Как за­ста­вить кук­лу уме­реть

Соз­да­тель пе­пе­ла­ца Те­одор Тэ­жик объ­явил са­мо­им­пич­мент

Russian Reporter - - СОДЕРЖАНИЕ - Текст: Ан­на Рыж­ко­ва Фо­то­гра­фии: По­ли­на Ко­чет­ко­ва спе­ци­аль­но для «РР»

Соз­да­тель пе­пе­ла­ца Те­одор Тэ­жик объ­явил са­мо­им­пич­мент

Жи­те­ли пе­пе­лац пла­не­ты — в пу­стыне: Плюк «Ку!». пар­ку­ют Де­та­ли ле­та­тель­ный это­го при­чуд­ли­во­го ап­па­рат — ми­ра «Кин-дза-дза» Да­не­лии при­ду­мал ху­дож­ник Те­одор Тэ­жик — рав­но как и ал­ле­го­рич­ный мир «Сказ­ки стран­ствий» Мит­ты, а еще ки­но­ми­ры Кай­да­нов­ско­го… «Вы­гла­жи­вая со­бой пей­за­жи», Тэ­жик едет на ма­шине из Пра­ги в Моск­ву, где оста­лись дру­зья и дом в быв­шей транс­фор­ма­тор­ной буд­ке. А по­том об­рат­но в Че­хию, где в са­мом боль­шом ев­ро­пей­ском зер­но­хра­ни­ли­ще бал­ка за бал­кой стро­ит­ся Те­атр в по­лях. Скульп­ту­ры Тэ­жи­ка сто­ят во мно­гих ев­ро­пей­ских го­ро­дах, он со­зда­ет ко­стю­мы, де­ко­ра­ции и да­же му­зы­каль­ные ин­стру­мен­ты для те­ат­ров, но сам оста­ет­ся в те­ни. Ста­ра­ет­ся ограж­дать се­бя от боль­шо­го ко­ли­че­ства кри­ти­ков, зри­те­лей, пред­ста­ви­те­лей прес­сы — не са­мо­раз­ру­шать­ся. Кор­ре­спон­дент «РР» по­бы­ва­ла в мос­ков­ской ма­стер­ской ху­дож­ни­ка, с ко­то­рой он го­тов рас­стать­ся

Про­да­ет­ся ска­зоч­ный дом

К до­ми­ку тер­ра­ко­то­во­го цве­та на Сту­ден­че­ской — быв­шей транс­фор­ма­тор­ной буд­ке, ови­той ли­стья­ми, — не под­сту­пить­ся. Гу­дит гру­зо­вик, и ра­бо­чие с ло­па­та­ми ре­мон­ти­ру­ют тру­бы и ла­та­ют до­ро­гу. Те­одор Тэ­жик в се­рой вя­за­ной ша­поч­ке с по­ля­ми от­тя­ги­ва­ет же­лез­ные во­ро­та вы­со­той ни­же ко­лен — услов­ное ограж­де­ние от этих мо­но­тон­ных раз­дра­жа­ю­щих шу­мов в ду­хе «Кин-дза-дза». У вход­ной две­ри сто­ит уже под­лин­ный пред­мет пла­не­ты Плюк — длин­ная изо­гну­тая тру­ба. В ко­ри­до­ре, за­ды­ха­ясь от лая, ска­чет лаб­ра­дор Карл.

— Я про­шу про­ще­ния, здесь остат­ки гли­ны на сто­ле. Я толь­ко что за­кон­чил ра­бо­тать. Гли­на — пло­хой ма­те­ри­ал, а вот тер­ра­ко­та — хо­ро­ший… Вам ко­фе? Чеш­ский! — Те­одор ис­че­за­ет в под­ва­ле, по­ка я раз­га­ды­ваю, что озна­ча­ют тон­кие тер­ра­ко­то­вые мо­де­ли на под­окон­ни­ке.

Вы­тя­ну­тая ком­на­та устав­ле­на ме­бе­лью, ма­лень­ки­ми скульп­ту­ра­ми, эс­ки­за­ми, кни­га­ми, но все рав­но ка­жет­ся очень про­стор­ной. Ре­жис­сер Алек­сандр Кай­да­нов­ский ча­сто при­хо­дил сю­да, ви­дел на стене боль­шой порт­рет че­ло­ве­ка с ши­ро­ко рас­став­лен­ны­ми гла­за­ми, ма­сте­ра Вла­ди­ми­ра Яко­вле­ва, и го­во­рил: «А это я!» А на ди­ване, го­во­рят, че­ты­ре че­ло­ве­ка ро­ди­лись — он еще пуш­кин­ско­го вре­ме­ни.

— Я здесь уже 26 лет. У ме­ня страсть во­зить­ся со ста­рьем, это очень при­ят­но: к ста­ро­му уже при­ло­жи­ли мно­го сил,

средств, энер­гии. Ящи­чек вон там сто­ит, сей­час вклю­чу вам, ка­кой звук по­тря­са­ю­щий! — Те­одор под­хо­дит к ча­сам, пе­ре­во­дит стрел­ку на пять ми­нут на­зад и вслу­ши­ва­ет­ся в зве­ня­щую ме­ло­дию. По­том пе­ре­се­ка­ет ком­на­ту по диа­го­на­ли и до­ста­ет из сек­ре­те­ра от­крыт­ку с име­нем Ни­ко­лая Тур­ге­не­ва. — Ча­сы при­над­ле­жа­ли дво­ю­род­но­му бра­ту, но сам сек­ре­тер — Ива­ну Сер­ге­е­ви­чу.

— Как он к вам по­пал?

— Моя ма­ма бы­ла за­му­жем за мощ­ным и ста­рым ад­во­ка­том, ко­то­рый до ре­во­лю­ции был то­ва­ри­щем про­ку­ро­ра и ра­бо­тал до 94 лет. Его преды­ду­щая же­на бы­ла пра­внуч­кой Тур­ге­не­ва. Эти ста­рые лю­ди не по­ни­ма­ли, что де­лать с ве­ща­ми. Сек­ре­тер я на­шел уже в раз­ва­лив­шем­ся ви­де, по их на­вод­ке. А в нем — огром­ное ко­ли­че­ство за­пи­сей Ни­ко­лая Тур­ге­не­ва, на­чи­ная еще с дет­ской пи­са­ни­ны: к кон­цу стра­ни­цы с дик­тан­том все бук­вы плы­вут, по по­чер­ку вид­но, что маль­чик ди­ко устал… И там же, в сек­ре­те­ре, на­шел фо­то­гра­фию, под­пи­сан­ную его же дро­жа­щей ру­кой — уже че­ло­ве­ка, ви­ди­мо, с бо­лез­нью Пар­кин­со­на. Жизнь в до­ку­мен­тах! И очень мно­гие ве­щи вот так ухо­дят на по­мой­ку. Вы не по­ве­ри­те, у ме­ня бы­ла ма­стер­ская ря­дом с Боль­шим те­ат­ром, в ко­то­рой я про­жил 17 лет, из оваль­но­го ок­на мож­но бы­ло уви­деть квад­ри­гу ло­ша­дей Апол­ло­на. У те­ат­ра бы­ла за­ме­ча­тель­ная по­мой­ка, где я од­на­ж­ды на­шел пе­ре­пис­ку по­эта Тру­бец­ко­го, в ко­то­рой он опи­сы­ва­ет сво­ей сест­ре Пе­тер­бург в 1917 го­ду. В дру­гой раз мне по­па­лась стоп­ка стек­лян­ных нега­ти­вов — сним­ки пря­мо из ок­на мо­ей ма­стер­ской. И вид­но, как у Боль­шо­го те­ат­ра рань­ше трам­ваи шли, как ка­за­ки с па­ла­ша­ми хо­ди­ли…

Из от­кры­той две­ри в ма­стер­скую Те­одо­ра вы­гля­ды­ва­ет ку­сок боль­шой вы­вес­ки: «Дом на про­да­же». Ря­дом — ма­ши­на и при­цеп, как буд­то хо­зя­ин уедет при пер­вой же воз­мож­но­сти.

— Вы про­да­е­те этот дом, при­том сроч­но. По­че­му?

— Мне нуж­но за­кан­чи­вать по­ско­рее сце­ну в сво­ем Theatre in Fields (Те­атр в по­лях) в Че­хии. И по­том, я уже из­жил все то, что ме­ня окру­жа­ет здесь. Я от все­го из­бав­ля­юсь, мне нуж­но про­сто ти­хое спо­кой­ное ме­сто, где я бу­ду во­е­вать с тре­тьей ми­ро­вой вой­ной внут­ри се­бя. Человек, как и ци­ви­ли­за­ция, скло­нен се­бя раз­ру­шать. Я да­ве­ча при­ду­мал тер­мин — са­мо­им­пич­мент. То есть из­жи­ва­ние все­го лиш­не­го, от­де­ле­ние се­бя от кри­ти­ков, зри­те­лей, прес­сы… Так что вам не по­вез­ло. Жизнь на­столь­ко ин­те­рес­на без лиш­не­го, что ес­ли ты до­шел го­ло­вой до это­го, уце­пись за хво­стик и тя­ни, не от­пус­кай! А ес­ли не по­нял, бу­дешь бе­гать всю жизнь и об­слу­жи­вать об­сто­я­тель­ства. Это худ­шее, что мож­но при­ду­мать: сна­ча­ла со­здать об­сто­я­тель­ства са­мо­му се­бе или, на­при­мер, по­лу­чить их от род­ствен­ни­ков, от го­су­дар­ства, а по­том пы­тать­ся со всем этим раз­би­рать­ся.

— Ко­гда вы это по­ня­ли?

— Дав­но. Я учил­ся в ху­до­же­ствен­ной шко­ле, там бы­ли очень сред­ней ру­ки пе­да­го­ги, уж пусть из­ви­нят ме­ня. Но она сто­я­ла на­про­тив Тре­тья­ков­ки, по­это­му в по­не­дель­ник у нас бы­ло при­ня­то про­пус­кать к чер­то­вой ма­те­ри первую па­ру за­ня­тий, и я про­сто жил в этих за­лах раз в неде­лю. Я знаю, что са­мое рис­ко­ван­ное для ху­дож­ни­ка — ко­гда у него вдруг на­чи­на­ет по­яв­лять­ся круг по­чи­та­те­лей с день­га­ми и ко­гда его по­ку­па­ют. В Ис­па­нии в Пра­до ви­сит огро­мен­ная кар­ти­на, два с по­ло­ви­ной мет­ра, Ве­лас­ке­са. Ух, хал­ту­ра! А ря­дом — его ма­лень­кий порт­рет кар­ли­ка, ге­ни­аль­ная ра­бо­та. Ма­лень­кие ра­бо­ты Ват­то в Лув­ре безум­но ин­те­рес­ные, а как толь­ко на­чи­на­ет­ся за­ка­зу­ха — уже дрянь. Мне очень по­вез­ло с пе­да­го­гом в Су­ри­ков­ском ин­сти­ту­те. Дмит­рий Дмит­ри­е­вич Жи­лин­ский учил ме­ня не сри­со­вы­вать, а рас­суж­дать, кон­стру­и­ро­вать. И по­том, окон­чив ин­сти­тут, я де­лал все, что­бы не пи­сать с на­ту­ры — вполне воз­мож­но, что я это­го и не умею. За­то мо­гу про­сто на­ри­со­вать, при­ду­мать че­ло­ве­ка на те­му че­ло­ве­ка — с боль­шим удо­воль­стви­ем. И я жи­во­пись во­об­ще не про­даю, день­ги за­ра­ба­ты­ваю толь­ко те­ат­ром и ки­но. У ме­ня есть тай­ное же­ла­ние не за­ви­сеть боль­ше от за­ра­ба­ты­ва­ния де­нег, по­это­му ста­ра­юсь по­ско­рее про­дать дом. Так что я не об­слу­жи­ваю си­ту­а­ции. Это очень боль­шая рос­кошь — жить сво­ей жиз­нью.

Нена­ви­жу Мос­фильм

Те­одор Тэ­жик рас­ска­зы­ва­ет о сво­их скульп­ту­рах, ко­стю­мах, о сце­на­ри­ях и ми­рах ки­но так, как буд­то над ни­ми все еще идет ра­бо­та — в мель­чай­ших де­та­лях, гип­но­ти­зи­руя. По­ка ве­че­ре­ет и де­сят­ки ма­лень­ких пред­ме­тов в ком­на­те мед­лен­но ме­ня­ют свои те­ни, рас­ска­зы ху­дож­ни­ка по­гру­жа­ют в за­бы­тье — ис­то­рии о чеш­ском зер­но­хра­ни­ли­ще, где все­гда бу­дет те­атр, о япон­ском те­ат­ре Бу­то, ко­то­рый воз­ник по­сле Хи­ро­си­мы, об уми­ра­ю­щей кук­ле-ста­ру­хе, о глу­хом му­зы­кан­те из Нор­ман­дии, о хо­ре в немец­кой тюрь­ме, о «дур­ной бес­ко­неч­но­сти». Вне стен этой быв­шей транс­фор­ма­тор­ной буд­ки оч­нешь­ся и по­ду­ма­ешь: что за­став­ля­ет ис­то­рии Тэ­жи­ка зву­чать как сказ­ки или прит­чи?

Как за­ста­вить кук­лу уме­реть — на круп­ном плане? Взять аб­со­лют­но при­ми­тив­ный про­ек­тор, бы­то­вой, по­том взять вто­рой та­кой же, по­ста­вить на шта­ти­вы и в те­че­ние несколь­ких ча­сов, по­во­ра­чи­вая руч­ки и за­пи­сы­вая, с ка­кой ско­ро­стью и на сколь­ко мил­ли­мет­ров дви­га­ет­ся шта­тив, до­бить­ся то­го, что­бы те­ни на ли­це ме­ня­лись. И вот ли­цо кук­лы-ста­ру­хи вспы­хи­ва­ет, гла­за за­ка­ты­ва­ют­ся, вме­сто рта раз­вер­за­ет­ся ка­кая-то огром­ная пу­стая ды­ра… И так кук­ла-ста­ру­ха уми­ра­ет.

— Ви­ди­те ли­цо дя­день­ки? — Те­одор ука­зы­ва­ет на неболь­шую круг­лую фи­гур­ку в уг­лу ком­на­ты. — Это из «Ста­ро­го до­ма», ко­то­рый мы сни­ма­ли вме­сте с Юрой Нор­штей­ном.

У ме­ня оста­лось толь­ко пять-шесть эс­ки­зов. Всех ку­кол в ито­ге укра­ли, кро­ме од­ной — кук­лы, ко­то­рую успел украсть я. Она сей­час в Че­хии.

— Как вы по­зна­ко­ми­лись с Нор­штей­ном?

— Я де­лал свое ки­но, а Юра в со­сед­нем па­ви­льоне ра­бо­тал кук­ло­во­дом. Но он был та­ким оба­я­тель­ным че­ло­ве­ком, что я сра­зу по­нял: он де­ла­ет что-то та­кое, что­бы спра­вить­ся с жиз­нью. В ту по­ру кук­лы для ки­но де­ла­лись очень ма­лень­ки­ми, а мне ну­жен был круп­ный план. Ду­маю, за­чем де­лать ли­цо, ко­то­рое при уве­ли­че­нии пре­вра­ща­ет­ся в ерун­ду? И я ве­че­ром к утрен­ней съем­ке ра­за три де­лал до­воль­но боль­шие порт­ре­ты из пе­но­пла­ста. — Вы го­во­ри­те, что ки­но для вас — спо­соб за­ра­бо­тать де­нег. Это ко всем филь­мам от­но­сит­ся?

— На­вер­ное, не от­но­сит­ся к «Сказ­ке стран­ствий» Алек­сандра Мит­ты. Мы ока­за­лись на дол­гих-дол­гих съем­ках на «Бар­ран­до­ве» (чеш­ская ки­но­сту­дия. — «РР»). Я как ху­дож­ник дол­жен был изоб­ра­зить в сцене со­сто­я­ние чу­мы: раз­ло­жить тру­пы, при­вез­ти и раз­бро­сать се­но.

И я про­сто рас­тво­рил­ся в той сре­де, по­нял, что хо­тел бы здесь ко­гда-то остать­ся. Там та­кая ат­мо­сфе­ра бы­ла! Мой пра­дед — чех, мои пред­ки, ви­ди­мо, ро­ди­лись в ма­лень­ком го­род­ке меж­ду Че­хи­ей и Поль­шей, за ко­то­рый по­сто­ян­но во­е­ва­ли. Сей­час это Че­ски-Те­шин, от это­го на­зва­ния про­ис­хо­дит и моя фа­ми­лия.

— Вы го­во­ри­ли, что Мит­та в ос­нов­ном «ста­вит на ак­те­ров». По­че­му так?

— Мит­та — быв­ший ар­хи­тек­тор, как и Да­не­лия. И ар­хи­тек­ту­ру ки­но они ста­ли де­лать немно­го по-сво­е­му. Это прин­ци­пи­аль­ный во­прос — ра­бо­та­ешь от серд­ца или от го­ло­вы. И тот и дру­гой, на мой взгляд, ра­бо­та­ли в боль­шей сте­пе­ни от го­ло­вы. Ведь Са­ше Мит­те при­над­ле­жат до­воль­но стран­ные филь­мы, на­при­мер «Эки­паж» — трил­лер, или «Москва, лю­бовь моя». Но ко­гда мы сни­ма­ли «Сказ­ку стран­ствий», мне бы­ло крайне ин­те­рес­но. Я толь­ко не со­гла­шал­ся с ним в том, как ра­бо­тать с детьми. За­ме­ча­тель­ная де­воч­ка Ксе­ния Пи­ря­тин­ская, ко­то­рая иг­ра­ла маль­чи­ка Мая, долж­на бы­ла за­пла­кать в кад­ре. Са­ша по­до­шел и боль­но ущип­нул ее. Пред­став­ля­е­те? Под­рост­ка­де­воч­ку, с ев­рей­ской кро­вью, ам­би­ци­оз­ную. Я го­во­рю — ты с ума со­шел? А я на съем­ку ез­дил со сво­ей со­ба­кой Ба­сей (Ан­дрю­ша Ми­ро­нов по­том за­вел се­бе со­ба­ку той же по­ро­ды и так же ее на­звал). Под­хо­жу к де­воч­ке и го­во­рю: «По­слу­шай. Вот ви­дишь, си­дит Ба­ся. Пред­став­ля­ешь, что бы бы­ло, ес­ли бы ре­жис­сер по­до­шел и боль­но дер­нул ее за уши?» И де­воч­ка за­пла­ка­ла.

— А как вы по­па­ли в «Кин-дза-дза», ес­ли не лю­би­ли ра­бо­ты Да­не­лии? Да еще и весь мир пла­не­ты Плюк при­ду­ма­ли. — Я, чест­но го­во­ря, нена­ви­жу «Мос­фильм» и в «Кин-дза-дза» по­пал слу­чай­но. У ме­ня был очень хо­ро­ший при­я­тель Ко­ля Се­реб­ря­ков, ре­жис­сер муль­ти­пли­ка­ций и ху­дож­ник. У него кра­са­ви­ца-же­на бы­ла ху­дож­ни­ком по ко­стю­мам в «Кин-дза-дза», она по­гиб­ла. Ко­ля очень тя­же­ло пе­ре­жи­вал и по­про­сил по­мочь. Я стал де­лать эс­ки­зы ко­стю­мов, по­явил­ся на сту­дии, по­зна­ко­мил­ся с Да­не­ли­ей. Он ска­зал, что ос­нов­ной ху­дож­ник у них за­бо­лел — ин­фаркт. Че­рез три дня я при­нес пер­вые ма­ке­ты из пе­но­пла­ста, и все на­ча­лось — я вы­пал из жиз­ни на два с по­ло­ви­ной го­да.

— Как вам ра­бо­та­лось с Да­не­ли­ей?

— Од­на­ж­ды он при­шел в па­ви­льон, где мои ма­сте­ра до­де­лы­ва­ли де­ко­ра­ции. Я ви­жу, у него осо­бен­но су­хой взгляд… Да­не­лия че­рез мою го­ло­ву ко­ман­ду­ет: «Вот эту хрень убе­ри­те». Я го­во­рю: «Ре­бят, все по­ставь­те на ме­сто, ре­жис­сер, к со­жа­ле­нию, неком­пе­тен­тен ре­шать эти во­про­сы. Пе­ред ре­жис­се­ром за ка­че­ство бу­ду от­ве­чать я». Да­не­лия еще боль­ше по­бе­лел и ска­зал неожи­дан­ную фра­зу: «У ме­ня до­ма есть пи­сто­лет, я при­не­су и убью те­бя». Это ме­ня ди­ко раз­ве­се­ли­ло, и я ему на­пом­нил, что по-на­сто­я­ще­му силь­ный человек ни­ко­гда ни­ко­му не угро­жа­ет ору­жи­ем. Да­не­лия за­та­ил злость на ме­ня с тех пор. Ко­гда ра­бо­та над филь­мом уже за­вер­ша­лась, мы с ним не со­шлись на ка­кой-то де­ко­ра­ции, и он спе­ци­аль­но при­гла­сил че­ло­ве­ка, ко­то­рый не яв­лял­ся да­же ху­дож­ни­ком, а был по­ста­нов­щи­ком де­ко­ра­ций. По­сколь­ку у ме­ня фа­ми­лия на­чи­на­ет­ся на бук­ву «т», а у него на «с», Да­не­лия по­ста­вил его фа­ми­лию пер­вой. Так в тит­рах и сто­ит…

— С тех пор с Да­не­ли­ей вы не об­ща­лись?

— Нет. Мы уже к кон­цу филь­ма пе­ре­ста­ли об­щать­ся. И это он со мной не раз­го­ва­ри­ва­ет! Фильм в Сан-Па­у­лу по­лу­чил

пре­мию за изоб­ра­зи­тель­ное ре­ше­ние, и эта же­ле­зя­ка до сих пор сто­ит у него на пол­ке, а ме­ня «Мос­фильм» да­же не уве­до­мил об этом… На са­мом де­ле «Кин-дза-дза» очень по­мо­га­ет в раз­бор­ках с га­иш­ни­ка­ми или ко­гда при­хо­дит­ся ре­шать про­бле­мы с бю­ро­кра­та­ми. У се­рьез­ных чи­нов­ни­ков вдруг де­ла­ет­ся глу­пое ли­цо, они го­во­рят «Ку!» и под­пи­сы­ва­ют все, что на­до.

Ку­да уле­тел конь

— И при­во­зят го­стей ве­че­ром — с фо­на­ря­ми, на ло­ша­дях. Им го­то­вят ужин, раз­во­дят по но­ме­рам на вто­ром и тре­тьем уровне сып­ки. Ат­мо­сфе­ра XVIII ве­ка. Ут­ро. Человек вста­ет, а одеж­да где его? Об­слу­жи­ва­ю­щий пер­со­нал объ­яс­ня­ет очень веж­ли­во: «Вам го­во­ри­ли, что все у нас несколь­ко необыч­но. С ва­шей одеж­дой все в по­ряд­ке, но на­день­те по­ка вот эти ха­ла­ты». А ха­ла­ты — как ко­стю­мы в те­ат­ре Вах­тан­го­ва «Прин­цес­са Ту­ран­дот». Вы­хо­дят во­семь-де­вять человек из этих но­ме­ров на длин­ный бал­кон, и ока­зы­ва­ет­ся, что они уже на сцене. И спа­ли они в де­ко­ра­ци­ях! И тут на­чи­на­ет­ся ци­та­та из «Вол­шеб­ной флей­ты», что-то хо­ро­шее и доб­рое, без чер­тов­щи­ны. На этих же бал­ко­нах по­яв­ля­ют­ся ак­те­ры, они на­чи­на­ют иг­рать спек­такль; но и го­сти уже в сцене, им нуж­но что-то де­лать. А мо­жет быть, эти го­сти на са­мом де­ле бы­ли при­гла­ше­ны на ма­стер-класс ста­рых тан­цев?

Те­одор про­тя­ги­ва­ет мне тол­стую кни­гу в ко­рич­ной об­лож­ке с при­ят­ны­ми жел­то­ва­ты­ми стра­ни­ца­ми: «Прав­да, вкус­нень­кая бу­ма­га?» В ней раз­ные ри­сун­ки, «глу­пые» и «хо­ро­шие», эс­ки­зы ко­стю­мов, скульп­тур. На од­ной из стра­ниц — сце­но­гра­фия сып­ки, са­мо­го боль­шо­го в Ев­ро­пе зер­но­хра­ни­ли­ща (да­та по­строй­ки — 1730 год). Сей­час это зда­ние в 40 ки­ло­мет­рах от Пра­ги — дом Те­одо­ра Тэ­жи­ка и бу­ду­щий Те­атр в по­лях, с ки­но­па­ви­льо­ном и сце­ной, где ху­дож­ник меч­та­ет объ­еди­нять в дей­ствии ак­те­ров и зри­те­лей. Про­стран­ство, где те­атр дол­жен жить, не пре­ры­ва­ясь на буд­ни.

— Вы со­би­ра­е­тесь остать­ся в Че­хии на­все­гда? — По­ни­ма­е­те, это все рав­но что спро­сить: «Вы со­би­ра­е­тесь жить веч­но?» Пер­вое: я со­би­ра­юсь жить. Вто­рое: жизнь в Че­хии сей­час опре­де­ля­ет­ся не толь­ко сим­па­ти­ей к ме­сту — у ме­ня там впер­вые в жиз­ни пол­но­цен­ная ма­стер­ская. Здесь мне слиш­ком тем­но, а там огром­ная тер­ри­то­рия, есть ме­сто для ра­бо­ты со свар­кой, с де­ре­вом. А где я бу­ду, не знаю. Вот там сто­ят ма­ши­на и при­цеп — я бе­ру все, что мне нуж­но для ра­бо­ты, бе­ру со­ба­ку и два дня не то­ро­пясь еду. Там мне не нуж­но слу­шать эти зву­ки гру­зо­ви­ков под ок­на­ми, от ко­то­рых я с ума схо­жу! Мак­си­мум, что там услы­шу, — ржа­ние ло­ша­дей из­да­ле­ка: у со­се­дей их шест­на­дцать. По­ля под­сту­па­ют вплот­ную к до­му. Ино­гда ве­тер под­ни­ма­ет­ся до 110 ки­ло­мет­ров в час, и у со­се­дей кры­шу сры­ва­ет, а пти­цы тут же за­ле­за­ют в гу­стые вет­ки. Там огром­ное ко­ли­че­ство со­ко­лов и фа­за­нов. Я од­на­ж­ды

на­сту­пил на хвост — фа­зан вскри­ки­ва­ет, раз­бе­га­ет­ся, про­бе­га­ет мет­ров трид­цать, что­бы взле­теть, на­ко­нец взле­та­ет, а сза­ди на тра­ве оста­ет­ся неко­то­рое ко­ли­че­ство пе­рьев, на ко­то­рые я на­сту­пил… В об­щем, на­сто­я­щая жизнь.

— Там те­перь ваш дом?

— Дом ли там? Там моя ма­стер­ская, и там есть воз­мож­ность по­ехать даль­ше. Ес­ли бы я мог пла­вать на ко­раб­ле, я бы стал мат­ро­сом. Для ме­ня пе­ре­ме­ще­ние в про­стран­стве и «вы­гла­жи­ва­ние» со­бой пей­за­жа — са­мое глав­ное. Од­на­ж­ды я за два с по­ло­ви­ной дня до­е­хал до Лон­до­на на ма­шине. Да­же по­езд­ка от сып­ки до Пра­ги — это од­но из бе­ше­ных удо­воль­ствий. В по­лях сто­ят ста­рые па­мят­ни­ки, кре­сты, до­ро­га идет вверх, вниз, че­рез ма­лень­кие го­род­ки…

— Что с ва­ми уедет в Че­хию?

— Все мои кар­тин­ки, эс­ки­зы. Недав­но я сде­лал от­кры­тие: взял ста­рую книж­ку 2000 го­да с ри­сун­ка­ми и уви­дел, что ка­кой-то мер­за­вец, ко­то­рый жил здесь без ме­ня три дня, вы­рвал из кни­ги стра­ни­цы и уни­что­жил. Он на­звал ри­сун­ки чер­тов­щи­ной. И тут я по­нял, что все ри­сун­ки на­до пе­ре­во­дить в скульп­ту­ры. Два тер­ра­ко­то­вых пер­со­на­жа, что сто­ят на под­окон­ни­ке, ко­гда-то бы­ли на­ри­со­ва­ны. Я хо­чу у се­бя в сып­ке сде­лать по этим ма­лень­ким мо­де­лям скульп­ту­ры три на шесть мет­ров, от­фак­ту­рить их под ме­талл, а за­тем со­брать пресс-кон­фе­рен­цию. — За­чем?

— По­зо­ву Ми­ни­стер­ство куль­ту­ры, ра­дио, лю­би­мо­го мо­е­го ре­жис­се­ра Шванк­май­е­ра, ес­ли по­лу­чит­ся. И, ес­ли удаст­ся убе­дить вла­сти, по­лу­чу ка­кую-то фи­нан­со­вую под­держ­ку, но толь­ко на ме­талл и на ра­бо­ту свар­щи­ка. Что­бы по­том в Пра­ге сде­лать улич­ные скульп­ту­ры. Пер­вая — это два пер­со­на­жа с ма­ят­ни­ком; они дви­жут­ся, а на удоч­ке лес­ка идет вверх, и на кон­чи­ке — две пти­цы, ко­то­рые не мо­гут уле­теть. Вто­рая скульп­ту­ра — человек в длин­но­по­лой одеж­де до пят, по­хо­жий на пер­со­на­жа мо­ей лю­би­мой неа­по­ли­тан­ской сказ­ки «Зер­би­но­не­лю­дим». Я бы не за­пом­нил ее, ес­ли б учи­тель­ни­ца в тре­тьем клас­се не от­ня­ла у ме­ня книж­ку — я при­нес ее в шко­лу и чи­тал тай­ком… На го­ло­ве человек несет огром­ную вя­зан­ку хво­ро­ста — то ли что­бы про­дать и ку­пить хле­ба, то ли на со­жже­ние оче­ред­но­го Джор­да­но Бру­но.

А в хво­ро­сте си­дят ци­ка­ды и огром­ное ко­ли­че­ство ма­лень­ких свет­ляч­ков. Скульп­ту­ра долж­на сто­ять где-то непо­да­ле­ку от све­то­фо­ра, вдоль до­ро­ги, что­бы, ко­гда ма­ши­ны оста­нав­ли­ва­лись и лю­ди от­кры­ва­ли ок­но, они слы­ша­ли бы ак­ком­па­не­мент ци­кад! Я хо­чу сде­лать Пра­ге та­кой по­да­рок, по­то­му что очень люб­лю этот го­род.

— Ва­ша скульп­ту­ра «Пе­гас» на Ком­со­моль­ском про­спек­те, ко­то­рая ис­чез­ла, бы­ла по­дар­ком Москве?

— А, это боль­ная те­ма. Сквер­ные лю­ди из го­ро­да Осин­ни­ки Ке­ме­ров­ской об­ла­сти в на­ча­ле пе­ре­строй­ки при­е­ха­ли в Моск­ву. Они бы­ли с боль­ши­ми день­га­ми и по­про­си­ли ме­ня сде­лать ин­те­рьер ре­сто­ра­на — по-мо­е­му, по­лу­чил­ся до­воль­но хо­ро­ший. Под ко­нец они спро­си­ли: «А нель­зя ка­кую-ни­будь ре­клам­ку по­ста­вить?» Сла­ва бо­гу, убе­дил их убрать сло­во «Пе­гас» с мо­е­го ко­ня с кры­лья­ми… Я хо­тел пе­ред ним, устав­шим и с опу­щен­ной го­ло­вой, по­ста­вить стой­ку с ме­ню. И да, конь был по­стро­ен да­ром. Они да­ли мне пять ты­сяч дол­ла­ров. Я от­дал их че­ло­ве­ку, ко­то­рый ва­рил скульп­ту­ру. А по­том они ре­сто­ран про­да­ли, а ко­ня увез­ли на да­чу. — Прав­да ли, что у вас бы­ли мыс­ли вер­нуть его се­бе? Как? — Это со­об­ра­же­ния вся­ких стра­да­те­лей. На­при­мер, один та­кой стра­да­тель об­на­ру­жил, где на­хо­дят­ся де­ко­ра­ции к «Кин-дза-дза», и чуть бы­ло не со­брал­ся со­здать ко­ми­тет по спа­се­нию! Се­год­ня я слу­чай­но на­ткнул­ся в «Фейс­бу­ке» на ка­кие-то кус­ки из «Кин-дза-дза»… Зна­е­те, ко­вы­ря­ясь во­круг ки­но ра­ди де­нег, я на­чал при­ду­мы­вать свое ки­но. Сце­на­рий был на­пи­сан лет во­семь на­зад, на­зы­ва­ет­ся «Дур­ная бес­ко­неч­ность». Ду­мал, на­вер­ное, уста­ре­ла исто­рия — ан нет, на­обо­рот, до­зре­ла, как ви­но.

— Где же взять день­ги на та­кой про­ект?

— Хо­ро­шо бы его сна­ча­ла до­ве­сти до фе­сти­ва­ля, и ес­ли он по­лу­чит пре­мию и бюд­жет уве­ли­чит­ся, я го­тов сде­лать фильм уже по-но­во­му. Это к во­про­су о дур­ной бес­ко­неч­но­сти.

Вс­по­ми­ная тео­рию Кан­та, Те­одор пе­ре­ска­зы­ва­ет сю­жет сво­е­го ки­но, на­пи­сан­ный «с тос­ки, от без­вре­ме­нья». — Фи­нал! — Те­одор от­сту­ки­ва­ет ба­ра­бан­ную дробь по ко­ле­ням, пря­ча све­же­рас­пе­ча­тан­ный сце­на­рий. — Ес­ли фильм до­жи­вет до сво­ей ре­а­ли­за­ции, то­гда я ска­жу: «Мне что-то в жиз­ни уда­лось».

По­мрешь, ну и что

…Кант ска­зал, что при­ро­да, не за­бо­тясь о бла­ге че­ло­ве­ка, су­ще­ству­ет в сво­ей дур­ной бес­ко­неч­но­сти. И под это по­ня­тие по­па­да­ет очень мно­гое: по­пыт­ка улуч­шить мир, по­пыт­ка про­длить жизнь че­ло­ве­ка, вой­ны, бо­лезнь. Сле­ду­ю­щая те­ма, ко­то­рая по­явит­ся в сце­на­рии, — это те­ма пу­сто­ты. Что есть пу­сто­та? Го­лу­бое небо — все­го лишь про­слой­ка, де­ко­ра­ция. Ес­ли его про­ткнуть, там чер­но­та, пу­сто­та. Жут­кая мысль, осо­бен­но ес­ли дой­ти до это­го в дет­стве. Са­мое глав­ное — лич­ный им­пе­ра­тив и звезд­ное небо.

— Зна­е­те что это за ша­поч­ка? — Те­одор про­во­дит ру­кой по по­лям. — Ее свя­за­ла ху­дож­ник, Люб­ка Твар­дов­ская. Недав­но бы­ло де­вять дней как ее не ста­ло. В ян­ва­ре об­на­ру­жи­ли рак, Люб­ка ухо­ди­ла дол­го-дол­го. Я ее опре­де­лил в са­мый луч­ший мос­ков­ский хос­пис. И, на­ве­щая ее там, пе­ри­о­ди­че­ски фо­то­гра­фи­ро­вал. Сни­мал все. Вплоть до мо­мен­та, ко­гда ме­ня впу­сти­ли в ком­на­ту, где бы­ло очень про­хлад­но, и ска­за­ли: «Мо­же­те по­си­деть». Я про­си­дел час ря­дом с умер­шей и что-то стал по­ни­мать.

Я ни­ко­гда не ви­дел, как человек мед­лен­но ухо­дит — все­гда ви­дел толь­ко факт, ре­зуль­тат.

— О чем вы ду­ма­ли, ко­гда си­де­ли в этой ком­на­те?

— Я за­стег­нул­ся на все пу­го­ви­цы, я ни о чем не ду­мал. Я ни­ка­ких пе­ре­жи­ва­ний не до­пу­стил, по­то­му что ес­ли бы они на­ча­лись, я бы про­сто не вы­дер­жал, это очень тя­же­ло… Я все вре­мя ей го­во­рил: «Люб, ни­ка­ко­го ра­ка нет. Но да, те­бе боль­но». Ей каж­дый час впрыс­ки­ва­ли мор­фин. Она мне зво­ни­ла позд­но но­чью, а умер­ла утром. Го­во­рят, в 7:40. По­ни­ма­е­те? Фрей­лехс! Все шло че­рез шут­ку. «По­мрешь, ну и что? Ты за­це­пи­лась уже за пра­во су­ще­ство­вать в этом ми­ре». У Люб­ки оста­лось за­ме­ча­тель­ное твор­че­ство. Я ей ска­зал как-то: «Кон­чай ду­ра­ка ва­лять, цве­точ­ки ри­со­вать, на­пи­ши, на­при­мер, сухую тра­ву». Те­перь это од­на из лю­би­мых мо­их кар­тин у Люб­ки. Ес­ли все это по­гиб­нет, ес­ли все это упол­зет на по­мой­ку… я не знаю, как тут по­сту­пить.

— Что про­ис­хо­дит с ху­дож­ни­ком, ко­гда он уми­ра­ет?

— Он не уми­ра­ет, ес­ли остав­ля­ет не­кий про­дукт. Страш­но слы­шать, что от по­эта, ко­то­рый есть в спис­ках рас­стре­лян­ных в 1937 го­ду, не оста­лось ни­че­го — ни сти­хов, ни пе­ре­пис­ки. Из­вест­но толь­ко, что по­эт и сколь­ко лет ему бы­ло. Это са­мое страш­ное, что мо­жет про­изой­ти. Ко­неч­но, про­фес­сия ху­дож­ни­ка в этом смыс­ле очень вы­год­ная. Ху­дож­ни­ка дав­но нет, но су­ще­ству­ет про­из­ве­де­ние! Кар­ти­ны обыч­но по­ги­ба­ют быст­рее, чем скульп­ту­ры. Хо­тя вот раз­бом­би­ли Паль­ми­ру… Всю жизнь хо­тел в Си­рию и опоз­дал. — Вы счи­та­е­те, что ху­дож­ни­ки вот так мо­гут про­дле­вать жизнь?

— Кто счи­та­ет? Это вто­рая жизнь, и все! Мо­жет, за го­ды сво­е­го су­ще­ство­ва­ния ху­дож­ник все­го о се­бе и не ска­зал, но вло­жил столь­ко в свои ра­бо­ты, что он про­дол­жа­ет из­ла­гать свое пред­став­ле­ние о ми­ре. То есть оста­ет­ся его речь, это очень важ­но.

Уме­ние жить по­верх вре­ме­ни

— Есть лю­ди та­лант­ли­вые, но с несчаст­ли­вой судь­бой. Человек, ко­то­рый бу­дет ва­рить скульп­ту­ру для Пра­ги, жи­вет сей­час без ра­бо­ты, без де­нег — у него сплош­ные про­бле­мы. Он ока­зал­ся непло­хим хи­ро­прак­ти­ком и жи­вет этим. Го­во­рит: «Все, что мне пла­тят днем, я про­едаю но­чью, а сплю под сто­лом, на ко­то­ром днем мас­си­рую спи­ны». По­до­жди немно­жеч­ко, го­во­рю, я про­дам дом, при­еду в Че­хию и нач­нем за­ни­мать­ся скульп­ту­рой. Так шаг за ша­гом скла­ды­ва­ет­ся груп­па лю­дей с об­щи­ми ин­те­ре­са­ми.

— Вы ез­ди­ли в Гер­ма­нию с рус­ской хо­ро­вой му­зы­кой. Это бы­ла гу­ма­ни­тар­ная мис­сия?

— Это бы­ло на­ча­ло 1990-х, то са­мое вре­мя, ко­гда Рос­сия го­ло­да­ла. Нем­цы вез­ли сю­да ту­шен­ку и вот та­кие огром­ные око­ро­ка сви­ни­ны в си­них ма­ши­нах с над­пи­сью Hilfe. Мы с сы­ном едем ту­да, в Гер­ма­нию, а Hilfe — об­рат­но, в Рос­сию. Я по­ду­мал: вот что Рос­сия мо­жет сде­лать? Мы ведь лю­бим го­во­рить о на­шей ду­хов­но­сти, зна­чит, на­до сде­лать в Гер­ма­нии кон­церт ду­хов­ной му­зы­ки. Я в Москве со­брал человек де­сять пар­ней, ко­то­рые учи­лись в кон­сер­ва­то­рии и в то же вре­мя под­ра­ба­ты­ва­ли в цер­ков­ном хо­ре. В за­нят­ном ме­сте, в Куль­тур­ном де­пар­та­мен­те ис­пра­ви­тель­ных учре­жде­ний Юж­ной Гер­ма­нии, мы до­го­во­ри­лись, что че­рез ме­сяц я при­ве­зу кол­лек­тив. Неко­то­рые пар­ни, кста­ти, так и за­стря­ли по­том в Гер­ма­нии…

— То есть вы вы­сту­па­ли в тюрь­мах? На что они бы­ли по­хо­жи?

— Я пом­ню, что там от­сут­ство­вал за­пах тюрь­мы, там пах­ло пи­рож­ка­ми, ва­ни­лью, спе­ци­я­ми. В тюрь­ме бы­ла от­дель­ная за­ла для ре­ли­гии и кон­цер­тов. Они там с боль­шим удо­воль­стви­ем слу­ша­ют цер­ков­ную му­зы­ку. Я по­зна­ко­мил­ся с по­тря­са­ю­щим бол­гар­ским пар­нем — он от­кры­ва­ет сум­ку, а там ле­жат неожи­дан­ные го­лов­ные убо­ры, ко­то­рые он сам де­ла­ет, си­дя в тюрь­ме… Не­мец­кие ком­па­нии, про­из­во­дя­щие тка­ни, при­сы­ла­ют ему об­раз­цы, а он все шьет для кар­ди­на­лов, для за­клю­чен­ных, для Па­пы Рим­ско­го — но за пре­де­лы тюрь­мы это, ко­неч­но, не вы­хо­дит. Он хо­тел и мне по­да­рить го­лов­ной убор, но я не взял, по­то­му что это бы­ло на­сто­я­щее про­из­ве­де­ние ис­кус­ства. Бы­ва­ет, что лю­ди, си­дя­щие в тюрь­ме, — не пре­ступ­ни­ки, про­сто у них та­кая кон­цен­тра­ция внут­рен­ней энер­гии, что они на­ру­ша­ют за­кон.

— Как не­мец­кие за­клю­чен­ные ре­а­ги­ро­ва­ли на му­зы­ку? — Нем­цев в этой тюрь­ме бы­ло очень ма­ло, мно­го сла­вян и аф­ро­аме­ри­кан­цев — они сна­ча­ла свин­гу­ют, а по­том за­ти­ха­ют и слу­ша­ют. Про­ект ока­зал­ся рос­кош­ным. И в кон­це каж­до­го вы­ступ­ле­ния впе­ред вы­хо­дил человек по име­ни Гам­лет, ар­мя­нин. Он гром­ко сту­чал но­гой по по­лу и на­чи­нал петь: «Эх, вдоль по Пи­тер­ской, по Твер­ской-Ям­ской». И тут сла­вяне про­сто па­да­ли.

…Бу­дет та­кой жанр — недо­пис­ки, недо­дел­ки, недо­дум­ки. Тек­сты пе­ре­ме­жа­ют­ся с ил­лю­стра­ци­я­ми, и сце­на­рий «Дур­ной бес­ко­неч­но­сти» — то­же там. Все в од­ной кни­ге с про­сеч­ной об­лож­кой. На об­лож­ке — фо­то­гра­фия сып­ки, мо­е­го до­ма. В про­сеч­ке — дыр­ки, что­бы от­ту­да был ви­ден свет. А по­след­ние 100 ли­стов съем­ные — их мож­но за­пол­нять. Та­кое to be continued. На­чи­нать­ся все бу­дет с этой фо­то­гра­фии: ча­сы без стре­лок, а свер­ху — вы­сох­шая ра­ко­ви­на улит­ки. Ме­та­фо­ра.

Мне нуж­но еще как ми­ни­мум 10 лет, что­бы осу­ще­ствить то, что я хо­чу. Я сде­лаю те­атр, я ведь все уже при­ду­мал, но по­сте­пен­но я смо­гу отой­ти от это­го и за­ни­мать­ся толь­ко жи­во­пи­сью. В сып­ке у ме­ня есть воз­мож­ность про­сто вы­гля­ды­вать и на­блю­дать из сво­ей ком­на­ты за тем, что про­ис­хо­дит в те­ат­ре. Я изо­ля­ци­о­нист, и в ос­но­ве то­го, чем я за­ни­ма­юсь, — не ре­флек­сия, не от­клик на про­ис­хо­дя­щее. У ме­ня бы­ло огром­ное ко­ли­че­ство

та­лант­ли­вых зна­ко­мых, в том чис­ле зна­ме­ни­тых, ко­то­рые стро­и­ли свое твор­че­ство на про­те­сте, на из­дев­ке, они от­тал­ки­ва­лись от пре­пят­ствий, ко­то­рые им со­зда­ва­ли…

— Кто эти зна­ко­мые?

— Клас­си­че­ский при­мер — Дмит­рий Алек­сан­дро­вич При­гов. Я с ним дру­жил еще то­гда, ко­гда он сти­хов не пи­сал. Он был та­лант­лив, но от­тал­ки­вал­ся от то­го, че­му дол­жен был про­ти­во­сто­ять. Помни­те про­из­ве­де­ние, где ге­рой съел ку­ри­цу и ему ста­но­вит­ся со­вест­но за то, что це­лую ку­ри­цу на него сгу­би­ла стра­на? За­ме­ча­тель­но и смеш­но, но это се­го­дняш­ний день, это здесь и сей­час. Не в уго­ду се­го­дняш­не­му дню, ко­неч­но, а в пи­ку ему. Дмит­рий Алек­сан­дро­вич ушел как-то рез­ко, вне­зап­но. Я при­шел на клад­би­ще и опоз­дал. Мы ста­ли об­ни­мать­ся с Еро­фе­е­вым, Со­ро­ки­ным, и я по­ду­мал: все они объ­еди­не­ны, пы­та­ют­ся со­здать соб­ствен­ный про­дукт, быть из­да­ва­е­мы­ми, чи­та­е­мы­ми, слег­ка ре­прес­си­ро­ван­ны­ми и идут на риск. Но вот лю­бо­пыт­но: я смот­рю на мас­со­вую фо­то­гра­фию, и си­дит там 25 человек. И мо­гу ска­зать: «О, дя­день­ка, а ты был сту­ка­чом, ты за­кла­ды­вал лю­дей, ты про­во­ци­ро­вал ху­дож­ни­ков и сда­вал вла­стям». По­это­му очи­стить­ся от все­го это­го… Мо­жет, это од­на из глав­ных за­дач по жиз­ни. Человек успе­ва­ет на­брать се­бе мно­го му­со­ра. О, у него столь­ко хо­ро­ше­го! У него столь­ко пло­хо­го!

— То­гда что вы ду­ма­е­те о со­вре­мен­ных ак­ци­о­ни­стах? Их ис­кус­ство — ре­ак­ция на пре­пят­ствия?

— У них есть за­ме­ча­тель­ное свой­ство — они уме­ют жерт­во­вать со­бой. Пав­лен­ский — по-на­сто­я­ще­му ин­те­рес­ный ху­дож­ник, очень ин­тел­ли­гент­ный и ум­ный. Это не то что го­лый человек-со­ба­ка на по­вод­ке (ак­ци­о­нист Олег Ку­лик. — «РР»). Там был эпа­таж, а здесь — про­тест. По­это­му ко­гда лю­ди из­де­ва­ют­ся над тем, что он при­бил се­бя к зем­ле, они не пра­вы. Он по­ка­зал, что мож­но пой­ти на са­мо­уни­что­же­ние.

— То есть это выс­шая сте­пень са­мо­раз­ру­ше­ния, от ко­то­ро­го нуж­но бе­жать? Ведь вам оно не близ­ко?

— Я из дру­го­го ми­ра, из дру­го­го вре­ме­ни. Не та­кой су­ет­ли­вый, что ли… Мне ка­жет­ся, что ху­дож­ник мо­жет яв­лять­ся свя­зу­ю­щим зве­ном меж­ду очень от­да­лен­ным про­шлым и неве­ро­ят­но от­да­лен­ным бу­ду­щим. Ес­ли он свя­зы­ва­ет од­но с дру­гим, это по-на­сто­я­ще­му ин­те­рес­но. И страш­но. Мо­жет, я не прав, но мне ин­те­рес­но су­ще­ство­ва­ние как бы по­верх вре­ме­ни. Есте­ствен­но, я мо­гу со­зда­вать что-то про «здесь и сей­час», та­кое бы­ло! Но мне очень не нра­вит­ся при­мы­кать к че­му-то. По­че­му Те­атр в по­лях? Что­бы разо­брать­ся на­ко­нец в се­бе. Кто я, что я.

Те­одор по­ка­зы­ва­ет ри­су­нок сып­ки в сво­ей кни­ге с эс­ки­за­ми

Те­одор Тэ­жик и лаб­ра­дор Карл в ма­стер­ской

Тер­ра­ко­то­вые фи­гу­ры — мо­де­ли бу­ду­щих скульп­тур, ко­то­рые Те­одор пла­ни­ру­ет по­да­рить Пра­ге

Ма­стер­ская Те­одо­ра Тэ­жи­ка — быв­шая транс­фор­ма­тор­ная буд­ка

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.