Неисто­вый ше­ва­лье

Sovershenno Sekretno. Informatsiya k Razmyshleniyu - - NEWS - Сер­гей МАКЕЕВ Пуб­ли­ка­ция 2010 го­да

Несколь­ко лет на­зад я рас­ска­зал чи­та­те­лям «Со­вер­шен­но сек­рет­но» о необыч­ной ли­те­ра­тур­ной ми­сти­фи­ка­ции. Два заключенных ГУЛАГа, Юрий Вей­нерт и Яков Ха­рон, при­ду­ма­ли фран­цуз­ско­го по­эта XVI ве­ка Гий­о­ма дю Вен­тре, со­чи­ни­ли ему ге­ро­и­че­скую био­гра­фию, на­пи­са­ли за него це­лый цикл со­не­тов «Злые пес­ни». Вы­мыш­лен­ный по­эт и его сти­хи ста­ли из­вест­ны сре­ди лю­би­те­лей по­э­зии, да­же неко­то­рые спе­ци­а­ли­сты клю­ну­ли на ма­стер­скую вы­дум­ку. Но Вей­нерт и Ха­рон, в от­ли­чие от дру­гих ми­сти­фи­ка­то­ров, не стре­ми­лись ис­клю­чи­тель­но к рoзыг­ры­шу. Их вы­мыш­лен­ный ге­рой по­мо­гал ав­то­рам вы­жи­вать в нече­ло­ве­че­ских усло­ви­ях. Эта ми­сти­фи­ка­ция ока­за­лась с двой­ным дном: у Гий­о­ма дю Вен­тре был ре­аль­ный про­то­тип – фран­цуз­ский по­эт и во­ин Те­одор Агрип­па д’Обинье.

Во имя ве­ры

Д’Обинье позд­но об­за­вел­ся се­мьей. Как мно­гие немо­ло­дые от­цы, он не умел об­щать­ся с детьми. Ко­гда же сын Кон­стан, до­че­ри Ма­рия и Лу­и­за под­рос­ли, отец уса­дил их пе­ред со­бой и за­го­во­рил: – Я не рас­ска­зы­вал вам ска­зок, по­то­му что в мо­ем дет­стве я их то­же не слы­хал. На­ста­ло вре­мя по­ве­дать вам ис­то­рию мо­ей жиз­ни. Мо­жет быть, вы пой­ме­те сво­е­го от­ца и про­сти­те его су­ро­вый нрав: все сле­зы я про­лил мно­го лет на­зад, а улыб­ки раз­да­рил и то­го рань­ше… Я ро­дил­ся в 1552 го­ду в бла­го­род­ной се­мье Жа­на и Ка­та­ри­ны д’Обинье. Ма­туш­ка моя ужас­но му­чи­лась при ро­дах, бед­няж­ка ис­пу­сти­ла дух, ед­ва услы­шав мой пер­вый крик. По­это­му ме­ня на­зва­ли Агрип­пой, что зна­чит на ла­ты­ни «рож­ден­ный в стра­да­ни­ях». Од­на­ж­ды, ко­гда мне бы­ло лет шесть, я ле­жал в сво­ей по­сте­ли без сна, как вдруг в ком­на­те по- яви­лась смер­тель­но блед­ная жен­щи­на, бес­шум­но от­ки­ну­ла по­лог, по­це­ло­ва­ла ме­ня в лоб и тот­час ис­чез­ла. Я до сих пор ощу­щаю ледяной по­це­луй на мо­ем че­ле. Впо­след­ствии мно­же­ство раз ме­ня охва­ты­ва­ло от­ча­я­нье при мыс­ли, что я был неволь­ной при­чи­ной смер­ти ма­те­ри… Отец на­ни­мал для ме­ня луч­ших учи­те­лей, при­гла­шал их да­же из Па­ри­жа. В семь лет я уже чи­тал, пи­сал и го­во­рил на че­ты­рех язы­ках, перевел с гре­че­ско­го один из диа­ло­гов Пла­то­на. Да, у ме­ня бы­ли за­дат­ки уче­но­го, фи­ло­со­фа, но Бог су­дил ина­че… Мой отец был убеж­ден­ный гу­ге­нот, один из во­ждей про­те­стан­тов. В во­семь с по­ло­ви­ной лет он взял ме­ня с со­бой в Па­риж. С на­ми еха­ли око­ло два­дца­ти дво­рян, раз­де­ляв­ших на­ши убеж­де­ния. Про­ез­жая го­род Ам­бу­аз в яр­ма­роч­ный день, мы уви­де­ли страш­ное зре­ли­ще: на пло­ща­ди воз­вы­шал­ся за­ли­тый кро­вью по­мост, на ко­то­ром бы­ли вы­став­ле­ны го­ло­вы толь­ко что каз­нен­ных дво­рян­гу­ге­но­тов; те­ла их то­ва­ри­щей про­сто­го зва­ния бол­та­лись на ви­се­ли­це. Их каз­ни­ли по лож­но­му об­ви­не­нию в за­го­во­ре про­тив ко­ро­ля. Мой отец вос­клик­нул: «Па­ла­чи! Они обез­гла­ви­ли Фран­цию!» По­том он воз­ло­жил ру­ку на мою го­ло­ву и ска­зал: «Ди­тя мое, ко­гда упа­дет и моя го­ло­ва, не до­ро­жи сво­ею, что­бы от­пла­тить за этих до­стой­ных во­ждей на­шей пар­тии. Ес­ли ты бу­дешь ща­дить се­бя, да па­дет на те­бя мое про­кля­тие!» При этих сло­вах нас на­ча­ли окру­жать го­ро­жа­не­па­пи­сты, воз­му­щен­ные та­ки­ми ре­ча­ми. Но мы да­ли шпоры ко­ням и про­рва­лись сквозь тол­пу фа­на­ти­ков. В Па­ри­же я учил­ся у муд­рей­ше­го Ма­тье Бе­ро­аль­да и жил в его до­ме на пол­ном пан­си­оне. Но в ап­ре­ле 1562 го­да гу­ге­но­ты под ко­ман­до­ва­ни­ем прин­ца Кон­де штур­мом взя­ли Ор­ле­ан, и на­ча­лась на­сто­я­щая вой­на. По ко­ро­лев­ско­му эдик­ту гу­ге­но­тов пре­сле­до­ва­ли и из­го­ня­ли из Па­ри­жа. На са­мом же де­ле их гра­би­ли, уби­ва­ли и да­же сжи­га­ли. Мой учи­тель Бе­ро­альд ве­лел нам взять с со­бой са­мое необ­хо­ди­мое и го­то­вить­ся к бег­ству. Я в по­след­ний раз бро­сил взор на его пре­крас­ную биб­лио­те­ку, и сле­зы неволь­но брыз­ну­ли из очей. За­ме­тив это, Бе­ро­альд ска­зал: «Гор­ди­тесь, юно­ша: в ва­шем юном воз­расте вам вы­па­ла честь по­те­рять ко­ечто ра­ди то­го, кто все это вам да­ро­вал!» Позд­но но­чью наш ма­лень­кий от­ряд – Бе­ро­альд, его же­на, их сын, я и двое слуг – тай­но вы­бра­лись из Па­ри­жа. Мы на­пра­ви­лись в Ор­ле­ан, ми­нуя го­ро­да. Но от­ря­ды ка­то­ли­ков под­сте­ре­га­ли спа­са­ю­щих­ся бег­ством гу­ге­но­тов на всех до­ро­гах. Мы нарвались на от­ряд лег­кой кон­ни­цы под ко­ман­до­ва­ни­ем ше­ва­лье д’Ашо­на, уже про­сла­вив­ше­го­ся гра­бе­жа­ми и на­си­ли­я­ми. Нас допрашивал ин­кви­зи­тор, ме­ня от­дель­но от осталь­ных; его взбе­си­ли мои твер­дые и про­сто­душ­ные от­ве­ты. Взгля­нуть на ме­ня по­же­лал и ко­ман­дир сот­ни. «Вы все осуж­де­ны на со­жже­ние, – ска­зал мне д’Ашон. – Но ты еще мо­жешь спа­стись, ес­ли от­ре­чешь­ся от ере­си». Я от­ве­тил: «Ка­то­ли­че­ская мес­са для ме­ня страшнее ко­ст­ра». В ночь пе­ред каз­нью мы мо­ли­лись, как вдруг дверь ти­хо от­во­ри­лась и во­шел сто­ро­жив­ший нас дво­ря­нин. Он по­це­ло­вал ме­ня в ще­ку и про­шеп­тал: «Я слы­шал твои сло­ва, и мо­гу ска­зать, по­доб­но Хри­сту: ве­ра твоя спас­ла те­бя. Я ли­бо по­гиб­ну, ли­бо вы­ве­ду вас от­сю­да, ра­ди это­го от­ро­ка!» Бе­ро­альд обе­щал офи­це­ру, что его с че­стью при­мут в Ор­ле­ане, а мой отец возь­мет его на служ­бу. В пол­ночь офи­цер вер­нул­ся с дву­мя еди­но­мыш­лен­ни­ка­ми и про­вел нас ми­мо стра­жи. Мно­го опас­но­стей под­сте­ре­га­ло нас в пу­ти, од­на­ж­ды мы по­па­ли под огонь ар­ке­буз, но Бог нас хра­нил, и мы до­стиг­ли Ор­ле­а­на. Мой отец, один из ко­ман­дую- щих обо­ро­ной, устро­ил нас в хо­ро­шем до­ме, хо­тя весь го­род был на­вод­нен бе­жен­ца­ми. И тут раз­ра­зи­лась чу­ма. За пол­го­да умер­ли трид­цать ты­сяч че­ло­век. Я то­же слег и ме­тал­ся в бре­ду, за­тем за­ра­зи­лись еще чет­ве­ро в на­шем до­ме, в том чис­ле крот­кая гос­по­жа Бе­ро­альд. Вско­ре за­бо­лел да­же лекарь, поль­зо­вав­ший нас. Толь­ко в но­яб­ре 1562 го­да чу­ма от­сту­пи­ла. В это вре­мя сол­да­ты мо­е­го от­ца за­хва­ти­ли в плен ше­ва­лье д’Ашо­на, на­ше­го му­чи­те­ля. Сол­да­ты по­зва­ли ме­ня по­смот­реть на плен­ни­ка. Они под­стре­ка­ли ме­ня к ру­га­тель­ствам и из­дев­кам, но я ска­зал толь­ко: «Вы бес­че­ло­веч­ны, су­дарь!» Оскорб­ляя по­вер­жен­но­го, я бы упо­до­бил­ся это­му гра­би­те­лю и на­силь­ни­ку. В бо­ях за Ор­ле­ан мой отец не раз хо­дил в ру­ко­паш­ную, и в од­ном бою по­лу­чил удар ко­пьем под ки­ра­су. Ед­ва опра­вив­шись от ра­ны, он при­нял уча­стие в мир­ных пе­ре­го­во­рах с ка­то­ли­ка­ми, и да­же был на­зна­чен до­клад­чи­ком по де­лам гу­ге­но­тов в ко­ро­лев­ском со­ве­те. Но си­лы остав­ля­ли его. Отец по­звал ме­ня и ска­зал: «Пом­нишь ли мои сло­ва, про­из­не­сен­ные пе­ред пла­хой в Ам­бу­а­зе? Лю­би Бо­га, на­у­ки и сво­их то­ва­ри­щей», – и по­це­ло­вал ме­ня, че­го ни­ко­гда не бы­ва­ло преж­де. Он уехал, но в пу­ти ра­на его от­кры­лась, на­гно­и­лась, и отец скон­чал­ся – как раз в этом тре­кля­том Ам­бу­а­зе. Три го­да я учил­ся в Ор­ле­ане, за­тем мой род­ствен­ник, на­зна­чен­ный опе­ку­ном, от­пра­вил ме­ня про­дол­жать об­ра­зо­ва­ние в Же­не­ву. Там я учил­ся в кол­ле­же еще два го­да, чи­тал тру­ды раввинов на древ­не­ев­рей­ском, лег­ко сла­гал ла­тин­ские сти­хи. Но, в кон­це кон­цов… Д’Обинье за­пнул­ся. Он ре­шил умол­чать о том, как бе­жал из кол­ле­жа. Уче­ба ему уже при­елась, кро­ме то­го, в кол­ле­же про­цве­тал раз­врат. Впо­след­ствии д’Обинье слы­шал, что од­но­го юно­шу из же­нев­ско­го кол­ле­жа, Бар­то­ло­ме Те­сья, каз­ни­ли за со­дом­ский грех – уто­пи­ли в Роне. Не стал он го­во­рить и о том, как в Ли­оне бес про­ти­во­ре­чия толк­нул его от бо­го­сло­вия к изу­че­нию аст­ро­ло­гии и ма­гии. Из­му­чен­ный со­мне­ни­я­ми, без род­ных, дру­зей и без гро­ша в кармане он ока­зал­ся на мо­сту че­рез Со­ну и был уже го­тов бро­сить­ся вниз, но ре­шил на­по­сле­док про­чи­тать мо­лит­ву. И ко­гда про­из­нес по­след­ние сло­ва «жизнь веч­ная», его оклик­нул всадник. Это был его ку­зен де Шийо, при­быв­ший с день­га­ми и про­ще­ни­ем от опе­ку­на. С тех пор д’Обинье окон­ча­тель­но уве­ро­вал в Про­ви­де­ние. – Ну, что же бы­ло даль­ше? – спро­сил Кон­стан с нетер­пе­ни­ем. – Вой­на, мои ми­лые, сно­ва вой­на меж­ду ка­то­ли­ка­ми и про­те­стан­та­ми, – про­дол­жал свой рас­сказ д’Обинье. – Я жил в до­ме опе­ку­на в Сен­тон­же как на­сто­я­щий затворник: опе­кун да­же уно­сил на ночь мою одеж­ду из спаль­ни, что­бы я не убе­жал сра­жать­ся! Од­на­ж­ды непо­да­ле­ку оста­но­ви­лись на при­вал ар­ке­бу­зи­ры под ко­ман­до­ва­ни­ем ка­пи­та­на Сен-Ло. Ве­че­ром я ви­дел, как они ту­шат ко­ст­ры, слы­шал, как сед­ла­ют ло­ша­дей. Я свя­зал про­сты­ни и спу­стил­ся из ок­на в од­ной ноч­ной ру­ба­хе, пе­ре­лез че­рез две сте­ны, в пол­ной тем­но­те чуть не сва­лил­ся в ко­ло­дец, но все-та­ки до­гнал от­ряд. Ка­пи­тан и сол­да­ты с изум­ле­ни­ем смот­ре­ли на ме­ня: в бе­лом ба­ла­хоне с из­ра­нен­ны­ми в кровь но­га­ми я, долж­но быть, по­хо­дил на свя­то­го му­че­ни­ка. Гос­по­дин Сен-Ло хо­тел сна­ча­ла от­пра­вить ме­ня об­рат­но к опе­ку­ну, но по­том усмех­нул­ся: «Лад­но, пусть это при­ви­де­ние пу­га­ет па­пи­стов!» – и по­са­дил ме­ня на ло­шадь у се­бя за спи­ной. Бук­валь­но в од­ном лье от Сен­тон­жа мы уви­де­ли ро­ту па­пи­стов, и наш от­ряд схо­ду ата­ко­вал вра­га. В этом бою я до­был се­бе ар­ке­бу­зу и бо­е­при­па­сы, но по­брез- го­вал взять хоть что-ни­будь из одеж­ды. Толь­ко ко­гда наш от­ряд при­со­еди­нил­ся к ар­мии прин­ца Кон­де, мне вы­да­ли об­мун­ди­ро­ва­ние, и я стал пол­но­прав­ным сол­да­том. Зим­ний по­ход был очень тя­же­лым, мы вяз­ли в гря­зи, мерз­ли в бо­ло­тах, ни­ко­гда не ели до­сы­та и все­гда недо­сы­па­ли. А стыч­ки, сра­же­ния и штур­мы бы­ли столь оже­сто­чен­ны­ми, что я не раз вспо­ми­нал Пса­лом ца­ря Да­ви­да: «Неукро­ти­мый че­ло­век укро­щен бу­дет стра­да­ни­я­ми…» Мою храб­рость за­ме­тил сам принц Кон­де и по­слал ко мне сво­е­го при­двор­но­го с пред­ло­же­ни­ем слу­жить в сви­те. Я по­счи­тал та­кое пред­ло­же­ние оскор­би­тель­ным в са­мый раз­гар вой­ны, да и посланец дер­жал се­бя так за­нос­чи­во, что я от­ве­тил: «За­ни­май­тесь луч­ше сво­им де­лом – со­дер­жа­ни­ем псов и ло­ша­дей прин­ца!» Вско­ре по­гиб слав­ный принц Кон­де, на­шу ар­мию воз­гла­вил ад­ми­рал Гас­пар де Ко­ли­ньи. В сра­же­ни­ях участ­во­вал и Ген­рих На­варр­ский, бу­ду­щий ко­роль Фран­ции. Имен­но то­гда мне впер­вые по­ру­чи­ли ко­ман­до­ва­ние от­ря­дом из два­дца­ти ар­ке­бу­зи­ров. С эти­ми мо­лод­ца­ми в бою при Жон­за­ке мне уда­лось опро­ки­нуть две ро­ты ита­льян­цев-на­ем­ни­ков. В даль­ней­шем я ко­ман­до­вал пер­вой ро­той кон­ных ар­ке­бу­зи­ров и не раз вы­ру­чал весь наш полк. По­сле взя­тия го­ро­да Пон­са вновь был за­клю­чен мир. Но неза­ле­чен­ные ра­ны и же­сто­чай­шие при­сту­пы лихорадки сва­ли­ли ме­ня. Я был остав­лен на из­ле­че­ние в зам­ке Таль­си. Здесь ме­ня на­стиг­ла, как гроза, пер­вая лю­бовь. У хо­зя­и­на зам­ка ше­ва­лье Саль­ви­а­ти бы­ла кра­са­ви­ца­дочь Ди­а­на. Я вы­нуж­ден был та­ить свое чув­ство – для вель­мож­но­го ро­да Саль­ви­а­ти я, про­стой дво­ря­нин, был все рав­но что муж­лан, пах­ну­щий ло­ша­ди­ным по­том и ды­мом би­ву­ач­ных ко­ст­ров. Но, глав­ное, мы бы­ли раз­ных ве­ро­ис­по­ве­да­ний. Итак, уста мои бы­ли немы, но серд­це не мог­ло мол­чать, и я со­чи­нил цикл со­не­тов «Жерт­во­при­но­ше­ние Ди­ане». Ока­за­лось, что Ди­а­на – пле­мян­ни­ца Кас­сан­дры Саль­ви­а­ти, ко­то­рую вос­пел в сво­их со­не­тах наш ку­мир – по­эт Рон­сар.

ИСТО­РИЯ ПО­ЭТА И ВО­И­НА АГРИППЫ Д'ОБИНЬЕ

В кни­ге «Лю­бовь к Кас­сан­дре» ко­роль по­этов, гла­ва Пле­я­ды, пи­сал: Лю­бя, кля­ну, дер­заю, но не смею, Из пла­ме­ни пре­об­ра­жа­юсь в лед, Бе­гу на­зад, ед­ва прой­дя вперед, И на­сла­жда­юсь му­кою мо­ею. Рон­сар упи­вал­ся сво­ей лю­бов­ной му­кой, но на­хо­дил в ней удо­воль­ствие. Моя боль нераз­де­лен­ной люб­ви бы­ла срод­ни кро­во­то­ча­щей ране. Вот что я чув­ство­вал то­гда: Вра­га­ми окру­жен со всех сто­рон, Я взо­ры за­ка­лил про­ли­той кро­вью; Дер­жу пи­щаль по­бли­же к из­го­ло­вью И ми­га жду вне­зап­ных обо­рон… Про­сти же мне, бо­ги­ня, что лю­бов­ный Мой стих, нелов­кий ча­сто и неров­ный, По­ро­хо­вым оку­рен весь ог­нем… Да, сам Рон­сар хва­лил мои со­не­ты, хо­тя ему непри­выч­но бы­ло слы­шать в них не жур­ча­ние ру­чей­ка, а ско­рее звон ору­жия… Я уехал из Таль­си в Па­риж, на­де­ясь на быст­рое воз­вы­ше­ние, ко­то­рое урав­ня­ло бы ме­ня в знат­но­сти с ро­дом Саль­ви­а­ти…

Кро­ва­вая сва­дьба

– Королевский двор, весь Па­риж го­то­ви­лись к сва­деб­ным тор­же­ствам, – рас­ска­зы­вал д’Обинье. – Мо­ло­дой ко­роль На­вар­ры Ген­рих Бур­бон же­нил­ся на прин­цес­се Мар­га­ри­те Ва­луа, ко­то­рую уже то­гда мно­гие на­зы­ва­ли «ко­ро­ле­ва Мар­го». Пра­вив­ший ко­роль Карл IX и ко­ро­ле­ва-мать Ека­те­ри­на Ме­ди­чи за­яв­ля­ли, что брак ко­ро­ля-про­те­стан­та с прин­цес­сой-ка­то­лич­кой при­ми­рит враж­ду­ю­щих. Был огла­шен королевский ор­до­нанс, за­пре­ща­ю­щий в дни тор­жеств лю­бые стыч­ки по ре­ли­ги­оз­ным при­чи­нам. Но я не ве­рил в доб­рые на­ме­ре­ния ка­то­ли­ков, чув­ство­вал, что мы в Па­ри­же как в за­падне. Сва­дьба со­сто­я­лась, од­на­ко… Я ви­дел зме­и­ные ух­мыл­ки се­мей­ства Ги­зов – пред­во­ди­те­лей фа­на­ти­ков-па­пи­стов. На ули­цах и да­же в са­мом двор­це нас, гу­ге­но­тов, оскорб­ля­ли, на­ме­рен­но втя­ги­ва­ли в дра­ку. Од­на­ж­ды на ули­це я не стер­пел и вы­звал обид­чи­ка на ду­эль. Ед­ва мы об­на­жи­ли шпа­ги, как по­яви­лась стра­жа. Обо­ро­ня­ясь, я ранил сер­жан­та, и мне при­шлось бе­жать из Па­ри­жа. Бог сно­ва спас ме­ня. Это бы­ло в ка­нун Дня свя­то­го Варфоломея. В пол­ночь грянул ко­ло­кол, и во­ору­жен­ные ка­то­ли­ки на­бро­си­лись на без­за­щит­ных гу­ге­но­тов. Их уби­ва­ли на ули­цах, в их до­мах, в са­мом двор­це. Тру­пы сбра­сы­ва­ли в Се­ну, и вско­ре ре­ка ста­ла кро­ва­вой. Был убит наш пол­ко­во­дец ад­ми­рал де Ко­ли­ньи. Ген­рих На­варр­ский уце­лел толь­ко бла­го­да­ря за­ступ­ни­че­ству мо­ло­дой же­ны. Та­кая же рез­ня на­ча­лась и во­круг Па­ри­жа – го­ро­да Тур, Ам­бу­аз, Бо­жан­си, Блуа, Ор­ле­ан бы­ли раз­граб­ле­ны, две ты­ся­чи гу­ге­но­тов уби­ты. Мне уда­лось со­брать от­ряд из вось­ми­де­ся­ти че­ло­век, мы дви­ну­лись к Па­ри­жу без опре­де­лен­но­го пла­на. А на­встре­чу нам шли опья­нен­ные кро­вью убий­цы. В бою мы бра­лись за ру­ки, что­бы каж­дый ви­дел доб­лесть или тру­сость то­ва­ри­ща. Так мы вы­сту­пи­ли про­тив ше­сти­сот па­пи­стов и спас­ли го­род Мер от уни­что­же­ния. Впечатления этих дней, рас­ска­зы уце­лев­ших оче­вид­цев уже то­гда скла­ды­ва- лись в сти­хи, но я их не за­пи­сы­вал, но­сил в серд­це и в па­мя­ти. Нет, это не вой­на. Там грудь бро­ней прикрыта, Там сталь по­верх одежд – на­деж­ная за­щи­та, Здесь от­би­ва­ют­ся лишь кри­ком да ру­кой, Один во­ору­жен, но об­на­жен дру­гой… В тем­ни­цах, во двор­цах, в особ­ня­ках вель­мож, Вез­де идет рез­ня, гу­ля­ет меч и нож… Ко­гда я про­брал­ся в Па­риж, кар­ти­ны кро­ва­во­го пир­ше­ства еще со­тря­са­ли ду­шу – тру­пы не убра­ны, кровь не за­мы­та. Да­же Се­на еще не унес­ла сво­их мертвецов – они ско­пи­лись под опо­ра­ми мо­стов. Я ви­дел два те­ла, спле­тен­ных в смер­тель­ном объ­я­тии. Об­мо­та­на ко­са во­круг ско­бы в устое Зло­счаст­но­го мо­ста. И стран­ной кра­со­той За­стыв­ший блед­ный труп мер­ца­ет под во­дой… Она жда­ла к се­бе воз­люб­лен­ное те­ло, К су­пру­же­ской гру­ди она при­льнуть хо­те­ла… И вот он сбро­шен вниз, где мерт­вая су­пру­га, Ка­ча­ясь на вол­нах, жда­ла на по­мощь дру­га… А ко­ро­ле­ва-мать со всей сво­ей ора­вой От­пра­ви­лась гля­деть пло­ды рез­ни кро­ва­вой. – Я на­пра­вил­ся в Ла-Ро­шель, – про­дол­жал д’Обинье, – это был глав­ный оплот про­те­стант­ских сил. Око­ло од­ной де­ре­вен­ской го­сти­ни­цы ме­ня узнал офи­цер­ка­то­лик. Он на­пра­вил на ме­ня сво­е­го араб­ско­го ска­ку­на и сбил с ног, но я вско­чил и на­нес удар шпа­гой под ки­ра­су. Мой про­тив­ник упал с ко­ня, мы про­дол­жи­ли драть­ся на зем­ле, я по­бе­дил, но по­лу­чил две глу­бо­кие ра­ны. При­гла­шен­ный лекарь на­шел их опас­ны­ми. Не­смот­ря на его за­прет, я при­ка­зал от­не­сти се­бя в за­мок Таль­си, что­бы уме­реть у ног лю­би­мой. Но… моя го­ряч­ность не рас­то­пи­ла хо­лод­ность Ди­а­ны, а ее род­ные ре­ши­тель­но от­ка­за­ли мне да­же в на­деж­де… На про­ща­нье я по­лу­чил от лю­би­мой прядь ее чу­дес­ных тем­ных во­лос. Я при­ка­зал спле­сти из них брас­лет и все­гда но­сил его на пра­вой ру­ке. – По­че­му имен­но на пра­вой? – спро­си­ла Ма­рия. – По­то­му что в пра­вой ру­ке я дер­жал шпа­гу. Моя шпа­га все­гда охраняла этот до­ро­гой для ме­ня аму­лет.

В клет­ке Пав­ли­на

– В это вре­мя Ген­рих На­варр­ский был в Лув­ре плен­ни­ком или, точ­нее, за­лож­ни­ком, – рас­ска­зы­вал д’Обинье. – Ему по­со­ве­то­ва­ли при­влечь ме­ня в сви­ту. «Я на­слы­шан о его слав­ном отце, а ка­ков сын?» – спро­сил Ген­рих. «Это че­ло­век, ко­то­рый ни­че­го не бо­ит­ся», – ска­за­ли ему. Так я по­лу­чил при­двор­ную долж­ность ору­же­нос­ца. Мы с Ген­ри­хом бы­ли сверст­ни­ка­ми, и неко­то­рое вре­мя нас свя­зы­ва­ла на­сто­я­щая друж­ба. От Ген­ри­ха На­варр­ско­го до­би­лись воз­вра­ще­ния в ка­то­ли­че­скую ве­ру, но это бы­ла вы­нуж­ден­ная уступ­ка. Ген­рих ча­сто да­вал мне сек­рет­ные и опас­ные по­ру­че­ния, фак­ти­че­ски я был связ­ным меж­ду ним и гу­ге­но­та­ми стра­ны. Ко­ро­ле­ва-мать со­дер­жа­ла до трид­ца­ти шпи­о­нов и кое-что знала о мо­ей тай­ной мис­сии; од­на­ж­ды, встре­тив ме­ня во двор­це, она про­ши­пе­ла: «Вы по­хо­жи на сво­е­го от­ца!» Я от­ве­тил с учти­вым по­кло­ном: «И сла­ва бо­гу, ес­ли это так!» Ме­ня не лю­би­ли при дво­ре. Я был слиш­ком пря­мо­ду­шен, тверд в сво­их убеж­де­ни­ях и не ску­пил­ся на рез­кие оцен­ки. Од­на­ж­ды три фрей­ли­ны ко­ро­ле­вы – им вме­сте бы­ло лет пол­то­рас­та – ста­ли по­сме­и­вать­ся на­до мной, на­ме­кая, что та­ким про­сто­фи­лям не ме­сто в Лув­ре. «Что это вы здесь со­зер­ца­е­те?» – про­гну­са­ви­ла од­на из них. Я так же гну­са­во ей от­ве­тил: «Древ­но­сти дво­ра, су­да­ры­ня!..» …Тут де­воч­ки за­сме­я­лись и за­хло­па­ли в ла­до­ши. Отец шут­ли­во по­гро­зил им паль­цем:

– Смотрите, ни­ко­гда так не го­во­ри­те да­мам в воз­расте! – и про­дол­жал: – Та­ко­му, как я, труд­но ужить­ся при дво­ре. Ца­ре­двор­цу на­доб­но иметь гиб­кую спи­ну, уметь уго­ждать гос­по­ди­ну, лю­бить кра­со­вать­ся. Я в те по­ры на­бро­сал та­кой со­нет о при­двор­ной жиз­ни: Ед­ва Пав­лин свое рас­пу­стит опе­ре­нье, Свер­ка­ю­щим хво­стом лю­буй­ся, пти­чий двор! При­двор­ный Ка­ва­лер, ферт, ще­голь и по­зер, От са­мо­го се­бя в ве­ли­ком вос­хи­ще­ньи.

А за ду­шой пу­стяк! Дой­дет ли до сра­же­нья, Где храб­рость их, где пыл, где рат­ный их за­дор? От пер­во­го ж вра­га сбе­гут во весь опор, Не ве­дая сты­да, за­быв­ши уни­же­нье. Ко­неч­но, и у ме­ня бы­ва­ли то­гда увле­че­ния и при­клю­че­ния, то за­бав­ные, то опас­ные. Но я лишь при­ки­ды­вал­ся «сво­им». Я тай­но го­то­вил по­бег Ген­ри­ха На­варр­ско­го. Кро­ме ме­ня, в за­го­во­ре участ­во­ва­ли еще двое дво­рян. Мы по­кля­лись ни­ко­гда и ни­ко­му не от­кры­вать об­сто­я­тельств по­бе­га, и я ве­рен дан­но­му сло­ву по­ныне. Всем из­вест­но лишь од­но: пя­то­го фев­ра­ля 1576 го­да нам уда­лось вы­вез­ти Ген­ри­ха На­варр­ско­го из Па­ри­жа. Вско­ре к Ген­ри­ху при­со­еди­ни­лась ко­ро­ле­ва Мар­го, за­тем его свита, и об­ра­зо­вал­ся «ко­че­вой двор», впо­след­ствии он обос­но­вал­ся в зам­ке Не­рак на бе­ре­гу Га­рон­ны. Здесь уста­но­ви­лись та­кие же нра­вы и пра­ви­ла, ка­кие ца­ри­ли в Лув­ре. Я, как ору­же­но­сец, все­гда со­про­вож­дал сво­е­го го­су­да­ря, увы, ча­стень­ко и в его лю­бов­ных по­хож­де­ни­ях. Од­на­ж­ды но­чью на нас на­па­ла шай­ка ка­ких-то бродяг, и я один, со шпа­гой и кин­жа­лом, спас ко­ро­ля. Но я осуж­дал Ген­ри­ха и за­яв­лял, что не же­лаю прослыть его свод­ни­ком. Кро­ме то­го, я был про­тив лю­бых пе­ре­го­во­ров с ка­то­ли­че­ски­ми по­па­ми. Моя пря­мо­та и сплет­ни при­двор­ных ин­три­га­нов от­да­ли­ли нас друг от дру­га. До по­ры я все про­щал Ген­ри­ху На­варр­ско­му, по­то­му что он вер­нул­ся в на­шу ве­ру, был на­шим гу­ге­нот­ским ко­ро­лем. Пол­ки про­те­стан­тов вновь раз­вер­ну­ли зна­ме­на, и я все ча­ще остав­лял двор, что­бы участ­во­вать в важ­ней­ших бит­вах. Я все­гда шел впе­ре­ди мо­их сол­дат, по­ка­зы­вая всем свое пре­зре­ние к смер­ти. В бою при Мар­ман­де я был тя­же­ло ра­нен; вра­чи счи­та­ли, что дни мои со­чте­ны. Ко мне при­шел мест­ный су­дья, что­бы со­ста­вить за­ве­ща­ние. «За­па­си­тесь чер­ни­ла­ми и пи­ши­те», – ска­зал я ему. И на­чал дик­то­вать гла­вы «Тра­ги­че­ских по­эм»: Лик скорб­ной Фран­ции изобразить мне на­до: В объ­я­тьях ма­те­ри сви­ре­по бьют­ся ча­да… Но Гос­подь и на этот раз по­ща­дил ме­ня. Я вер­нул­ся ко дво­ру Ген­ри­ха На­варр­ско­го, как с то­го све­та, и был при­нят хо­лод­но, как по­кой­ник. В кон­це кон­цов я стал про­сить об от­став­ке. В пись­ме ко­ро­лю я на­пом­нил, «что ру­ка, ко­то­рая вам это пи­шет, от­кры­ла за­со­вы ва­шей тюрь­мы и, слу­жа вам, оста­лась сво­бод­ной от бла­го­де­я­ний…» В тот же день я уви­дел ста­рую бро­дя­чую со­ба­ку и узнал недав­нюю лю­би­ми­цу ко­ро­ля, она ча­сто ле­жа­ла у на­ших ног. Те­перь ее вы­гна­ли вон, и она по­ды­ха­ла от го­ло­да. Я ве­лел ее на­кор­мить, вы­мыть и рас­че­сать, а на­зав­тра под­ве­сти ее к ко­ро­лю. К ошей­ни­ку я при­вя­зал нас­ко­ро со­чи­нен­ный со­нет. Ген­рих с удив­ле­ни­ем раз­вер­нул по­сла­ние и, ко­неч­но, узнал мою ру­ку. Сир! Этот вер­ный пес, ко­то­рый с ва­ми встарь В по­ко­ях ва­ших спал, на ко­ро­лев­ском ло­же, Спит нын­че на кам­нях. Од­на­ко кто мог стро­же Чу­тьем рас­по­зна­вать, где друг и где бун­тарь? …При­двор­ные! За­чем вы го­ни­те су­ро­во Пса из­не­мог­ше­го без пи­щи и без кро­ва? Та­кая бла­го­дар­ность ждет за служ­бу вас. Мне го­во­ри­ли, что, про­чи­тав эти сти­хи, Ген­рих из­ме­нил­ся в ли­це. Он ска­зал, что все еще счи­та­ет ме­ня сво­им вер­ным под­дан­ным, что он при­ка­жет вер­нуть ме­ня…

Я не скры­вал, что хо­тел до­бить­ся для гу­ге­но­тов «го­су­дар­ства в го­су­дар­стве». Это моё кры­ла­тое вы­ра­же­ние за­тем ча­сто упо­треб­ля­ли как дру­зья, так и вра­ги.

Но я был уже да­ле­ко. Я на­ме­ре­вал­ся про­дать свое иму­ще­ство и сно­ва взять­ся за ору­жие.

Честь и бла­го­род­ство

Про­ез­жая го­род Сен-Же­ле, я уви­дел в окне де­вуш­ку, чья кра­со­та по­ра­зи­ла ме­ня. Это бы­ла Сюзанна де Ле­зе, моя бу­ду­щая же­на и ва­ша мать, де­ти. Мы так лю­би­ли друг дру­га, и на­ши серд­ца за­ча­стую об­хо­ди­лись без слов. Ко­гда мне слу­ча­лось вспом­нить Ди­а­ну Саль­ви­а­ти, Сюзанна тот­час до­га­ды­ва­лась об этом и стра­да­ла. Я да­же на­пи­сал об этом со­нет: Сюзанна слы­ша­ла: взды­хал я по Ди­ане, И вдруг за­пла­ка­ла, но тщет­но: ря­дом с ней Мои сте­на­ния зву­ча­ли все силь­ней… Немно­го вре­ме­ни мы про­во­ди­ли вме­сте. Мой долг звал ме­ня то на вой­ну, то к мо­е­му ко­ро­лю. Я ко­ман­до­вал бри­га­дой кон­ни­цы, мо­их всад­ни­ков про­зва­ли «ал­бан­ца­ми» – они по­чти не по­ки­да­ли се­дел, а в бою бы­ли на­сто­я­щи­ми дья­во­ла­ми. В 1580 го­ду Ген­рих На­варр­ский сно­ва при­звал ме­ня к се­бе и встре­тил по­чти по-род­ствен­но­му. Вско­ре я сно­ва спас его. Один дво­ря­нин, ис­пан­ский офи­цер­на­ем­ник Ло­ро по­про­сил ауди­ен­ции у ко­ро­ля. Я как раз на­хо­дил­ся в его по­ко­ях. Ло­ро ска­зал, что хо­чет вру­чить ко­ро­лю некое важ­ное по­сла­ние, но вме­сто пись­ма вдруг вы­хва­тил кин­жал. Я мгно­вен­но встал меж­ду ним и ко­ро­лем, пе­ре­хва­тил ру­ку убий­цы и скру­тил его. Ко­гда я вер­нул­ся ко дво­ру, ко­ро­ле­ва Мар­го бы­ла со мной по­до­зри­тель­но лас­ко­ва. Ве­ро­ят­но, она в это вре­мя при­ис­ки­ва­ла но­во­го фа­во­ри­та. Я не толь­ко не под­дал­ся на ее ча­ры, но и не скры­вал сво­е­го от­но­ше­ния к ее лег­ко­мыс­лию. С тех пор Мар­го по­сто­ян­но чи­ни­ла мне коз­ни, на­го­ва­ри­ва­ла на ме­ня ко­ро­лю и на­ко­нец на ко­ле­нях умо­ля­ла уда­лить ме­ня от дво­ра. И Ген­рих усту­пил – о, что с на­ми де­ла­ют жен­щи­ны! Прав­да, мне он шеп­нул, что де­ла­ет это для ви­ду. Ая с лег­ким серд­цем сно­ва от­пра­вил­ся во­е­вать. При­чем на этот раз я сра­жал­ся не толь­ко на су­ше, но и на мо­ре – за­хва­тил ост­ров Оле­рон, при­кры­ва­ю­щий с мо­ря под­хо­ды к Ла-Ро­ше­ли. Ме­ня на­зна­чи­ли гу­бер­на­то­ром Оле­ро­на, но недол­го я там пра­вил. Мне при­шлось от­пра­вить свой от­ряд на под­мо­гу на­шим в Сен­ту, а в это вре­мя ка­то­ли­ки под ко­ман­до­ва­ни­ем ше­ва­лье Сен-Лю­ка вы­са­ди­лись на Оле­рон. Я ока­зал­ся в пле­ну, Сен-Люк лич­но от­вез ме­ня в тюрь­му го­ро­да Бру­а­жа. Этот бла­го­род­ный дво­ря­нин от­но­сил­ся ко мне с глу­бо­ким ува­же­ни­ем. Я об­ра­тил­ся к нему с прось­бой от­пу­стить ме­ня на несколь­ко дней в Ла-Ро­шель; я по­клял­ся, что вер­нусь в тюрь­му в воскре­се­нье к пя­ти ча­сам ве­че­ра. Мо­е­го сло­ва СенЛ­ю­ку бы­ло до­воль­но, и ме­ня от­пу­сти­ли. И вот в воскре­се­нье утром в Ла-Ро­шель при­был на­роч­ный от Сен-Лю­ка с из­ве- сти­ем: из Па­ри­жа при­был от­ряд ко­ро­лев­ских войск с при­ка­зом до­ста­вить ме­ня к ко­ро­лю, дабы пре­дать смер­ти. Что бы­ло де­лать? – Не воз­вра­щать­ся в тюрь­му! – вос­клик­нул Кон­стан. – И на­ру­шить сло­во че­сти? И под­ве­сти под суд бла­го­род­но­го Сен-Лю­ка? – д’Обинье по­ка­чал го­ло­вой. – Нет, я не мог так по­сту­пить. Дру­зья в Ла-Ро­ше­ли бук­валь­но по­вис­ли на мне, но я вы­рвал­ся и вер­нул­ся в тюрь­му. Вы бы­ли то­гда со­всем еще крош­ка­ми и на­вер­ня­ка оста­лись бы си­ро­та­ми, но ми­ло­серд­ный Бог со­тво­рил чу­до: как раз в это вре­мя на­ши вой­ска за­хва­ти­ли ко­ро­лев­ско­го на­мест­ни­ка, со­сто­ял­ся об­мен плен­ни­ка­ми, и я вер­нул­ся к сво­им. Этот слу­чай за­ста­вил ме­ня о мно­гом за­ду­мать­ся. Та­кие лю­ди, как Сен-Люк, то­же идут на смерть за ве­ру! А ес­ли я и мои еди­но­вер­цы за­блуж­да­ем­ся? Я об­ло­жил­ся кни­га­ми и шесть ме­ся­цев изу­чал спор­ные во­про­сы, рас­хож­де­ния меж­ду ка­то­ли­ка­ми и каль­ви­ни­ста­ми, ар­гу­мен­ты бо­го­сло­вов с той и с дру­гой сто­ро­ны. Шесть ме­ся­цев я не под­ни­мал го­ло­вы от книг – и толь­ко утвер­дил­ся в сво­ей ве­ре. С тех пор не бы­ло в на­шей пар­тии бо­лее опыт­но­го и зна­ю­ще­го по­ле­ми­ста, чем я.

Ис­пол­нен­ный долг

– Как же Ген­рих На­варр­ский стал ко­ро­лем Фран­ции? – спро­си­ла Лу­и­за. – А вот как, слу­шай­те. Пер­во­го ав­гу­ста 1589 го­да фа­на­тик-ка­то­лик смер­тель­но ранил по­след­не­го ко­ро­ля из ди­на­стии Ва­луа. Уми­ра­ю­щий при­звал к се­бе Ген­ри­ха На­варр­ско­го, что­бы при­знать его на­след­ни­ком пре­сто­ла, пер­вым ко­ро­лем из ди­на­стии Бур­бо­нов. В эту опас­ную по­езд­ку Ген­рих На­варр­ский взял ме­ня с со­бой. От­прав­ля­ясь во дво­рец, мы, наученные горь­ким опы­том, на­де­ли под кам­зо­лы коль­чу­ги и пан­ци­ри. На­ча­лись пе­ре­го­во­ры о при­зна­нии но­во­го ко­ро­ля, ка­то­ли­ки тре­бо­ва­ли от Ген­ри­ха от­ре­че­ния и покаяния. Ген­рих На­варр­ский за­пи­рал ме­ня в од­ной из ком­нат двор­ца, что­бы я сво­им упрям­ством не ме­шал ему. Ка­то­ли­че­ская знать объ­еди­ни­лась в Ка­то­ли­че­скую ли­гу, не при­зна­вав­шую но­во­го ко­ро­ля Ген­ри­ха IV и на­ших прав на сво­бо­ду ве­ро­ис­по­ве­да­ния. В ру­ках ли­ги ока­зал­ся Па­риж и мно­гие го­ро­да. Вой­на вспых­ну­ла с но­вой си­лой. На­до ска­зать, Ген­рих IV сра­жал­ся храб­ро и ча­сто сам во­дил вой­ска в ата­ку. В бит­ве при Иври он укре­пил бе­лый сул­тан на шле­ме, что­бы все его ви­де­ли из­да­ле­ка. Ко­гда же его сол­да­ты на­ча­ли от­сту­пать, он за­кри­чал: «Ес­ли вы не хо­ти­те сра­жать­ся, по­смот­ри­те хо­тя бы, как я бу­ду уми­рать!» При­сты­жен­ные эти­ми сло­ва­ми, от­сту­пав­шие бро­си­лись на вра­га и по­бе­ди­ли. Од­на­ко Ген­рих все ча­ще за­ду­мы­вал­ся об окон­ча­тель­ном пе­ре­хо­де в ка­то­ли­че­ство. Мно­гие вель­мо­жи под­би­ва­ли его на этот шаг. Боль­шое вли­я­ние на ко­ро- ля ока­зы­ва­ла его лю­бов­ни­ца Га­б­ри­эль д’Эст­ре, убеж­ден­ная ка­то­лич­ка. На­ко­нец Ген­рих при­нял ро­ко­вое ре­ше­ние и от­рек­ся от сво­ей ве­ры. «Па­риж сто­ит мес­сы», – ска­зал он. И по­сле это­го был при­знан все­ми как пол­но­прав­ный мо­нарх. Я счи­тал сво­им дол­гом оста­но­вить Ген­ри­ха. В те дни я но­сил тра­ур по мо­ей до­ро­гой су­пру­ге и ва­шей ма­те­ри. В та­ком ду­шев­ном смя­те­нии я встре­тил­ся с ко­ро­лем. Он на­чал го­во­рить о сво­их бы­лых за­слу­гах и пе­ре­не­сен­ных ли­ше­ни­ях. Он по­ка­зал мне шрам на гу­бе – след от недав­не­го по­ку­ше­ния. Я ска­зал: «Го­су­дарь, по­ка вы от­рек­лись от Бо­га толь­ко гу­ба­ми, и он по­ра­зил ва­ши уста, но ко­гда вы от­ре­че­тесь от него в серд­це сво­ем, он прон­зит вам и серд­це!» Мои сло­ва оста­лись втуне. Но не зря мне при­пи­сы­ва­ют про­ро­че­ский дар: вот уви­ди­те, ко­роль Ген­рих IV по­гиб­нет, по­ра­жен­ный в грудь! Я участ­во­вал во мно­гих со­бра­ни­ях гу­ге­но­тов, и к мо­е­му го­ло­су все­гда при­слу­ши­ва­лись. Ме­ня ста­ли на­зы­вать «со­ве­стью пар­тии», еди­но­вер­цы по­ру­чи­ли мне сов­мест­но с ка­то­ли­ка­ми ра­бо­тать над за­ко­ном о ве­ро­тер­пи­мо­сти. Он рож­дал­ся в му­ках и оже­сто­чен­ных спо­рах. Я не скры­вал, что хо­тел до­бить­ся для гу­ге­но­тов «го­су­дар­ства в го­су­дар­стве». Это мое кры­ла­тое вы­ра­же­ние за­тем ча­сто упо­треб­ля­ли как дру­зья, так и вра­ги. В кон­це кон­цов в 1598 го­ду был при­нят Нант­ский эдикт, га­ран­ти­ро­вав­ший гу­ге­но­там сво­бо­ду ве­ро­ис­по­ве­да­ния и без­опас­ность, хо­тя и вре­мен­но и со мно­ги­ми огра­ни­че­ни­я­ми. Но это был пер­вый за­кон о ре­ли­ги­оз­ной тер­пи­мо­сти. По­сле это­го я счел свой долг сол­да­та и хри­сти­а­ни­на ис­пол­нен­ным и уда­лил­ся сю­да, в Май­е­зе, что­бы по­свя­тить се­бя вос­пи­та­нию де­тей и на­пи­са­нию книг… …Д’Обинье рас­це­ло­вал де­тей и ве­лел нянь­ке уло­жить их спать. А сам под­нял­ся в свой ка­би­нет, взял чи­стый лист и на­пи­сал ввер­ху за­гла­вие: «Жизнь, рас­ска­зан­ная его де­тям».

На по­кое

Он недол­го вел спо­кой­ную жизнь пи­са­те­ля и от­ца се­мей­ства. Участ­во­вал в ре­ли­ги­оз­ных съез­дах и дис­пу­тах, бы­вал при дво­ре и да­вал со­ве­ты ко­ро­лю, за­щи­щал го­ро­да и кре­по­сти гу­ге­но­тов. В 1610 го­ду сбы­лось про­ро­че­ство д’Обинье: ко­роль Ген­рих IV был за­ко­лот кин­жа­лом. В это вре­мя д’Обинье ле­жал боль­ной в по­сте­ли, ему со­об­щи­ли, что ко­роль смер­тель­но ра­нен в гор­ло. Д’Обинье воз­ра­зил: «Не в гор­ло, а в серд­це». И дей­стви­тель­но, убий­ца на­нес смер­тель­ный удар в грудь. Ста­ре­ю­щий отец вы­дал за­муж обе­их до­че­рей и был со­грет их се­мей­ным сча­стьем. Но вот сын Кон­стан при­чи­нял ему мно­го стра­да­ний – раб низ­мен­ных стра­стей, он был го­тов ра­ди че­сто­лю­бия, де­нег и удо­воль­ствий пре­дать и от­ца, и ве­ру. В 1616 го­ду уви­де­ли свет «Тра­ги­че­ские по­э­мы» Агриппы д’Обинье. Уже в сле­ду­ю­щем го­ду он на­чал пи­сать са­ти­ри­че­ский ро­ман о при­двор­ной жиз­ни «При­клю­че­ния ба­ро­на де Фе­не­ста». В 1618 го­ду по­явил­ся пер­вый том «Все­об­щей ис­то­рии», в ко­то­рой д’Обинье по­дроб­но опи­сал же­сто­кое про­ти­во­сто­я­ние ка­то­ли­че­ской и про­те­стант­ской церк­вей. Непри­ми­ри­мость д’Обинье, бес­ком­про­мисс­ность его книг при­ве­ли к то­му, что вы­со­ко­по­став­лен­ные недоб­ро­же­ла­те­ли ли­ши­ли д’Обинье ко­ро­лев­ской пен­сии. А в 1620 го­ду его «Все­мир­ная исто­рия» бы­ла со­жже­на на Грев­ской пло­ща­ди Па­ри­жа. Впо­след­ствии и мо­ло­дой ко­роль Лю­до­вик XIII опа­сал­ся ста­ро­го упрям­ца. И не на­прас­но: д’Обинье при­нял уча­стие в за­го­во­ре про­тив ко­ро­лев­ско­го фа­во­ри­та де Лю­и­ня. Ста­ро­му бун­та­рю при­шлось бе­жать в Же­не­ву. Там его встре­ти­ли три­ум­фаль­но – как ге­роя про­те­стант­ско­го со­про­тив­ле­ния. Здесь он из­дал все свои преж­ние про­из­ве­де­ния, на­пи­сал и пуб­ли­ко­вал но­вые. В на­ча­ле 1620-х го­дов он про­дол­жил пи­сать «Жизнь, рас­ска­зан­ную его де­тям» и окон­чил ру­ко­пись пе­ред са­мой смер­тью. Гу­ге­но­ты во Фран­ции не без ос­но­ва­ний опа­са­лись за свою без­опас­ность, ча­сто зва­ли д’Обинье ко­ман­до­вать их от­ря­да­ми. Но он уже от­ка­зы­вал­ся во­е­вать, за­то был непре­взой­ден­ным ор­га­ни­за­то­ром обо­ро­ны, стро­и­те­лем укреп­ле­ний. В 1622 го­ду он так укре­пил Ла-Ро­шель, что впо­след­ствии вся фран­цуз­ская ар­мия не мог­ла ее взять. Во вре­мя нескон­ча­е­мых войн д’Обинье ча­сто вел пе­ре­го­во­ры и при­об­рел нема­лый ди­пло­ма­ти­че­ский опыт. По­это­му гу­ге­нот­ские об­щи­ны по­ру­чи­ли ему ор­га­ни­зо­вать об­ще­ев­ро­пей­скую ко­а­ли­цию про­те­стан­тов. Этот про­ект так на­пу­гал Па­риж, что д’Обинье сно­ва об­ви­ни­ли в за­го­во­ре про­тив Фран­ции. Дру­зья из Па­ри­жа пре­ду­пре­жда­ли, что от­дан сек­рет­ный при­каз об его устра­не­нии. У д’Обинье бы­ли ос­но­ва­ния опа­сать­ся по­до­слан­ных убийц. В 1623 го­ду д’Обинье еще раз же­нил­ся – на вдо­ве Ре­на­те Бур­ла­ма­ки из ува­жа­е­мой се­мьи ита­льян­ских него­ци­ан­тов. Пе­ред сва­дьбой он, од­на­ко, ре­шил чест­но рас­ска­зать неве­сте о сво­ей ре­пу­та­ции, об опас­но­стях, ко­то­рые его под­сте­ре­га­ют. Ре­на­та вы­слу­ша­ла его и от­ве­ти­ла: «Я счаст­ли­ва, су­дарь, участ­во­вать с ва­ми в борь­бе за Бо­га и ве­ру; что со­еди­нил Бог, не разъ­еди­нит че­ло­век». Вско­ре XVII век окон­ча­тель­но всту­пил в свои пра­ва: уже при­бы­ли в Па­риж ге­рои но­во­го вре­ме­ни – д’Ар­та­ньян и Си­ра­но де Бер­же­рак. Эпо­ха д’Обинье за­вер­ши­лась. И он умер 9 мая 1630 го­да на Ра­туш­ной ули­це Же­не­вы, в до­ме, где про­жил по­след­ние го­ды с же­ной Ре­на­той. На этом до­ме уста­нов­ле­на ме­мо­ри­аль­ная дос­ка. Име­нем д’Обинье на­зва­на од­на из улиц Па­ри­жа. Он не за­го­то­вил се­бе эпи­та­фии, но, по­жа­луй, стро­ки из вступ­ле­ния к «Тра­ги­че­ским по­э­мам» мог­ли бы ее за­ме­нить: Пус­кай угас­нуть мой че­ред, Но ты жи­ви, мое со­зда­нье, Ко­гда ро­ди­тель твой умрет.

Ко­роль Фран­ции Ген­рих IV Бур­бон и две его же­ны (на пер­вом плане): пер­вая – Мар­га­ри­та Фран­цуз­ская Ва­луа (ко­ро­ле­ва Мар­го) и вто­рая – Ма­рия Ме­ди­чи

Во вре­мя Вар­фо­ло­ме­ев­ской но­чи 24 ав­гу­ста 1572 го­да в Па­ри­же ка­то­ли­ки уби­ли несколь­ко ты­сяч гу­ге­но­тов

По пре­да­нию, во вре­мя рез­ни гу­ге­но­тов ко­ро­ле­ва Мар­го спас­ла Ген­ри­ха На­варр­ско­го в сво­ей спальне

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.