недо­воль­ные се­дые рты ни­ко­гда не про­ро­нят ни сло­ва.

Со сто­ро­ны сине-жел­тых па­ла­ток по­ле­вой кух­ни по­яв­ля­ют­ся пар­ни с ши­ро­ки­ми сталь­ны­ми под­но­са­ми. Сна­ча­ла они пред­ла­га­ют чай и еду ста­рей­ши­нам. Но те си­дят не ше­лох­нув­шись, по­ка пе­ред ни­ми про­плы­ва­ют под­но­сы со зве­ня­щи­ми ста­ка­на­ми. Под­но­сы ухо­дят к ска­мей­кам, к ОМОНу, к по­ли­ции.

Вы­сту­пав­ший от­хо­дит от мик­ро­фо­на. Ему ап­ло­ди­ру­ют. С ме­ста под­ни­ма­ет­ся ста­рей­ши­на Ах­мед Ба­ра­хо­ев; мед­лен­ной по­ход­кой он идет к мик­ро­фо­ну. По его бо­кам вы­рас­та­ют пар­ни с ис­лам­ско-зе­ле­ны­ми по­вяз­ка­ми на ру­ка­вах. Упе­рев трость в зем­лю, Ба­ра­хо­ев хрип­ло ряв­ка­ет в мик­ро­фон на ин­гуш­ском — вся пло­щадь за­пол­ня­ет­ся его низ­ким ры­ком, а дру­жин­ни­ки вол­чьи­ми взгля­да­ми об­во­дят тол­пу.

— Ал­ла­ху Ак­бар! — вы­кри­ки­ва­ют со­брав­ши­е­ся, ко­гда ста­рей­ши­на бе­рет па­у­зу.

Ско­ро дру­жин­ни­ки на­чи­на­ют рас­ка­ты­вать по зем­ле ру­ло­ны се­реб­ри­сто­го по­ли­эти­ле­на. Ра­зув­шись и оста­вив обувь на ас­фаль­те, муж­чи­ны вста­ют на него.

— Бра­тья, — при­зы­ва­ет к на­ма­зу по-во­сточ­но­му мяг­кий го­лос мул­лы, и все при­сут­ству­ю­щие муж­чи­ны — про­те­сту­ю­щие, ра­зув­ши­е­ся по­ли­цей­ские, рос­гвар­дей­цы и ОМОН — объ­еди­ня­ют­ся на ков­ри­ках в од­ном по­клоне Все­выш­не­му.

— Вот ска­жут, у вас же не зи­ма, за­чем ты дуб­лен­ку на­дел, — го­во­рит пред­се­да­тель Со­ве­та тей­пов Мал­саг Ужа­хов. На нем ко­рич­не­вая дуб­лен­ка. — Но но­чью тут очень хо­лод­но. Вы, на­вер­ное, уже зна­е­те, из-за че­го тут лю­ди со­бра­лись. Из-за то­го что, не со­гла­со­вав с на­ро­дом, Ев­ку­ров пе­ре­дал Чечне на­ши зем­ли. На­ру­шил кон­сти­ту­цию, в ко­то­рой за­пи­са­но: лю­бое из­ме­не­ние гра­ни­цы долж­но про­хо­дить при об­ще­ствен­ных слу­ша­ни­ях и с ре­фе­рен­ду­мом. Тай­ком оба гла­вы за­клю­чи­ли меж­ду со­бой со­гла­ше­ние и толь­ко по­том по­ста­ви­ли в из­вест­ность на­род. Г-ха, по­лу­ча­ет­ся, вы не зна­е­те, по­че­му все эти го­ды меж­ду Ин­гу­ше­ти­ей и Чеч­ней не бы­ло гра­ни­цы? Спе­ци­аль­но, что­бы из­бе­жать вза­им­ных упре­ков! А те­перь на­зре­ла необ­хо­ди­мость ее уста­но­вить, мы это по­ни­ма­ем. Но у нас есть со­ве­ты ста­рей­шин, есть ша­ри­ат­ские су­ды и есть ис­то­ри­ки, ко­то­рые мо­гут спо­кой­но до­ка­зать, где кто ис­по­кон ве­ков жил. Там на­ши баш­ни, на­ши скле­пы, ис­ток на­ше­го на­ро­да — там. Но мы не упре­ка­ем Ка­ды­ро­ва. В первую оче­редь мы упре­ка­ем сво­е­го — не сто­и­ло ему так с на­ро­дом по­сту­пать. Про­сти­те, я сей­час мо­лит­ву то­же про­чи­таю… — он вы­став­ля­ет пе­ред со­бой ла­до­ни, буд­то ожи­дая, что на них сей­час что-ни­будь по­ло­жит Все­выш­ний.

Тем­не­ет. Чер­ны­ми гла­за­ми окон на мо­ля­щих­ся смот­рит недо­стро­ен­ный дом.

— Вы что ду­ма­е­те, мы тут сто­им, что­бы нас Ев­ку­ров услы­шал? — вы­хо­дит из мо­лит­вы Ужа­хов. — С Ев­ку­ро­вым тут боль­ше не хо­тят раз­го­ва­ри­вать. Мы сто­им, что­бы нас услы­шал пре­зи­дент. Пусть нам Пу­тин ска­жет, что он ду­ма­ет по это­му во­про­су.

— А за­чем вам зем­ля? На ней ведь ни­кто не жи­вет.

— Г-ха, так мож­но, что ли, го­во­рить?! Там же на­ши пред­ки жи­ли! Раз­ве мож­но так бес­це­ре­мон­но и наг­ло об­хо­дить­ся с на­ро­дом?! Ев­ку­ров по­ду­мал, что мож­но. А мы ему да­ли по­нять: нет, нель­зя. Сна­ча­ла на­ши мо­ло­деж­ные ор­га­ни­за­ции «Опо­ра Ин­гу­ше­тии», «Яб­ло­ко» при­шли к нам

и ска­за­ли: «Вы — ста­рей­ши­ны. По­че­му си­ди­те? Встань­те! А мы вас под­дер­жим». Мы не со­гла­со­ван­но вы­шли, трас­су пе­ре­кры­ли. Те­перь уже сто­им со­гла­со­ван­но. Но ор­га­ни­за­ци­он­ную ра­бо­ту по­ру­чи­ли мо­ло­дым ре­бя­там…

А вы что, еще не по­ня­ли, что ин­гуш­ский ОМОН тут на нас па­лец не под­ни­мет? Он тут нас охра­ня­ет.

Пол­мил­ли­о­на за Си­рию

Че­рез до­ро­гу — ка­фе, где ра­бо­та­ет Wi-Fi. Мо­биль­ный ин­тер­нет в рес­пуб­ли­ке был за­глу­шен с пер­во­го дня несанк­ци­о­ни­ро­ван­но­го ми­тин­га. Сто­ли­ки ка­фе от­де­ле­ны ка­бин­ка­ми. Сю­да вре­мя от вре­ме­ни за­хо­дят ми­тин­гу­ю­щие в свет­ской одеж­де.

— Ты ду­ма­ешь, лю­ди, ко­то­рые там сто­ят, глу­пые? — от­чет­ли­во до­но­сит­ся го­лос из со­сед­ней ка­бин­ки. Муж­чи­на го­во­рит на рус­ском. — Нет, они не глу­пые, они пре­крас­но по­ни­ма­ют, что про­ис­хо­дит. И я то­же по­ни­маю. Про­сто сей­час ин­те­ре­сы на­ро­да пе­ре­сек­лись с ин­те­ре­са­ми оп­по­зи­ции, но мы этих ора­то­ров на­сквозь ви­дим. По­ни­ма­ешь? У нас ко­неч­ные це­ли раз­ные. Нам нуж­на толь­ко на­ша зем­ля, а у них по­ли­ти­че­ские ам­би­ции. Ме­ня их ло­зун­ги о кор­руп­ции то­же раз­дра­жа­ют. По­ни­ма­ешь?

— Но смот­ри, — дру­гой муж­чи­на при­глу­ша­ет го­лос. — Они так мо­гут сво­е­го и до­бить­ся.

— А пус­кай де­ла­ют что хо­тят. Для ме­ня важ­но од­но: пусть зем­лю вер­нут. Мне, по прав­де, не так уж и ме­ша­ет этот Ев­ку­ров, пусть си­дит, ес­ли со­ве­сти ему хва­та­ет си­деть — а ему хва­та­ет, по­то­му что он бес­со­вест­ный.

— Да­вай те­перь бес­при­страст­но на эту си­ту­а­цию по­смот­рим, за­быв, что ты ин­гуш, а я че­че­нец. Ты же по­ни­ма­ешь, что свои ис­то­ри­че­ские оцен­ки и ссыл­ки каж­дая сто­ро­на мо­жет при­ве­сти. И на­ша то­же. Мы то­же мо­жем со­слать­ся на ка­кие-то ис­то­ри­че­ские об­сто­я­тель­ства и до­ка­зать, что эта зем­ля на­ша.

— Ес­ли бы, брат! Ес­ли бы мы мог­ли сесть, со­брать уче­ных и до­го­во­рить­ся! Но вы же на­ча­ли гра­ни­цу пе­ре­де­лы­вать со сво­ей сто­ро­ны. Юнус-Бек и Рам­зан взя­ли и до­го­во­ри­лись меж­ду­со­бой­чи­ком, там кро­ме их шкур­ных мо­мен­тов ни­че­го нет. — На ме­сте Ев­ку­ро­ва, брат, я бы взял… — он пе­ре­хо­дит на ше­пот. — И все, те­ма за­кры­та…

Оба по­ни­жа­ют го­лос, и раз­го­вор пе­ре­ста­ет быть слы­шен. На пло­щадь опус­ка­ют­ся мгла и хо­лод. Боль­ши­ми те­ня­ми вы­де­ля­ют­ся «Ура­лы». Ста­рей­шин, по­чти непо­движ­но си­дя­щих на ска­мей­ках, укры­ва­ют оде­я­ла­ми. На кухне под кот­ла­ми го­рит огонь. Сто­ит за­пах ли­мон­но-им­бир­но­го чая — лю­би­мо­го на­пит­ка ки­ев­ско­го май­да­на. За сто­ли­ком в жел­то-го­лу­бой па­лат­ке — двое: мо­ло­дой ху­до­ща­вый сту­дент с ум­ным ли­цом и плот­ный па­рень в куд­ря­вой ко­рич­не­вой па­па­хе.

— Мы тут с пер­во­го дня су­ще­ство­ва­ния это­го па­ла­точ­но­го го­су­дар­ства, — го­во­рит сту­дент Мус­лим. — Спим по два­т­ри ча­са в день. Но мне как чем­пи­о­ну ми­ра по бес­сон­ни­це это не страш­но. Я про­сто утром ехал на уче­бу, но до­ро­га ока­за­лась пе­ре­кры­та, я от верх­не­го пе­ре­крест­ка пеш­ком шел. А ко­гда до­шел, ока­за­лось, что уни­вер за­крыт, ни­ко­го кро­ме де­ка­на там нет. Сей­час он слю­ной брыз­жет, тре­бу­ет спис­ки от­сут­ству­ю­щих. Но на­ши де­вуш­ки ре­ши­ли то­же остать­ся до­ма, не хо­дить на за­ня­тия, что­бы нас здесь под­дер­жать. Я в тот день вы­шел из уни­ве­ра, при­шел сю­да, по­сто­ял пят­на­дцать ми­нут, мне скуч­но ста­ло. Уви­дел, что пар­ни чи­стят эту кле­ен­ку, ко­то­рую сте­лют для на­ма­за. Дру­гие ящи­ки с про­дук­та­ми но­сят. Я то­же по­до­шел, взял ящик и так ока­зал­ся на кухне. До сих пор здесь.

— А вы по­ни­ма­е­те, в чем суть про­те­ста? — спра­ши­ваю его.

— Есте­ствен­но. Сна­ча­ла я об этой про­бле­ме в «Ин­с­та­гра­ме» чи­тал. Но че­рез час по­сле на­ча­ла ми­тин­га за­бло­ки­ро­ва­ли мо­биль­ный ин­тер­нет. Я все­гда знал, что меж­ду Ин­гу­ше­ти­ей и Чеч­ней гра­ни­цы нет и что каж­дый из нас зна­ет, где чья зем­ля.

— Не бы­ло пре­тен­зий ни с на­шей сто­ро­ны, ни с их, — встав­ля­ет па­рень в па­па­хе. — Но тут они ре­ши­ли вы­ров­нять гра­ни­цу, за­брав у нас.

— Ложь, с са­мо­го на­ча­ла нас окру­жа­ла аб­со­лют­ная ложь, — го­во­рит Мус­лим. — Сна­ча­ла нам ска­за­ли, что от­да­ем сем­на­дцать гек­та­ров, но по­том ока­за­лось, что со­рок семь. — И ес­ли так по­смот­реть, — встав­ля­ет па­рень в па­па­хе, — то по­че­му че­чен­цы не мо­гут от­дать ку­со­чек зем­ли нам? По­че­му толь­ко ин­гу­ши долж­ны все­гда от­да­вать?

— Но не в са­мих че­чен­цах де­ло, — го­во­рит сту­дент. — Ин­гу­ши не та­кие мяг­кие, как че­чен­цы. Ин­гу­ши пер­вы­ми ста­ли на за­щи­ту че­чен­цев, ко­гда на­ча­лась вой­на. Ин­гу­ши пы­та­лись оста­но­вить во­ен­ную ко­лон­ну, иду­щую к ним по фе­де­раль­ной ба­кин­ской трас­се. И пер­вой жерт­вой этой вой­ны стал ин­гуш. Ты­ся­чи че­чен­цев бы­ли вы­нуж­де­ны пе­ре­се­лить­ся к нам. Мой дед то­гда при­шел до­мой и ска­зал: «К нам едут бра­тья — че­чен­цы. По­это­му мы с се­мьей ухо­дим в под­вал, а они бу­дут жить на пер­вом эта­же». Они жи­ли у нас на пер­вом эта­же во­сем­на­дцать лет.

— И ваш дед ни ра­зу не по­жа­лел о сво­ем го­сте­при­им­стве? — Вы что! Дед был твер­дым че­ло­ве­ком. Ря­дом с ним мой отец и дя­ди да­же раз­го­ва­ри­вать бо­я­лись. Он как по­смот­рит сво­им вол­чьим взгля­дом, и ты сло­ва ска­зать не мо­жешь. То, что он ска­зал, бы­ло за­ко­ном и во­об­ще не об­суж­да­лось. Ему ни­ко­гда свое сло­во не при­хо­ди­лось по­вто­рять. Он го­во­рит от­цу и дя­дям: «Вы бу­де­те ме­ня ли­бо ува­жать, ли­бо бо­ять­ся». У него был невоз­мож­ный ха­рак­тер. Ес­ли б он был жив, он бы пер­вым сто­ял на ми­тин­ге и про­сто так с него не ушел.

— А ес­ли си­ту­а­ция по­вто­рит­ся, вы пу­сти­те в свой дом че­чен­ских бе­жен­цев?

— Мои во­ро­та все­гда для них на­стежь.

— Те­перь Ев­ку­ров бол­та­ет, что нас тут сто человек, что со­бра­лась под­куп­лен­ная Аме­ри­кой куч­ка, — го­во­рит па­рень в па­па­хе. — Он так до­кла­ды­ва­ет в Кремль.

А как по­нять, что он на­шу зем­лю об­ме­нял на свою вы­го­ду?

— Мы и так пло­хо жи­ли, — до­бав­ля­ет Мус­лим, — а это ста­ло по­след­ней кап­лей. Мы тер­пе­ли кор­руп­цию, раз­во­ро­вы­ва­ние бюд­же­та, то, что прак­ти­че­ски все чи­нов­ни­ки — род­ствен­ни­ки Ев­ку­ро­ва. Нам в уни­вер­си­те­те уре­за­ли сти­пен­дию, убра­ли льго­ты. Я из ма­ло­иму­щей се­мьи, нас во­семь де­тей. Мо­е­го от­ца со­кра­ти­ли с ра­бо­ты. Мы жи­вем от ма­ми­ной пен­сии до пен­сии. Отец во­ди­те­лем ра­бо­тал, у него зар­пла­та бы­ла два­дцать пять ты­сяч, еще пре­ми­аль­ные. И это бы­ло на­столь­ко хо­ро­шо, нас­коль­ко во­об­ще мог­ло быть. Но это все не име­ет зна­че­ния… Вы ви­де­ли, сю­да на «лам­бор­ги­ни» при­ез­жа­ют?

Под тен­том по­яв­ля­ют­ся хо­ро­шо оде­тые муж­чи­ны. Они за­но­сят ящи­ки с про­дук­та­ми. В од­ном из них ко­ро­лев­ские фи­ни­ки. Ми­тинг про­дол­жа­ет шу­меть — ста­ри­ки хри­пят и ры­чат в мик­ро­фон со­рван­ны­ми го­ло­са­ми. Сгу­ща­ет­ся хо­лод. Все боль­ше сцена на пло­ща­ди в Ма­га­се на­чи­на­ет на­по­ми­нать боль­шое се­мей­ное ме­ро­при­я­тие. Но по­ка неяс­но, сва­дьбу или по­хо­ро­ны.

По­яв­ля­ет­ся муж­чи­на в ре­зи­но­вых пер­чат­ках. Он за­сты­ва­ет у вхо­да в па­лат­ку.

— А вы зна­е­те, что у нас в рес­пуб­ли­ке невоз­мож­но устро­ить ре­бен­ка в са­дик, не за­пла­тив две­сти ты­сяч? А что­бы устро­ить­ся в МВД, на­до за­пла­тить мил­ли­он. Да­же что­бы кон­тракт­ни­ком в Си­рию взя­ли, на­до пла­тить — пять­сот ты­сяч. А в дру­гих ре­ги­о­нах бе­рут бес­плат­но. И лю­ди го­то­вы ид­ти по во­ен­но­му кон­трак­ту в Си­рию — из-за бед­но­сти. Пусть там по­гиб­нут, но что­бы се­мье ком­пен­са­ция бы­ла. Я не смо­гу вам на­звать имя то­го, ко­го хо­тел бы ви­деть пре­зи­ден­том. Я не знаю кон­крет­но­го че­ло­ве­ка. Нам не да­ют узнать та­ких лю­дей. Но я за спра­вед­ли­во­го че­ло­ве­ка!

Они еще го­во­рят о том, что Ка­ды­ров хо­чет пе­ре­пи­сать ис­то­рию, при­сво­ив се­бе ин­гуш­ские ко­сти, ска­зав: эти бо­е­вые баш­ни — исто­рия не Ин­гу­ше­тии, а Чеч­ни. Спра­ва за­го­ра­ет­ся крас­но­ва­той под­свет­кой Баш­ня Со­гла­сия — уве­ли­чен­ная в че­ты­ре ра­за ко­пия тра­ди­ци­он­ной ин­гуш­ской баш­ни. За па­лат­ка­ми ожив­ле­ние: муж­чи­ны ста­но­вят­ся в круг. За­пе­ва­ют ста­рей­ши­ны. Круг на­чи­на­ет­ся дви­гать­ся ту­го и вя­ло — из-за хо­ло­да и но­чи. Хлоп­ки зву­чат негром­ко. Один круг на­ма­ты­ва­ет­ся на дру­гой, ря­ды сжи­ма­ют­ся, го­ло­са, вы­кри­ки­ва­ю­щие мо­лит­ву, по­ка еще зву­чат осмыс­лен­но. Мель­ка­ют фес­ки и па­па­хи. Но че­рез пол­ча­са го­ло­са сры­ва­ют­ся и хри­пят. Ру­ки мяг­ко и нетер­пе­ли­во под­тал­ки­ва­ют в спи­ны бе­гу­щих впе­ре­ди. Над го­ло­ва­ми мель­ка­ет по­сох, его вски­ды­ва­ет над го­ло­вой ста­рик в зе­ле­ном каф­тане и чер­ной па­па­хе. Круг рас­ши­ря­ет­ся, за­ни­ма­ет боль­ше ме­ста. Дру­жин­ни­ки ото­дви­га­ют ска­мей­ки, осво­бож­дая про­стран­ство. В тол­пе на­блю­да­ю­щих за зи­к­ром мель­ка­ет Ах­мад.

Те­перь муж­чи­ны боль­ше не ка­жут­ся про­сты­ми смерт­ны­ми. Они так бьют но­гой об ас­фальт, слов­но хо­тят пе­ре­вер­нуть зем­лю. Будь их но­ги ка­мен­ны­ми, они бы рас­сы­па­лись. Толь­ко кость мо­жет вы­дер­жать та­кой си­лы удар. И вдруг, ко­гда ост­рый ме­сяц вста­ет пря­мо над кру­гом, из пу­стых окон до­ма раз­да­ют­ся оглу­ши­тель­ные ап­ло­дис­мен­ты. Это эхо на хо­ло­де уно­сит хлоп­ки в пу­стые ком­на­ты до­ма на­про­тив, умно­жа­ет их там, пре­вра­щая в шквал ап­ло­дис­мен­тов. И ка­жет­ся, что в том до­ме — боль­шая сцена, и на ней разыг­ры­ва­ет­ся смеш­ное пред­став­ле­ние для бо­га­то оде­тых.

Зикр за­кан­чи­ва­ет­ся ти­хой муж­ской пес­ней, и зву­чит она ров­но так же, как зву­ча­ла бы лю­бая на­род­ная, как пес­ня, ко­то­рую по­ют лю­ди лю­бой на­ци­о­наль­ной при­над­леж­но­сти по­сле тя­же­лой ра­бо­ты или в час боль­ших по­тря­се­ний.

«А ВЫ ЗНА­Е­ТЕ, ЧТО У НАС В РЕС­ПУБ­ЛИ­КЕ НЕВОЗ­МОЖ­НО УСТРО­ИТЬ РЕ­БЕН­КА В СА­ДИК, НЕ ЗА­ПЛА­ТИВ ДВЕ­СТИ ТЫ­СЯЧ? А ЧТО­БЫ УСТРО­ИТЬ­СЯ В МВД, НА­ДО ЗА­ПЛА­ТИТЬ МИЛ­ЛИ­ОН. ДА­ЖЕ ЧТО­БЫ КОН­ТРАКТ­НИ­КОМ В СИ­РИЮ ВЗЯ­ЛИ, НА­ДО ПЛА­ТИТЬ — ПЯТЬ­СОТ ТЫ­СЯЧ. А В ДРУ­ГИХ РЕ­ГИ­О­НАХ БЕ­РУТ БЕС­ПЛАТ­НО»

Я го­тов уме­реть

Ах­мад пьет раф с си­ро­пом, си­дя за сто­ли­ком ко­фей­ни. Толь­ко что он был в ору­жей­ном ма­га­зине, и ему при­шлось тол­кать­ся там час. Се­год­ня все хо­тят ку­пить ору­жие. А рань­ше толь­ко два-три че­ло­ве­ка при­сут­ство­ва­ли в ма­га­зине од­но­вре­мен­но. — А ты ду­ма­ешь, тут сей­час хоть кто-то есть без ору­жия? — спра­ши­ва­ет он. — Вой­ска Ка­ды­ро­ва для нас — ноль. Его лю­ди все­го лишь во­ору­же­ны, а мы го­то­вы уме­реть. Это раз­ные ве­щи. — Это ин­гуш­ские пон­ты? — спра­ши­ваю его.

— Толь­ко на де­сять про­цен­тов. Лю­ди вче­ра зикр де­ла­ли, ви­де­ла? Лю­ди по­сле зи­к­ра го­то­вы уме­реть. Я жи­ву в Бель­гии. Ко­гда я сю­да ехал, я об­нял сво­их же­ну и де­тей и ска­зал: «Де­вя­но­сто про­цен­тов — я не вер­нусь об­рат­но. Сей­час я дол­жен быть со сво­им на­ро­дом». ОМОН — то­же с на­ро­дом. Там же на­ши род­ствен­ни­ки есть. Ес­ли бы хоть од­на ду­бин­ка рус­ско­го ОМОНа на нас под­ня­лась, наш ОМОН с ни­ми бы бой­ню устро­ил. Они нас охра­ня­ют. Каж­дый омо­но­вец — преж­де все­го ин­гуш. Ста­рей­ши­на его ро­да то­же на ми­тин­ге си­дит. Сло­во ста­рей­ши­ны для него — за­кон.

— Вы в Бель­гии жи­ве­те. За­чем вам эта при­гра­нич­ная зем­ля?

— О чем вы во­об­ще?! Вы та­кие ве­щи нере­аль­ные го­во­ри­те, — он пе­ре­хо­дит на «вы». — Бель­гия — это ноль для ме­ня. Ес­ли бы не об­сто­я­тель­ства, я бы не уехал ту­да. У ме­ня там фир­ма, она при­но­сит хо­ро­шие день­ги.

Зво­нит его те­ле­фон, и он вы­бе­га­ет за дверь. Воз­вра­ща­ет­ся. — Род­ствен­ник из ОМОНа зво­нил, — го­во­рит. — Ес­ли что, не толь­ко они на на­шу сто­ро­ну пе­рей­дут. Еще есть си­ло­ви­ки, ко­то­рые пе­рей­дут. По­то­му что мы — ин­гу­ши. Каж­дый — сна­ча­ла ин­гуш, по­том все осталь­ное. Пом­нишь, три-че­ты­ре го­да на­зад у нас бы­ла боль­шая пе­ре­стрел­ка с охра­ной Ев­ку­ро­ва? Они од­но­го на­ше­го уби­ли. Тот па­рень ехал по трас­се. Охра­на Ев­ку­ро­ва на­ча­ла его при­жи­мать, он при­жал­ся-при­жал­ся, как мог, а даль­ше об­рыв был, ему неку­да. Они вы­шли из ма­шин, та­кие кру­тые. А у то­го пар­ня то­же зад­них нет. Они его пы­та­лись в ма­ши­ну за­ки­нуть, не смог­ли. Они его уби­ли. В та­ких слу­ча­ях весь род под­ни­ма­ет­ся, за день мож­но два­дцать ты­сяч муж­чин под­нять. У че­чен­цев то­же та­кое бы­ло, по­ка у них не по­явил­ся Ка­ды­ров. Но мы не та­кие, как они. У нас дру­гой мен­та­ли­тет, и ес­ли к нам при­дет та­кой человек, как Ду­да­ев, ни один ин­гуш за ним не пой­дет. По­это­му у нас и та­кой, как Ка­ды­ров, по­явить­ся не мо­жет — ко­то­ро­го весь на­род бу­дет бо­ять­ся.

— Вы хо­ти­те ска­зать, что не под­вер­же­ны се­па­ра­тиз­му и это за­щи­ти­ло вас от всех бед, ко­то­рые вы­па­ли на до­лю че­чен­цев?

— Имен­но это я хо­чу ска­зать и по­это­му рас­ска­зы­ваю про тот слу­чай с охра­ной. Смот­ри, те­перь род то­го пар­ня убил охран­ни­ка. Уби­ли на­ше­го — уби­ли их­не­го. Со­бра­лись ста­рей­ши­ны и ска­за­ли Ев­ку­ро­ву: «Ты ко­гда в ар­мии в кир­зо­вых са­по­гах ту­шен­ку ел, мы тут жи­ли, раз­би­ра­лись, хо­ро­ни­ли. И те­перь не ты бу­дешь раз­би­рать­ся. Раз­би­рать­ся бу­дем мы. Смот­ри, вот лю­ди, ко­то­рые стре­ля­ли в тво­е­го. Вот один, вот вто­рой. Те­перь, по­жа­луй­ста, по­ста­рай­ся сде­лать так, что­бы с ни­ми ни­че­го не слу­чи­лось — ни­ка­кой ава­рии на до­ро­ге. А ес­ли слу­чит­ся, твой род бу­дет от­ве­чать». Это он в пра­ви­тель­стве ко­гда си­дит, он пре­зи­дент. А ко­гда на ми­тинг вый­дет — про­стой ин­гуш. Нас пу­ли бе­рут, и его пу­ли бе­рут. Он то­же из мя­са сде­лан.

— Зна­чит, кров­ная месть в Ин­гу­ше­тии до сих пор су­ще­ству­ет?

— Еще как су­ще­ству­ет. Нет та­кой се­мьи, у ко­то­рой бы не бы­ло ме­сти. Слу­чай еще один мо­гу рас­ска­зать. Толь­ко то, что для на­ше­го ро­да за­пад­ло, я те­бе рас­ска­зы­вать не бу­ду. Смот­ри, раз­ве­лись муж и же­на. Муж был из на­ше­го ро­да. Он при­е­хал к ее род­ствен­ни­кам со ста­ри­ка­ми, все как по­ло­же­но. А ко­гда он ехал до­мой, его по­ли­цей­ские в мас­ках оста­но­ви­ли. Би­ли-би­ли-би­ли, и слух

про­шел, что с него сня­ли шта­ны. Слу­шай, нас аб­со­лют­но не вол­ну­ет — сня­ли или не сня­ли. Факт, что слух по­шел. Род дал ему ору­жие, день­ги и вре­мя на то, что­бы най­ти и убить то­го, кто это сде­лал. Он дол­жен был ли­бо убить, ли­бо сам уме­реть. Че­рез ме­сяц он воз­вра­ща­ет­ся — не смог най­ти. «Хо­ро­шо, — ска­за­ли ему, — но ты уже не человек». Я жи­ву в Бель­гии, и те­перь мне стыд­но смот­реть лю­дям в гла­за.

— Бель­гий­цам?

— Г-ха! Ка­ким еще бель­гий­цам?! Я их за лю­дей не счи­таю, они — ро­бо­ты. Ин­гу­шам и че­чен­цам. При­шлось лю­дям со­би­рать­ся из раз­ных то­чек, они при­е­ха­ли, уби­ли.

— И вы при­е­ха­ли?

— Слу­шай, я не мо­гу из-за каж­дой ме­ло­чи ту­да-сю­да ез­дить. Ока­за­лось, это той же­ны дво­ю­род­ный брат, на­чаль­ник РОВД. Он это сде­лал из-за оби­ды. Они не ду­ма­ли, что так по­лу­чит­ся. Для нас то, что его из­би­ли, — не про­бле­ма. Про­бле­ма — шта­ны. Од­ни го­во­ри­ли, что их спу­сти­ли. Дру­гие — что они, ко­гда его би­ли, са­ми сполз­ли. Но слу­шай, мне те­перь в лю­бой раз­бор­ке мог­ли ска­зать: «Иди, на­день сна­ча­ла те шта­ны, ко­то­рые с вас сня­ли».

Зво­нит его те­ле­фон. Он вы­хо­дит. Воз­вра­ща­ет­ся. — Бра­тья зво­ни­ли, — го­во­рит он. — Мои три род­ных бра­та на ми­тин­ге сто­ят. Они до­стой­ные па­ца­ны и то­же го­то­вы уме­реть. Мы при­шли на ми­тинг как на джи­хад. Бы­ло еще боль­ше до­стой­ных па­ца­нов тут, но они ото­шли, ко­гда ми­тинг сде­ла­ли санк­ци­о­ни­ро­ван­ным и за­кры­ли на пло­ща­ди.

— А кто убил то­го на­чаль­ни­ка РОВД?

— В каж­дом ро­ду есть бо­е­вое кры­ло — лю­ди, ко­то­рые смы­ва­ют с ро­да по­зор, ес­ли ты сам не мо­жешь от­ве­тить. Мы то­гда де­ла­ем месть… По­че­му мне долж­но быть на чу­жое мне­ние пле­вать?! Мне не пле­вать! Я жи­ву чу­жим мне­ни­ем. Это ев­ро­пей­цам пле­вать. А у ме­ня пя­те­ро де­тей, и я каж­до­му дол­жен оста­вить в на­след­ство имя. А ев­ро­пей­цы — чи­стые ро­бо­ты. Чи­стые! Я, на­при­мер, еду по трас­се, он идет. Я уже в мет­ре от него, и он рез­ко сво­ра­чи­ва­ет. По­то­му что ему в го­ло­ву по­ло­жи­ли, что он име­ет пра­во там пе­ре­хо­дить. А ес­ли я еду и смот­рю в те­ле­фон?! А ес­ли нар­ко­ман за ру­лем? Ро­бо­ты. Все это ис­хо­дит от их ко­ро­ля. Слу­чай рас­ска­жу. У од­но­го со­труд­ни­ка в мо­ей фир­ме умер­ла мать. Он за­ки­нул ее в печ­ку, сжег… Как это у них на­зы­ва­ет­ся? А, кре­ма­ция! Его сест­ра жи­вет в ста два­дца­ти ки­ло­мет­рах от это­го ме­ста. При­шло вре­мя этот пе­пел хо­ро­нить, и она ему по­сы­ла­ет эс­эм­эс­ку: «Из­ви­ни, брат, у ме­ня про­бле­мы по ра­бо­те. Не смо­гу при­е­хать». Я знаю, что у нее нет про­блем по ра­бо­те, она про­сто не за­хо­те­ла! И он это зна­ет. Но я не мо­гу по­нять, за­чем он де­ла­ет вид, что ее по­ни­ма­ет! Я это­го иди­о­та ни­как не пой­му! Я из-за это­го нерв­ни­чаю силь­но, чуть что — по­сы­лаю их ко­ро­ля. Ро­бо­ты… — его пре­ры­ва­ет те­ле­фон­ный зво­нок. — Бра­тья сно­ва зво­ни­ли, — го­во­рит он. — Те­перь эти оп­по­зи­ци­о­не­ры на­ча­ли что-то не то го­во­рить. Мы хо­тим со­брать­ся и по­дой­ти к ним, ска­зать: «Да­вай­те, те­перь до сви­да­ния от­сю­да». Мы не со­би­ра­лись здесь, что­бы про кор­руп­цию го­во­рить — кор­руп­ция вез­де есть, и ее спус­ка­ет свер­ху Рос­сия. У нас толь­ко од­на цель — зем­лю вер­нуть. А оп­по­зи­ция на­ча­ла нам ба­зар про кор­руп­цию и сме­ну гла­вы раз­во­дить. Ис­пор­ти­ли все.

Я не для это­го из Бель­гии при­ез­жал. Пус­кай толь­ко

«ОНИ НЕ ДУ­МА­ЛИ, ЧТО ТАК ПО­ЛУ­ЧИТ­СЯ. ДЛЯ НАС ТО, ЧТО ЕГО ИЗ­БИ­ЛИ, — НЕ ПРО­БЛЕ­МА. ПРО­БЛЕ­МА — ШТА­НЫ. ОД­НИ ГО­ВО­РИ­ЛИ, ЧТО ИХ СПУ­СТИ­ЛИ. ДРУ­ГИЕ — ЧТО ОНИ, КО­ГДА ЕГО БИ­ЛИ, СА­МИ СПОЛЗ­ЛИ. НО СЛУ­ШАЙ, МНЕ ТЕ­ПЕРЬ В ЛЮ­БОЙ РАЗ­БОР­КЕ МОГ­ЛИ СКА­ЗАТЬ: “ИДИ, НА­ДЕНЬ СНА­ЧА­ЛА ТЕ ШТА­НЫ, КО­ТО­РЫЕ С ВАС СНЯ­ЛИ”»

за зем­лю го­во­рят или в сто­рон­ку отой­дут. Они нуж­ны нам бы­ли, эти ора­то­ры, что­бы в мик­ро­фон го­во­ри­ли. А так у них хво­сты нечи­стые, ни­кто их в пре­зи­ден­ты под­ни­мать не со­би­ра­ет­ся. Это Ин­гу­ше­тия, мы друг дру­га ис­то­рию с дет­ско­го са­да зна­ем. И их ко­ся­ки зна­ем. Ес­ли Рос­сия убе­рет Ев­ку­ро­ва и оп­по­зи­ция бу­дет в вы­бо­рах участ­во­вать, они да­же од­но­го про­цен­та не на­бе­рут.

— Вы хо­те­ли бы, что­бы Чеч­ня объ­еди­ни­лась с Ин­гу­ше­ти­ей и был один ли­дер — Ка­ды­ров?

— Что? Сей­час, по­бе­жа­ли мы за ним! Меч­тать ему не вред­но. Меч­тать еще ни­кто ни­ко­му не за­пре­щал. Его ар­мия — сла­бые па­ца­ны, они не го­то­вы уме­реть.

«Лам­бор­ги­ни» едет по без­люд­но­му Ма­га­су, ко­то­рый при све­те жар­ко­го солн­ца еще боль­ше на­по­ми­на­ет кон­струк­тор — блед­ную ко­пию Гроз­но­го. Ах­мад едет на ры­нок за во­дой и со­ком для ми­тин­гу­ю­щих. — Про­сто у Ка­ды­ро­ва блат у Пу­ти­на, — го­во­рит он. —

И он свою ру­ку пер­вым де­лом по­ло­жил на нас, сво­их бра­тьев. Не мо­гу ска­зать, что я не ува­жаю Ка­ды­ро­ва. Но мне ка­жет­ся, ему слиш­ком ча­сто го­во­рят, что он фа­ра­он. У нас в се­мье во­семь лет бес­плат­но жи­ли бе­жен­цы-че­чен­цы. Это бы­ла очень хо­ро­шая се­мья. Ко­гда их отец по­ехал в Чеч­ню по­смот­реть за до­мом и по­до­рвал­ся на мине, мои дя­ди по­еха­ли ту­да его за­би­рать. Что?! Ка­кой «страш­но»? Ка­кая вой­на?! Для нас это ерун­да. Толь­ко трус ту­да бы не по­ехал. Мои дя­ди еха­ли ту­да, зная, что де­ла­ют га­за­ват, и ес­ли кто-ни­будь из них умрет, то он по­па­дет в рай и смо­жет ту­да за со­бой еще со­рок человек сво­их род­ствен­ни­ков про­та­щить. Мы в это ве­рим. Дя­ди его при­вез­ли и по­хо­ро­ни­ли как сво­е­го. Это ев­ро­пей­цы ту­да не по­едут. Они — ро­бо­ты. А ес­ли кто-ни­будь из на­ше­го ро­да ска­жет: «Это не мое де­ло, я не по­еду ту­да» — он умрет в на­ших

ду­шах. Из мо­ей се­мьи два че­ло­ве­ка по­гиб­ли на той войне — они жи­ли в Ин­гу­ше­тии, по­еха­ли ту­да по­мочь бра­тья­м­че­чен­цам. Бра­тьям на­до по­мо­гать. Ко­гда пер­вая во­ен­ная ко­лон­на в Чеч­ню шла, мне бы­ло три­на­дцать лет. Я по­бе­жал со все­ми ту­да. Лю­ди вы­дер­ги­ва­ли у во­ен­ных ав­то­ма­ты. А я под­жи­гал «Ура­лы» — брал тряп­ку, за­со­вы­вал в бак, под­жи­гал и со­вал об­рат­но в бак. Мы не хо­те­ли, что­бы они ту­да про­еха­ли. Ви­де­ли, сколь­ко лю­дей при­е­ха­ло на по­хо­ро­ны убий­цы Бу­да­но­ва? Нас с че­чен­ца­ми, ес­ли мы вме­сте бу­дем, не по­бе­дить.

— А вы ду­ма­е­те, внеш­ние ино­стран­ные си­лы ни­как не участ­ву­ют в ми­тин­ге?

— Бо­лее чем уве­рен, что ино­стран­ное вме­ша­тель­ство есть. Я уве­рен, что они и вой­ну в Чечне снаб­жа­ли. Но по­че­му мы с Рос­си­ей? По­то­му что рус­ские нам бли­же. Ко­гда они на ме­ня смот­рят, я по­ни­маю: они не ро­бо­ты. Я хо­тел бы остать­ся с Рос­си­ей, ес­ли бы Рос­сия бы­ла чуть­чуть по­спра­вед­ли­вей. Я бы все за­брал у бо­га­тых и про­стым лю­дям раз­дал. Про­стые лю­ди не ви­но­ва­ты в том, что они ста­ли про­сты­ми.

Ал­лах и соц­се­ти

«Лам­бор­ги­ни» подъ­ез­жа­ет к ме­тал­ли­че­ским ограж­де­ни­ям. Ах­мад вы­хо­дит из ма­ши­ны, по­прав­ляя на шее шарф. От­кры­ва­ет ба­гаж­ник и раз­да­ет во­ду, сно­ва на­чав с го­стей — рус­ско­го ОМОНа. Опять зво­нят бра­тья и со­об­ща­ют: при­е­ха­ли че­чен­цы, они по­ня­тия не име­ли о том, что тут про­ис­хо­дит, и те­перь спра­ши­ва­ют, чем по­мочь.

К рам­кам важ­ным ша­гом на­прав­ля­ют­ся два де­пу­та­та мест­но­го пар­ла­мен­та. Один из них — Ма­ми­лов. Дру­гой — На­ка­ст­хо­ев. На нем чер­ная шля­па, а под гор­лом бле­стит узел блед­но-го­лу­бо­го гал­сту­ка.

— Как толь­ко по­вест­ку огла­си­ли, мы по­про­си­ли снять с нее во­прос зем­ли, — стро­го-воз­му­щен­но го­во­рит На­ка­ст­хо­ев. — Мы не счи­та­ли его под­го­тов­лен­ным и про­си­ли вре­мя, что­бы по­ра­бо­тать над ним. Сна­ча­ла мы про­си­ли две неде­ли. Нам от­ка­за­ли. То­гда по­про­си­ли неде­лю. От­ка­за­ли. Ска­за­ли: вот вам два дня, ре­ши­те во­прос. Но так во­про­сы не ре­ша­ют­ся! Мы до сих пор не мо­жем по­нять этой спеш­ки. Нет, мы го­ло­со­ва­ли про­тив. А по­сле го­ло­со­ва­ния де­пу­та­ты на­ча­ли воз­му­щать­ся — как мог­ли при­нять за­кон, ес­ли мно­гие го­ло­со­ва­ли про­тив? Каж­дый из нас чи­сто­кров­ный ин­гуш, и толь­ко по­том де­пу­тат. — Са­мо го­ло­со­ва­ние бы­ло про­ве­де­но с чу­до­вищ­ным на­ру­ше­ни­ем всех про­це­дур, — до­бав­ля­ет Ма­ми­лов. — По­сле то­го как го­ло­со­ва­ние бы­ло окон­че­но, по­шли силь­ней­шие воз­му­ще­ния, и я лич­но со­би­рал под­пи­си с тех, кто го­ло­со­вал про­тив. Мы сра­зу же об­ра­ти­лись с ис­ко­вым за­яв­ле­ни­ем в про­ку­ра­ту­ру и след­ствен­ный ко­ми­тет. Мы лич­но да­ва­ли по­ка­за­ния по это­му де­лу. Мы по­ни­ма­ем, что ес­ли мы — субъ­ект Рос­сий­ской Фе­де­ра­ции, то и гра­ни­цы рес­пуб­ли­ки долж­ны быть уста­нов­ле­ны. Но по­че­му се­год­ня гра­ни­ца ме­ня­ет­ся? Там на­хо­дит­ся наш за­по­вед­ник Эр­зи, там баш­ни и на­ши мо­ги­лы. Дай­те нам хо­тя бы ме­сяц. — Зна­чит, у вас кон­фликт с гла­вой рес­пуб­ли­ки? — спра­ши­ваю их.

— Зна­чит, кон­фликт, — со­гла­ша­ет­ся На­ка­ст­хо­ев.

— Мы со­зна­тель­но на него по­шли, — до­бав­ля­ет Ма­ми­лов. — Я был в ко­ман­де гла­вы, но в том, что ка­са­ет­ся та­ко­го важ­но­го во­про­са, как зем­ля, я не мо­гу ру­ко­вод­ство­вать­ся дру­же­ски­ми от­но­ше­ни­я­ми. Ме­ня до глу­би­ны ду­ши воз­му­ща­ет мол­ча­ние на­ших фе­де­раль­ных вла­стей. Ми­тинг идет уже де­ся­тый день. В пят­ни­цу тут до ше­сти­де­ся­ти ты­сяч лю­дей сто­я­ло. Дай­те мне воз­мож­ность че­рез вас об­ра­тить­ся к пре­зи­ден­ту Рос­сии. Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич, вы­слу­шай­те лю­дей, при­ми­те муд­рое ре­ше­ние! Мы не тре­бу­ем чу­жой зем­ли. Раз­бе­ри­тесь. Ес­ли мы ви­но­ва­ты, мы най­дем в се­бе си­лы из­ви­нить­ся за свою непра­виль­ную по­зи­цию.

К трем ча­сам дня все ска­мей­ки плот­но за­ня­ты. «Зем­ля! Зем­ля! И еще раз зем­ля!» — кри­чат со сце­ны в мик­ро­фон. «Ал­ла­ху Ак­бар!» — от­зы­ва­ет­ся ми­тинг.

— Ка­бар­дин­ская де­ле­га­ция у нас уже бы­ла! — раз­ры­ва­ют­ся ко­лон­ки. — Да­ге­стан­ская бы­ла, кал­мык­ские зво­нят, ка­ра­ча­ев­ские в один го­лос за­яв­ля­ют: «Мы с ва­ми! Мы вас пол­но­стью под­дер­жи­ва­ем. Знай­те, ин­гу­ши: вы пра­вы в сво­их тре­бо­ва­ни­ях. Это свя­тые тре­бо­ва­ния!» Все на­ро­ды Кав­ка­за нас под­дер­жи­ва­ют.

Гла­ва об­ще­ствен­но­го дви­же­ния «Опо­ра Ин­гу­ше­тии» Ба­рах Че­мур­зи­ев — в ко­стю­ме. Его «Опо­ра» счи­та­ет­ся од­ним из ор­га­ни­за­то­ров ми­тин­га. И ес­ли ко­го-то из здесь при­сут­ству­ю­щих мож­но пред­ста­вить в ев­ро­пей­ских ко­ри­до­рах, то его.

— Сей­час про­тест вы­явил ин­те­рес­ных ре­бят, на­до им по­мочь под­нять­ся по со­ци­аль­но­му лиф­ту, — го­во­рит он, — что­бы они мог­ли стать де­пу­та­та­ми му­ни­ци­паль­ных со­ве­тов, на­род­но­го со­бра­ния. Это уже лю­ди с дру­гим ми­ро­воз­зре­ни­ем, а не с ми­ро­воз­зре­ни­ем каз­но­кра­дов. Это уже лю­ди, ко­то­рые го­то­вы боль­ше от­да­вать, чем по­лу­чать. — Как лич­но вы узна­ли, что зем­ли бы­ли пе­ре­да­ны?

— У нас есть ис­то­ри­ко-гео­гра­фи­че­ское об­ще­ство «Дзурдзу­ки». Они за­ни­ма­ют­ся изу­че­ни­ем древ­них па­мят­ни­ков.

Они при­е­ха­ли на ту тер­ри­то­рию и за­ста­ли там стро­и­тель­ную тех­ни­ку, ко­то­рая ве­ла ра­бо­ты. Их окру­жа­ли во­ору­жен­ные по­ли­цей­ские. Строй­ка, воз­мож­но, на­ча­лась еще в ав­гу­сте, но мы ни­че­го не зна­ли о ней. По­шли воз­му­щен­ные по­сты в «Фейс­бук», на ад­рес гла­вы — пись­ма. Но нам от­ве­ча­ли: «Не раз­жи­гай­те, там ни­че­го не про­ис­хо­дит. Это бло­ге­ры на­пря­жен­ность со­зда­ют».

— То есть про­тест стал воз­мо­жен бла­го­да­ря соц­се­тям? — Да. Соц­се­ти — ве­ли­кая вещь. Но вы ви­ди­те, тут глу­шат связь. У вла­сти есть на­бор при­выч­ных дей­ствий, но нет гиб­ко­сти. Она все­гда опаз­ды­ва­ет, мы все де­ла­ем быст­рей.

— Ска­жи­те, а вы-то не бо­и­тесь Рам­за­на Ка­ды­ро­ва?

— Его там бо­ят­ся, в Чечне. Ему на от­куп от­да­ли че­чен­цев, но, вид­но, ему уже их ма­ло. Мо­жет, он хо­чет, что­бы и мы ста­ли его под­дан­ны­ми. Я не ду­маю, что он со­из­во­лит спу­стить­ся до ме­ня. А ес­ли спу­стит­ся и до­ка­жет, что я не прав, я при­не­су свои из­ви­не­ния. Да, он ам­би­ци­оз­ный силь­ный ру­ко­во­ди­тель и рас­ши­ря­ет жиз­нен­ное про­стран­ство для че­чен­цев.

— Вы го­во­ри­те, Ка­ды­ров — силь­ный, его бо­ят­ся че­чен­цы. Но, мо­жет, си­ла Ев­ку­ро­ва в том, что он оста­вил вам от­но­си­тель­ную сво­бо­ду и вы не бо­и­тесь его?

— Он нам оста­вил?! У вас се­рьез­ное за­блуж­де­ние. Он сде­лал все, что­бы пре­вра­тить­ся в Ка­ды­ро­ва. Но у него это­го не по­лу­чи­лось: у на­ше­го на­ро­да со­всем дру­гой мен­та­ли­тет.

— А чем за­ни­ма­лась ва­ша ор­га­ни­за­ция до ми­тин­га? — Со­ци­аль­ны­ми и бла­го­тво­ри­тель­ны­ми про­ек­та­ми. — По­ли­ти­че­ских ам­би­ций у вас лич­но нет?

— У ме­ня нет. Но хо­те­лось бы, что­бы по­лез­ные яв­ле­ния это­го ми­тин­га во­пло­ти­лись в прак­ти­че­ские ве­щи. Что­бы лю­ди на­ча­ли ин­те­ре­со­вать­ся бюд­же­та­ми сво­их сел, участ­во­вать в управ­ле­нии.

— И ко­го же вы хо­ти­те ли­де­ром?

— Не ге­не­ра­ла. Ге­не­рал был ак­туа­лен здесь де­сять лет на­зад. С тех пор мир и лю­ди силь­но из­ме­ни­лись. Же­ла­тель­но эко­но­ми­ста или юри­ста. А фе­де­раль­ной вла­сти сле­ду­ет по­нять, что она все­гда долж­на иметь ин­тер­ак­тив­ную связь с на­се­ле­ни­ем.

Под­хо­дит вре­мя на­ма­за, и дру­жин­ни­ки тя­нут се­реб­ри­стые ков­ри­ки. Сле­ва от по­ле­вой кух­ни — пу­стой кар­кас бу­ду­ще­го стро­е­ния. На нем бол­та­ют­ся боль­шие фла­ги — ин­гуш­ский и рос­сий­ский. Ма­ли­но­вое солн­це, по­ка­тив­шись по небу, брыз­жет сквозь бе­тон­ную кон­струк­цию, оку­ты­ва­ет ма­ли­но­вым баш­ню, и та за­го­ра­ет­ся без ис­кус­ствен­ной под­свет­ки. Рос­гвар­дей­цы со­вер­ша­ют на­маз на ма­ли­но­вом по­кры­ва­ле, рас­сте­лен­ном за кух­ней и за­ткну­том в зем­лю бу­тыл­ка­ми из-под гра­на­то­во­го со­ка. У баш­ни — го­лу­бят­ня, и бе­лые го­лу­би, слип­шись ря­да­ми, кру­жат над ней, как ско­ро за­кру­жат про­те­сту­ю­щие в зи­к­ре. Мест­ные го­во­рят, что еще со­всем недав­но имен­но по зи­к­ру про­хо­ди­ла раз­дроб­лен­ность в Ин­гу­ше­тии. Че­ло­ве­ка, ко­то­рый от­вер­гал зикр, за­пи­сы­ва­ли в са­ла­фи­ты. Объ­яс­ня­ют: зикр по­явил­ся в до­ис­лам­ский пе­ри­од и со­вер­шал­ся пе­ред бо­ем, а ко­гда ин­гу­ши и че­чен­цы при­ня­ли ис­лам, то при­да­ли ему око­ло­ис­лам­скую фор­му, на­чав про­из­но­сить имя Ал­ла­ха в тан­це. Но ко­гда гра­ни­цы от­кры­лись и у мо­ло­дых лю­дей по­яви­лась воз­мож­ность по­лу­чать ре­ли­ги­оз­ное об­ра­зо­ва­ние в араб­ских стра­нах, они узна­ли, что зикр есть толь­ко у ин­гу­шей и че­чен­цев. Они от­верг­ли его. Его же от­вер­га­ли араб­ские бо­е­ви­ки, при­ез­жав­шие во­е­вать в Чеч­ню. То­гда же у ста­рей­шин в го­ло­вах

за­кре­пи­лось: «Отвер­га­ет зикр — зна­чит, са­ла­фит; са­ла­фит — зна­чит, бо­е­вик». Но мо­ло­дежь ве­ла про­по­ведь, и паства на­ча­ла по­ки­дать ста­ри­ков — те все­го лишь мог­ли чи­тать Ко­ран, а обу­чен­ная мо­ло­дежь уме­ла трак­то­вать су­ры и зна­ла ис­лам­ское пра­во. То­гда ста­ри­ки на­дол­го оби­де­лись, а на ми­тин­ге впер­вые встре­ти­лись ли­цом к ли­цу с са­ла­фи­та­ми.

Тре­тья ошиб­ка

Ах­мад са­дит­ся за стол в про­стор­ном за­ле сво­е­го до­ма. Под но­га­ми — хо­лод­ная плит­ка. Стол обиль­но за­став­лен до­маш­ней на­ци­о­наль­ной едой. Три бра­та Ах­ма­да сто­ят у сто­ла, по­ло­жив ру­ки на спин­ки сту­льев и по­кор­но опу­стив го­ло­вы. Они не са­дят­ся: стар­ший брат не раз­ре­шал. Про­шел слух, что один из них участ­во­вал в по­та­сов­ке с охра­ной Ев­ку­ро­ва, ко­гда гла­ва несколь­ко дней на­зад при­е­хал на ми­тинг по­го­во­рить с на­ро­дом, но был из­гнан. Оп­по­зи­ция уве­ря­ла: они не на­стра­и­ва­ли лю­дей про­тив гла­вы, лю­ди са­ми злы на него, а Ев­ку­ро­ву на­до бы­ло по­ста­вить ор­га­ни­за­то­ров в из­вест­ность о том, что он едет, — то­гда они успе­ли бы под­го­то­вить на­род.

До Ах­ма­да до­шли слу­хи, что ка­кой-то пья­ный бро­сил бу­тыл­ку в гла­ву. Те­перь он хо­чет знать, тол­кал ли кто­ни­будь из его род­ных бра­тьев охра­ну. Те мол­ча мо­та­ют го­ло­вой.

— На­род до­пу­стил три ошиб­ки! Три! И я пре­ду­пре­ждал! — ти­хо и жест­ко го­во­рит Ах­мад. — Пер­вая — ко­гда ре­ши­ли ото­дви­нуть ми­тинг с трас­сы на пло­щадь, это был пер­вый шаг на­зад. Те­перь мы как ов­цы, во­круг за­бор, и нас охра­ня­ют пас­ту­хи. Вто­рая ошиб­ка — не на­до бы­ло по­сы­лать лю­дей к это­му Ма­то… вни­ков… или как его там? Кто он та­кой, я не знаю. Пол­пред, ка­жет­ся. На­род уже вы­иг­рал свое вме­сте со сво­ей Рос­гвар­ди­ей и ОМОНом. Мо­раль­но на­род по­бе­дил. Тре­тья ошиб­ка — опять ехать к это­му пол­пре­ду. Мы уже зна­ем, что они ска­жут. Они уже го­во­ри­ли — кор­руп­цию, ска­жут, оста­но­вим… Это пря­ник. Мож­но по­ду­мать, ко­го-то эта кор­руп­ция вол­ну­ет. А зем­ли ва­ши уже от­да­ны, до Со­ве­та Фе­де­ра­ции ваш во­прос не дой­дет, слиш­ком он мел­кий. Еще нам пря­ник пред­ло­жат — муф­ти­ят вер­нуть. Мож­но по­ду­мать, муф­ти­ят ко­му-то тут ну­жен! Угро­жать бу­дут — это кнут. Кнут и пря­ни­ки. Но нам толь­ко зем­ля нуж­на. Дру­гое нас не вол­ну­ет.

Он от­сы­ла­ет бра­тьев из за­ла, не раз­ре­шив им сесть.

Пусть они предъ­явят свои ко­сти

Воскре­се­нье. Ми­тинг по­ре­дел, по го­ро­ду про­но­сят­ся сва­деб­ные кор­те­жи.

— Они все на сва­дьбы по­еха­ли, по­это­му мень­ше лю­дей на ми­тинг при­шло, — объ­яс­ня­ет Ах­мад.

Ста­рей­ши­на Ах­мед Ба­ра­хо­ев сто­ит на пло­ща­ди в окру­же­нии де­сят­ка двух мо­ло­дых лю­дей, ко­то­рые слу­ша­ют его, вни­ма­тель­но скло­нив го­ло­вы на­бок.

— А вы точ­но зна­е­те, что эти зем­ли ва­ши? — спра­ши­ваю Ба­ра­хо­е­ва.

— Ка­кой ин­гуш это­го не зна­ет! Это ис­то­ри­ко-куль­тур­ный за­по­вед­ник Эр­зи. И там — ко­сти мо­их пра­де­дов, до три­на­дца­то­го ко­ле­на я всех знаю. Кто из нас не был там? Ка­кой ин­гуш не зна­ет, где на­хо­дит­ся его ро­до­вое клад­би­ще? Ни один человек из мо­е­го тей­па не пой­дет на баш­ню дру­го­го тей­па и не бу­дет там ни­че­го тро­гать, и хо­ро­нить на клад­би­ще дру­го­го тей­па не бу­дет. Это очень стро­го. Ты­ся­чи лет та­кая тра­ди­ция идет. Как нас об­ма­нешь с этой зем­лей, ес­ли да­же мой ма­лень­кий внук зна­ет те баш­ни и мо­ги­лы? — И вы зна­е­те ис­то­рию сво­ей баш­ни?

— Ко­неч­но! Эта баш­ня об­стре­ля­на и по­лу­раз­ру­ше­на. По­то­му что мои пред­ки при­ни­ма­ли го­стя — аб­ре­ка Зе­лим­ха­на. Цар­ская Рос­сия тре­бо­ва­ла его вы­дать, но на­ши не вы­да­ли, и на­чал­ся об­стрел. Как по­че­му не вы­да­ли?! Ес­ли он ко мне во двор за­шел, да­же ес­ли он мо­е­го сы­на убил, да­же ес­ли он кров­ный враг, в мо­ей башне он — гость. Этот прин­цип мы до сих пор со­хра­ни­ли.

— Кто-то из ва­ше­го ро­да по­гиб, ко­гда на­чал­ся об­стрел из-за Зе­лим­ха­на?

— Мно­гие по­гиб­ли. Но они не про­тив рус­ско­го ца­ря сто­я­ли, они сто­я­ли, что­бы не при­нять пе­ред на­ро­дом по­зор, вы­дав го­стя. Зе­лим­хан был го­стем. Про­тив Рос­сии мы ни­че­го не име­ем, но у нас свой ко­декс че­сти, свои пра­ви­ла. Мы жи­вем в Рос­сии и со­блю­да­ем ее кон­сти­ту­цию. Но у нас есть свои на­ци­о­наль­ные за­ко­ны, ко­то­рые мы не мо­жем не со­блю­дать. Мы жи­вем по за­ко­нам Ин­гу­ше­тии, не на­ру­шая кон­сти­ту­цию.

— Из-за че­чен­ско­го аб­ре­ка Зе­лим­ха­на об­стре­ля­ли ва­шу баш­ню, мно­гие ин­гу­ши при­ни­ма­ли че­чен­цев во вре­мя вой­ны у се­бя. Те­перь вы с ни­ми в ссо­ре из-за зем­ли?

— Че­че­нец и ин­гуш — два бра­та. Отец у нас один. И мы это­го не оспа­ри­ва­ем. В де­вя­но­стых вой­ной при­шла бе­да на зем­лю Чеч­ни. Но на­ши пред­ки в 1770 го­ду (год вхож­де­ния Ин­гу­ше­тии в со­став Рос­сий­ской им­пе­рии. — «РР») за­клю­чи­ли до­го­вор с ца­рем о том, что вой­дут в Рос­сию. На­ши ста­ри­ки так ре­ши­ли. А мо­ло­дежь обя­за­на бы­ла под­чи­нить­ся. На­ши пред­ки за­ве­ща­ли нам на­ве­ки быть с Рос­си­ей. В на­ча­ле де­вя­но­стых мы про­ве­ли ре­фе­рен­дум — де­вя­но­сто семь про­цен­тов на­се­ле­ния про­го­ло­со­ва­ло за то, что­бы остать­ся в со­ста­ве Рос­сии. А Чеч­ня, вы помни­те, за­хо­те­ла неза­ви­си­мо­сти и про­шла две вой­ны. Брат нас упре­кал в том, что мы пре­да­ли бра­та. Но пре­да­тель­ства с на­шей сто­ро­ны не бы­ло. Ин­гу­ши при­ня­ли бе­жен­цев. Они за­шли к нам в ко­ли­че­стве, пре­вы­ша­ю­щем мест­ное на­се­ле­ние. У ме­ня лич­но в до­ме жи­ли три се­мьи. Не пом­ню, что­бы я хоть рубль брал с них. И ес­ли бы сей­час бра­тья-че­чен­цы при­шли к нам и ска­за­ли: «Ин­гу­ши, нам негде жить!», мы бы от­кры­ли свои две­ри для них: «По­жа­луй­ста, жи­ви­те, бра­тья». Но ко­гда, не спро­сив ста­рей­шин, ду­хов­ных лиц, два ру­ко­во­ди­те­ля под­поль­но под­пи­са­ли до­го­вор, на­род вы­шел на сход. Сход ав­то­ма­ти­че­ски пе­ре­рос в ми­тинг. — Ес­ли вы — два бра­та, то от­че­го же ва­ша судь­ба по та­ким раз­ным до­ро­гам по­шла? — спра­ши­ваю я и, обер­нув­шись, за­ме­чаю: за мо­ей спи­ной по­лу­кру­гом сто­ит тол­па, вни­ма­ю­щая ста­рей­шине. И он, хрип­ло вы­кри­ки­вая сло­ва, уже рас­счи­ты­ва­ет не на од­ну ме­ня.

— А по­то­му, что мы под Ша­ми­лем не бы­ли. А че­чен­цы под его ша­ри­ат­ским за­ко­ном на­хо­ди­лись. Но мы не мог­ли быть с Ша­ми­лем, на­ши пред­ки еще рань­ше да­ли сло­во ца­рю. У нас в кро­ви ге­не­ти­че­ски за­ло­же­но быть с Рос­си­ей.

— Кто же из вас стар­ший брат и кто млад­ший?

— Я не мо­гу на этот во­прос от­ве­тить. Я не ис­то­рик.

— На ми­тин­ге каж­дый ве­чер де­ла­ют зикр. Из­вест­но, что его де­ла­ют толь­ко на по­хо­ро­нах. Сам ми­тинг — это ско­рее по­хо­ро­ны или сва­дьба?

— Для нас се­год­ня — по­хо­ро­ны. Хо­тят на­шу ро­ди­ну-мать по­хо­ро­нить! Мы здесь не для ве­се­лья со­бра­лись. Мы каж­дый день здесь пла­чем и мо­лим­ся. Дол­гие де­вять лет Ев­ку­ров раз­де­лял нас и раз­де­лял на мил­ли­о­ны мил­ли­о­нов ча­стей. Этих он на­зы­вал са­ла­фи­та­ми, — по­ка­зы­ва­ет паль­цем на вни­ма­тель­но слу­ша­ю­щую его мо­ло­дежь, — тех — мя­со­еда­ми, по­то­му что по­сле зи­к­ра мя­со по­да­ют. Тре­тьих — ти­хуш­ни­ка­ми. Он уби­вал на­шу мо­ло­дежь в спе­цо­пе­ра­ци­ях. Мы тер­пе­ли. Ев­ку­ро­ва на­зна­ча­ли пар­ла­мент­ским пу­тем. Мы тер­пе­ли. Но ко­гда ро­ди­ну-мать за­хо­те­ли про­дать, тер­петь ока­за­лось вы­ше на­ших сил. Все! Боль­ше мы не на­зы­ва­ем ни­ко­го са­ла­фи­та­ми. Мы все — му­суль­мане-ин­гу­ши.

— Тя­же­ло быть ста­рей­ши­ной?

— Не­лег­ко. Но тут в первую ночь по­шел дождь, и вот эти ре­бя­та взя­ли бре­зен­ты и так всю ночь про­сто­я­ли, дер­жа их над на­ми, что­бы на ста­рей­шин не упа­ло ни кап­ли. Это му­же­ство. И я вам вот еще что ска­жу. Рань­ше я от­но­сил­ся к са­ла­фи­там от­ри­ца­тель­но. Мож­но ска­зать, я их нена­ви­дел. Я счи­тал, что они ис­ка­жа­ют путь к ис­ла­му. Но ко­гда мы со­бра­лись все на этом ми­тин­ге, я осо­знал свою ошиб­ку и пе­ре­смот­рел свое от­но­ше­ние к этой ка­те­го­рии мо­ло­де­жи. На вто­рой день ми­тин­га я взял мик­ро­фон и, во-пер­вых, по­про­сил про­ще­ния у Все­выш­не­го — что­бы Он про­стил мне этот грех по от­но­ше­нию к са­ла­фи­там. Во-вто­рых, я по­про­сил про­ще­ния у этих ре­бят. Ка­кая мне раз­ни­ца, са­ла­фит он или нет? Он — ин­гуш, он мой сын. Они все, — он об­во­дит ру­кой мо­ло­дежь, ни­же скло­нив­шую го­ло­вы, при­ни­мая ми­лость ста­рей­ши­ны, — мои де­ти! Да, сей­час два­дцать пер­вый век, и на­ши де­ти боль­ше осо­зна­ют, по­ни­ма­ют. Но пер­вое, что в них со­хра­ни­лось, — ува­же­ние к стар­шим. И мы вме­сте кла­ня­ем­ся Все­выш­не­му и про­сим Его, что­бы на­ша зем­ля оста­лась у нас. С дру­гим мы не сми­рим­ся.

До­ро­гу по на­прав­ле­нию к пло­ща­ди пе­ре­хо­дят це­лые про­цес­сии — на­ряд­ные жен­щи­ны, муж­чи­ны в ко­стю­мах и па­па­хах. Они сте­ка­ют­ся сю­да со сва­деб, на ко­то­рых бы­ли го­стя­ми. В цен­тре ми­тин­га уста­нов­лен пла­кат с зе­ле­ным изоб­ра­же­ни­ем Ин­гу­ше­тии. Ку­сок зем­ли, ко­то­рая (по мне­нию ор­га­ни­за­то­ров. — «РР») пе­ре­хо­дит к Чечне, по­ме­чен яр­ко-крас­ным и смот­рит­ся ра­ной. Ах­мад, по­прав­ляя на шее шарф, скло­ня­ет­ся к кар­те. — По­сле де­пор­та­ции в со­рок чет­вер­том Ин­гу­ше­тия толь­ко те­ря­ла зем­лю и те­ря­ла, — го­во­рит он. — На­ши ра­ны еще не за­рос­ли. Мы и так са­мая ма­лень­кая рес­пуб­ли­ка. Так что пусть че­чен­цы сна­ча­ла до­ка­жут, что там их ко­сти, — он ты­чет паль­цем в крас­ное. — Пусть че­чен­цы сна­ча­ла предъ­явят свои ко­сти.

На ми­тин­ге в Ма­га­се и де­ти, и ста­ри­ки сто­ят за свою зем­лю

Несколь­ко раз в день сов­мест­ный на­маз со­вер­ша­ют про­те­сту­ю­щие и си­ло­ви­ки

Мест­ные си­ло­ви­ки по­обе­ща­ли пол­но­стью пе­рей­ти на сто­ро­ну про­те­сту­ю­щих, ес­ли на тех под­ни­ма­ет­ся хо­тя бы од­на ду­бин­ка

Каж­дый ве­чер на ми­тин­ге де­ла­ли зикр. Обыч­но его де­ла­ют на по­хо­ро­нах

1 1. Про­те­сту­ю­щие но­чу­ют на ми­тин­ге, укрыв­шись оде­я­ла­ми. Мно­гие спят ря­дом в ма­ши­нах

2. Маль­саг Ужа­хов — пред­се­да­тель со­ве­та тей­пов ин­гуш­ско­го на­ро­да — го­во­рит, что от ноч­но­го хо­ло­да не спа­са­ет да­же дуб­лен­ка

Мо­ло­дежь вы­пол­ня­ет те же функ­ции, ка­кие вхо­дят в ее обя­зан­но­сти на сва­дьбах: при­но­сит еду, уно­сит, об­слу­жи­ва­ет стар­ших го­стей

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.