СА­МО­УБИЙ­СТВА СО­ВЕТ­СКИХ ПИ­СА­ТЕ­ЛЕЙ

АВ­ТОР ЭТО­ГО МА­ТЕ­РИ­А­ЛА ЮРИЙ КРОТКОВ СЧИ­ТАЛ­СЯ  ДА И БЫЛ В 5060Х ГО­ДАХ ПРО­ШЛО­ГО СТО­ЛЕ­ТИЯ  ДО­ВОЛЬ­НО ИЗ­ВЕСТ­НЫМ В СТРАНЕ ДРАМАТУРГОМ И СЦЕ­НА­РИ­СТОМ. О ВТО­РОЙ СВО­ЕЙ ПРО­ФЕС­СИИ ОН ВЕСЬ­МА ОТ­КРО­ВЕН­НО ПО­ВЕ­ДАЛ САМ В 1963 ГО­ДУ, КО­ГДА ОСТАЛ­СЯ НА ЗА­ПА­ДЕ: КООПТИРОВА

Sovershenno Sekretno. Informatsiya k Razmyshleniyu - - ПЕРВАЯ СТРАНИЦА - Пуб­ли­ка­ция 1990 го­да

В1925 го­ду в Ле­нин­гра­де по­ве­сил­ся Сер­гей Есе­нин. Позже в Москве за­стре­лил­ся Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский. В раз­гар ста­лин­ско­го тер­ро­ра за­ме­ча­тель­ный гру­зин­ский по­эт Па­о­ло Яшви­ли, по­став­лен­ный Лав­рен­ти­ем Бе­ри­ей пе­ред вы­бо­ром: ли­бо пре­дать са­мо­го се­бя, ли­бо быть аре­сто­ван­ным и за­му­чен­ным в НКВД, за­ло­жил ду­ло охот­ни­чье­го ру­жья в рот и на­жал на спуск. Во вре­мя про­шлой вой­ны чу­дес­ная Ма­ри­на Цве­та­е­ва, вер­нув­ша­я­ся из эми­гра­ции в Рос­сию, в Ела­бу­ге по­кон­чи­ла с со­бой – по­ве­си­лась. Но ес­ли тра­ги­че­ские смер­ти Есе­ни­на, Ма­я­ков­ско­го, Яшви­ли и Цве­та­е­вой до из­вест­ной сте­пе­ни «изу­че­ны» и это уже в ка­кой­то ме­ре «про­шлое», то мно­го ли бы­ло ска­за­но, как в СССР, так и на За­па­де, о са­мо­убий­ствах та­ких со­вет­ских пи­са­те­лей, я под­чёр­ки­ваю это – со­вет­ских пи­са­те­лей, как Алек­сандр Фа­де­ев, Га­лак­ти­он Та­бид­зе и Ва­лен­тин Овеч­кин? Имен­но по­то­му что об этих трёх са­мо­убий­ствах по­чти ни­че­го не на­пи­са­но, по­то­му что ма­ло ис­сле­до­ва­ны об­сто­я­тель­ства, при ко­то­рых они бы­ли со­вер­ше­ны, я и по­про­бую, как мо­гу, опи­ра­ясь на то, что мне, как мос­ков­ско­му ли­те­ра­то­ру, бы­ло из­вест­но, «об­жить» эти бе­лые пят­на в ис­то­рии мо­ей стра­ны. Преж­де все­го я дол­жен ого­во­рить­ся. Ва­лен­тин Овеч­кин по­ку­шал­ся на са­мо­убий­ство и стре­лял в се­бя. Но вра­чи спас­ли его, и он вы­жил. Он скон­чал­ся в Таш­кен­те. Смерть его бы­ла фи­зио­ло­ги­че­ски есте­ствен­ной. По­это­му его луч­ше на­звать по­лу­са­мо­убий­цей, хо­тя для об­щей те­мы – о при­чи­нах са­мо­убийств со­вет­ских пи­са­те­лей – это су­ще­ствен­ной ро­ли не иг­ра­ет.

Нач­нём с Алек­сандра Фа­де­е­ва

Кто в со­вет­ской стране не зна­ет Алек­сандра Фа­де­е­ва, ав­то­ра «Раз­гро­ма», «По­след­не­го из Удэ­ге», «Мо­ло­дой гвар­дии»? Мы в на­ших пи­са­тель­ских кру­гах все­гда на­зы­ва­ли его мар­ша­лом. И ко­неч­но же, он был в со­вет­ской ли­те­ра­ту­ре мар­ша­лом. Мно­го­лет­ний ген­сек Пре­зи­ди­у­ма Со­ю­за пи­са­те­лей СССР, мно­го­лет­ний кан­ди­дат и член ЦК ВКП(б) и ЦК КПСС, мно­го­лет­ний де­пу­тат Вер­хов­но­го Со­ве­та СССР, член бю­ро Все­мир­но­го Со­ве­та Ми­ра, член Пре­зи­ди­у­ма Со­вет­ско­го ко­ми­те­та за­щи­ты ми­ра, два­жды ка­ва­лер ор­де­на Ле­ни­на, ла­у­ре­ат Ста­лин­ских пре­мий, пред­се­да­тель Ко­ми­те­та по при­суж­де­нию Ста­лин­ских пре­мий, лич­ный со­вет­ник Ста­ли­на, его лю­би­мец... Ку­да же боль­ше? Ду­мая о Фа­де­е­ве, я сра­зу вс­по­ми­наю школь­ную ска­мью «тру­до­вой се­ми­лет­ки» с хре­сто­ма­ти­ей по ли­те­ра­ту­ре, в ко­то­рой на пер­вом ме­сте сто­я­ли «Же­лез­ный по­ток» Се­ра­фи­мо­ви­ча, «Ча­па­ев» Фур­ма­но­ва и «Раз­гром» Фа­де­е­ва. С юно­ше­ским жа­ром я увле­кал­ся этой за­хва­ты­ва­ю­щей, та­лант­ли­во опи­сан­ной ис­то­ри­ей борь­бы крас­ных партизан на Даль­нем Во­сто­ке. Ду­мая о Фа­де­е­ве, я вс­по­ми­наю мою первую встре­чу с ним в его ка­би­не­те на ули­це Во­ров­ско­го око­ло трид­ца­ти лет то­му на­зад. То­гда я при­е­хал из Тби­ли­си в Моск­ву и по­сту­пил в Литературный ин­сти­тут Со­ю­за пи­са­те­лей. У ме­ня бы­ло ре­ко­мен­да­тель­ное пись­мо к Фа­де­е­ву от ста­рей­ше­го гру­зин­ско­го дра­ма­тур­га, в про­шлом свет­лей­ше­го кня­зя, Шал­вы Да­ди­а­ни. Это бы­ло ле­том. Фа­де­ев си­дел за сто­лом весь в бе­лом: бе­лые брю­ки, «укра­ин­ка», па­ру­си­но­вые туфли, с се­ды­ми мяг­ки­ми во­ло­са­ми, ли­цо его бы­ло крас­но­ва­то-бу­рым от за­га­ра, гла­за ве­се­ло бле­сте­ли, ка­жет­ся, он был «на взво­де». Ко­гда он го­во­рил, на шее у него взду­ва­лись жи­лы, а го­лос зву­чал как-то стран­но, да­же смеш­но, точ­но он го­во­рил в по­лу­пу­стом за­ле, с на­ту­гой при этом. Фа­де­ев был прост в об­ра­ще­нии, доб­ро­же­ла­те­лен и, я бы ска­зал, под­чёрк­ну­то де­мо­кра­ти­чен, хо­тя на сто­ле у него сто­я­ла «крем­лёв­ка», или, как ещё го­во­рят, «под­кож­ный» те­ле­фон (у него та­кой ап­па­рат был и на да­че в Пе­ре­дел­кине), во дво­ре до­жи­да­лась ма­ши­на с пра­ви­тель­ствен­ной си­ре­ной – «ку­куш­кой», а в при­ём­ной – уй­ма тер­пе­ли­во вы­си­жи­вав­ших про­си­те­лей, как в при­ём­ной у ка­ко­го­ни­будь круп­но­го нар­ко­ма. По­том я встре­чал Фа­де­е­ва на со­бра­ни­ях СП и в клу­бе ли­те­ра­то­ра. Вы­сту­пал он кра­си­во, «с огонь­ком», се­бя не жа­лел, вкла­ды­вал в сло­ва, так ска­зать, ду­шу. Но его по­зи­ция в ли­те­ра­ту­ре ни­ко­гда не от­ли­ча­лась ори­ги­наль­но­стью. Трез­вый Фа­де­ев был от­кро­вен­ным апо­ло­ге­том то­го, что, с лёг­кой ру­ки Мак­си­ма Горь­ко­го, на­зы­ва­ли «со­ци­а­ли­сти­че­ским ре­а­лиз­мом». Как-то дра­ма­тург Вла­ди­мир Со­ло­вьёв на од­ном из со­ве­ща­ний встал и ска­зал – про­сто, яс­но и так вер­но: – Вот тут при­зы­ва­ют нас со­зда­вать об­ра­зы на­ших ве­ли­ких со­вре­мен­ни­ков: ста­ле­ва­ров, куз­не­цов, сек­ре­та­рей рай­ко­мов, двор­ни­ков, ми­ли­ци­о­не­ров и пр. А я не знаю, что это та­кое. Я знаю, что та­кое стра­сти: лю­бовь, страх, рев­ность... Фа­де­ев пе­ре­бил Со­ло­вьё­ва, вско­чил и дал ему «из­ни­что­жа­ю­щую» от­по­ведь, за­явив, что, мол, чёрт с ним, с Со­ло­вьё­вым, он и так си­дит в «яме», но вот его слу­ша­ют со­вер­шен­но мо­ло­дые (он имел в ви­ду нас – сту­ден­тов Ли­т­ин­сти­ту­та) и это, мол, уже опас­но. Я встре­чал Фа­де­е­ва и в на­ча­ле вой­ны в Ка­за­ни, ко­гда он при­е­хал с фрон­та в во­ен­ной фор­ме с на­га­ном на бо­ку и с од­ним ром­бом в пет­ли­цах – чин бри­гад­но­го ко­мис­са­ра. Мне вспо­ми­на­ет­ся, как в огром­ном за­ле До­ма про­мыш­лен­но­сти, раз­де­лён­ном че­мо­да­на­ми, тряп­ка­ми и фа­нер­ны­ми щи­та­ми, рас­по­ло­жи­лись се­мья­ми ма­сти­тые пред­ста­ви­те­ли со­вет­ской ли­те­ра­ту­ры, эва­ку­и­ро­вав­ши­е­ся из Моск­вы. Это бы­ло что-то вро­де цы­ган­ско­го та­бо­ра. «Ве­ли­кие» бе­га­ли за ки­пя­точ­ком, как на уз­ло­вой стан­ции же­лез­ной до­ро­ги, сто­я­ли в оче­ре­ди за ман­ной ка­шей и ку­лёч­ка­ми с са­ха­ром, шё­по­том об­суж­да­ли свод­ки Со­в­ин­форм­бю­ро. И да­же здесь «враж­ду­ю­щие» не смот­ре­ли друг на дру­га. Ко­гда во­шёл Фа­де­ев – как бы блес­нул луч солн­ца. Со всех сто­рон раз­да­лось: «Са­ша!.. Алек­сандр!.. Сан Са­ныч... Фа­де­ев... То­ва­рищ Фа­де­ев!..» Мне до­ве­лось при­сут­ство­вать на празд­но­ва­нии пя­ти­де­ся­ти­ле­тия Фа­де­е­ва в 1951 го­ду в Концертном за­ле име­ни Чай­ков­ско­го в Москве. То­гда Алек­сандр Алек­сан­дро­вич, в тём­ном ко­стю­ме, как зна­ме­ни­тый ар­тист в день сво­е­го бе­не­фи­са, взой­дя на кон­церт­ную сце­ну, про­из­нёс зна­ме­ни­тую речь, в ко­то­рой вдох­но­вен­но, по­чти свя­то по­клял­ся быть вер­ным то­ва­ри­щу Ста­ли­ну до «по­след­не­го вздо­ха», отож­деств­ляя, ко­неч­но, имя Ста­ли­на с иде­ей ком­му­низ­ма. Фа­де­ев клял­ся в вер­но­сти Ста­ли­ну, и то­гда, си­дя в за­ле, я был уве­рен, что его клят­ва – прав­да. Па­ра­док­саль­но, что я то­гда был уве­рен в этом, хо­тя и знал уже, что в пья­ном ви­де из ре­сто­ра­на «Араг­ви» тот же Фа­де­ев зво­нил на дом Бо­ри­су Пастер­на­ку и го­во­рил: – Бо­рень­ка, ведь ты у нас один-един­ствен­ный, кто не врёт... Несколь­ко лет спу­стя же­на Пастер­на­ка, Зи­на­и­да Ни­ко­ла­ев­на, рас­ска­за­ла мне несколь­ко эпи­зо­дов, ко­то­рые, несмот­ря на их как бы бы­то­вой ха­рак­тер, по-мо­е­му, вы­хо­дят за пре­де­лы жи­тей­ской су­е­ты. В на­ча­ле вой­ны умер сын Зи­на­и­ды Ни­ко­ла­ев­ны от пер­во­го бра­ка, Адик. Бо­рис Лео­ни­до­вич об­ра­тил­ся к Алек­сан­дру Фа­де­е­ву, что­бы тот по­мог ему по­лу­чить раз­ре­ше­ние на по­хо­ро­ны Ади­ка в са­ду да­чи, ко­то­рую арен­до­вал Пастер­нак, – в Пе­ре­дел­кине. (Та­ко­ва бы­ла по­след­няя во­ля Ади­ка.) Фа­де­ев сде­лал это, хо­тя это и бы­ло во­пре­ки со­вет­ским за­ко­нам. Боль­ше то­го, пе­ред воз­вра­ще­ни­ем Пастер­на­ка из эва­ку­а­ции Фа­де­ев при­ка­зал вы­са­дить у него в са­ду яб­ло­не­вые де­ре­вья, и, ко­гда Бо­рис Лео­ни­до­вич при­е­хал, он ска­зал ему: – Бо­ря, те­бя ждут тя­жё­лые вре­ме­на. Фа­де­ев ча­сто на­ве­щал Пастер­на­ка, он при­но­сил за­вет­ную бу­ты­лоч­ку, про­сил Зи­на­и­ду Ни­ко­ла­ев­ну ис­печь кар­тош­ки и, вы­пив, на­чи­нал го­во­рить та­кое, что Бо­рис Лео­ни­до­вич на сле­ду­ю­щее ут­ро по­сы­лал с дом­ра­бот­ни­цей на да­чу Фа­де­е­ва за­пис­ку: «Ты у нас не был и ни­че­го не го­во­рил». Но вот со­всем дру­гое. Во вре­мя му­зы­каль­но­го кон­кур­са, ка­жет­ся, име­ни Шо­пе­на, сы­на Зи­на­и­ды Ни­ко­ла­ев­ны, пи­а­ни­ста Ста­ни­сла­ва Ней­гау­за, вла­сти не пу­сти­ли в Вар­ша­ву. (Да­же в Вар­ша­ву!) Зи­на­и­да Ни­ко­ла­ев­на по­бе­жа­ла за со­дей­стви­ем к Фа­де­е­ву. Тот был аб­со­лют­но трезв и ска­зал ей: – Нас, Зи­на, пе­ред тем как вы­пус­кать за ру­беж, ос­но­ва­тель­но «об­ню­хи­ва­ют». И, меж­ду про­чим, де­ла­ют пра­виль­но...

– Но ведь ты же зна­ешь Ста­си­ка, – от­ве­ти­ла Зи­на­и­да Ни­ко­ла­ев­на, – ведь он рос на тво­их гла­зах. Фа­де­ев воз­ра­зил, и при­том с ка­ким-то стран­ным зло­рад­ством: – Э-э-э, не ска­жи. Тво­е­го Ста­си­ка ведь вос­пи­ты­вал Бо­ря. Зи­на­и­да Ни­ко­ла­ев­на вспых­ну­ла и, бро­сив: «По­здрав­ляю те­бя с этим от­кры­ти­ем!» – ушла и долго по­сле это­го не раз­го­ва­ри­ва­ла с Фа­де­е­вым. Меж­ду про­чим, до сих пор ни­кто не зна­ет, по­че­му Ста­лин не аре­сто­вал Пастер­на­ка. Ведь по­чти все во­круг Пастер­на­ка бы­ли ско­ше­ны, а Пастер­нак остал­ся то­гда цел. Вы­ска­зы­ва­лось од­но вре­мя мне­ние, что Бо­ри­са Лео­ни­до­ви­ча спас Фа­де­ев, ко­то­рый в глу­бине ду­ши лю­бил его и яко­бы су­мел «от­сто­ять» его в раз­го­во­ре со Ста­ли­ным. По­ве­рить в это труд­но, но мне­ние та­кое неод­но­крат­но вы­ска­зы­ва­лось. Спра­ши­ва­ет­ся: что же про­ис­хо­ди­ло с Фа­де­е­вым, ве­рил ли он дей­стви­тель­но в Ста­ли­на или это бы­ли мно­го­ярус­ные внут­рен­ние при­спо­соб­ле­ния, ве­рил ли он в ком­му­низм или тут бы­ла за­ме­ша­на но­во­яв­лен­ная со­вет­ская смер­дя­ков­щи­на, был ли Фа­де­ев ак­тив­ным бор­цом за «со­ци­а­ли­сти­че­ское об­ще­ство» или он спа­сал­ся сам за те­нью Ста­ли­на? Спра­вед­ли­во ли при­пи­сы­вать Фа­де­е­ву сло­ва: «Луч­ше ложь, чем ни­че­го»? Ве­рил или не ве­рил? Труд­но и слож­но го­во­рить о по­доб­ных раз­ме­же­ва­ни­ях, ко­гда речь идёт о со­вет­ском че­ло­ве­ке, да­же та­ком, как Фа­де­ев. Ко­гда я жил в СССР, я не мог чёт­ко от­ве­тить на этот во­прос по той про­стой при­чине, что я не мог чест­но и от­кро­вен­но от­ве­тить на свой соб­ствен­ный во­прос: «А ве­рю ли я Ста­ли­ну?» И та­кой во­прос сто­ял по­чти аб­со­лют­но пе­ред каж­дым ма­ло-маль­ски ду­ма­ю­щим твор­че­ским че­ло­ве­ком, в том или ином ви­де. Мог ли Фа­де­ев ве­рить в Ста­ли­на, ес­ли тот вы­нуж­дал его ви­зи­ро­вать ор­де­ра на аре­сты дру­зей и то­ва­ри­щей Фа­де­е­ва, ли­те­ра­то­ров? (А Фа­де­ев, из­вест­но, за­ви­зи­ро­вал аре­сты 20 пи­са­те­лей толь­ко из од­но­го по­сёл­ка Пе­ре­дел­ки­но, в том чис­ле и арест Спас­ско­го.) Мог ли пи­са­тель Фа­де­ев ве­рить Ста­ли­ну, ес­ли тот за­ста­вил его пе­ре­пи­сать ро­ман «Мо­ло­дая гвар­дия», по­счи­тав, что ав­тор недо­ста­точ­но «осве­тил» в нём ор­га­ни­за­тор­скую роль Ком­му­ни­сти­че­ской партии и слиш­ком под­черк­нул сти­хий­ное на­ча­ло в пе­ри­од от­ступ­ле­ния Крас­ной Ар­мии? А ведь по­свя­щён­ные это­му гла­вы ро­ма­на и бы­ли луч­ши­ми. Фа­де­ев пил, пил мно­го, ча­сто, за­пои про­дол­жа­лись по­рой по две-три неде­ли, до оче­ред­но­го вы­зо­ва Ста­ли­на, ко­гда вра­чи при­во­ди­ли его в по­ря­док, уса­жи­ва­ли в ма­ши­ну с пра­ви­тель­ствен­ной «ку­куш­кой» и от­прав­ля­ли в Моск­ву. Фа­де­ев пил, и это, ко­неч­но, по­мо­га­ло ему ла­дить с са­мим со­бой, это и бы­ло от­ве­том на все тра­ги­че­ские во­про­сы, это как-то ми­ри­ло со­весть с тер­ро­ром, та­лант – с пар­тий­ной ди­рек­ти­вой, про­ле­тар­ское про­шлое – с крем­лёв­ски­ми пай­ка­ми и так да­лее. И всё же мне ка­жет­ся, что до смер­ти Ста­ли­на в тра­ге­дии Фа­де­е­ва до­ми­нан­той бы­ла пусть да­же фаль­си­фи­ци­ро­ван­ная, пусть да­же ци­нич­ная, но ве­ра в Ста­ли­на и в идею, так как Фа­де­ев по на­ту­ре сво­ей не по­хо­дил на при­спо­соб­лен­ца, конъ­юнк­тур­щи­ка и вре­мен­щи­ка в чи­стом ви­де. Я бы да­же ска­зал, что со­вет­ская власть бы­ла его вла­стью, а ста­лин­ский ре­жим был его ре­жи­мом где-то в глав­ном, в ос­нов­ном. И на­ко­нец, су­ще­ство­ва­ла спа­си­тель­ная рус­ская по­го­вор­ка: «Лес ру­бят – щеп­ки ле­тят». Без жертв, внеш­них и внут­рен­них, об­ще­ство не пе­ре­устро­ишь, ес­ли та­кая за­да­ча по­став­ле­на. Зна­чит, надо ид­ти на эти жерт­вы, зна­чит, надо бы­ло преж­де все­го ло­мать и ка­ле­чить са­мо­го се­бя и очень ча­сто во имя вы­со­ких ло­зун­гов чёр­ное вы­да­вать за бе­лое. Од­на­ко по­сле смер­ти Ста­ли­на и особенно по­сле раз­об­ла­чи­тель­но­го до­кла­да Ни­ки­ты Хру­щё­ва на XX съез­де КПСС в жиз­ни Фа­де­е­ва на­сту­пил по­след­ний этап, ко­гда до­ми­нан­та ве­ры в Ста­ли­на, в идею усту­пи­ла ме­сто до­ми­нан­те трез­вой оцен­ки дей­стви­тель­но­сти и, глав­ное, сво­е­го ме­ста и сво­ей ро­ли в ней. Ока­за­лось, что лес ру­би­ли вар­вар­ским спо­со­бом, пре­ступ­но... И вот че­ло­век, ко­то­рый на­пи­сал в фи­на­ле «Раз­гро­ма»: «Нуж­но бы­ло жить и ис­пол­нять свои обя­зан­но­сти», 13 мая 1956 го­да вы­стре­лил из ре­воль­ве­ра се­бе пря­мо в серд­це. Жизнь и обя­зан­но­сти кон­чи­лись. Это бы­ло, ве­ро­ят­но, ло­гич­но. Но бы­ло ли это неиз­беж­но? Раз­ве Фа­де­ев, как мно­гие дру­гие, не мог най­ти для се­бя оправ­да­ние и сва­лить все шиш­ки на Уса­ча? Раз­ве он не мог усы­пить свою со­весть, на­ко­нец, про­сто об­ма­нуть са­мо­го се­бя, как де­ла­ли мно­гие дру­гие? Мог. Но не сде­лал это­го. Не сде­лал, ибо в нём, по-мо­е­му, бы­ло не толь­ко пи­са­тель­ское, но и граж­дан­ское да­ро­ва­ние, он был всё же че­ло­ве­ком, или, луч­ше ска­зать, в нём со­хра­ни­лось что-то, ка­кая-то ча­сти­ца от че­ло­ве­ка, так как он не был ду­хов­ным тру­сом, так как он был го­тов пла­тить за про­шлое. Ута­ить факт са­мо­убий­ства ли­те­ра­тур­но­го мар­ша­ла бы­ло невоз­мож­но, хо­тя та­кие ве­щи и прак­ти­ко­ва­лись. У нас в со­вет­ской прес­се ведь до сих пор су­ще­ству­ет уни­вер­саль­ное сло­во «скон­чал­ся». А как скон­чал­ся, от че­го скон­чал­ся, при ка­ких об­сто­я­тель­ствах скон­чал­ся, да есте­ствен­ной ли смер­тью – это со­вет­ским граж­да­нам знать не обя­за­тель­но. (Так, меж­ду про­чим, про­изо­шло и с Га­лак­ти­о­ном Та­бид­зе.) Но в слу­чае с Фа­де­е­вым пе­ре­дёр­нуть кар­ты бы­ло невоз­мож­но. «Прав­да» со­об­щи­ла, что са­мо­убий­ство Фа­де­е­ва яви­лось след­стви­ем бо­лез­ни пи­са­те­ля, то есть ал­ко­го­лиз­ма. Но это бы­ла оче­ред­ная неправ­да «Прав­ды», так как в ли­те­ра­тур­ных кру­гах Моск­вы хо­ро­шо зна­ли, что Алек­сандр Алек­сан­дро­вич по­след­ние три месяца пе­ред вы­стре­лом не пил. Он был всё это вре­мя со­вер­шен­но трез­вым, что вы­зы­ва­ло об­щее удив­ле­ние, и по­кон­чил с жиз­нью в со­сто­я­нии яс­но­го рас­суд­ка. Боль­ше то­го, из­вест­но, что Фа­де­ев долго и тща­тель­но го­то­вил­ся к это­му ре­ша­ю­ще­му ак­ту. Из­вест­но, что он ез­дил по па­мят­ным ме­стам, по­се­щал ста­рых дру­зей, как бы про­ща­ясь с тем, что ему бы­ло особенно до­ро­го... Непо­сред­ствен­ным по­во­дом к вы­стре­лу яви­лось сле­ду­ю­щее. По­сле то­го как на­ча­лась реабилитация невин­но по­стра­дав­ших при Ста­лине (этот про­цесс на­зы­вал­ся у нас «позд­ним ре­а­би­ли­тан­сом», в от­ли­чие от «ран­не­го ре­нес­сан­са»), неко­то­рые жерт­вы Фа­де­е­ва, то есть те, ко­то­рые бы­ли аре­сто­ва­ны и по­са­же­ны по ор­де­рам, за­ви­зи­ро­ван­ным Фа­де­е­вым, вер­ну­лись в Моск­ву. Сре­ди них был пи­са­тель, ко­то­ро­го я обо­зна­чу бук­вой М., так как с неё на­чи­на­лась его фа­ми­лия. Этот пи­са­тель пуб­лич­но на­звал Фа­де­е­ва него­дя­ем и чуть ли не плю­нул ему в ли­цо. По­сле это­го М. по­ве­сил­ся. Что ж, и это мол­ча про­гло­тить? Бы­ли та­кие, ко­то­рые гло­та­ли и да­же улы­ба­лись. Но ведь пи­са­тель М. по­ве­сил­ся, он вы­нес все невзго­ды ста­лин­ских ис­пра­ви­тель­но-тру­до­вых ла­ге­рей, вы­жил, а вот вер­нул­ся и тут, в Москве, на­звав Фа­де­е­ва него­дя­ем, по­ве­сил­ся. Надо бы­ло быть пол­ней­шим ни­что­же­ством, что­бы не по­чув­ство­вать глу­би­ны это­го фак­та. Те­ни жертв, ви­ди­мо, ста­ли пре­сле­до­вать Фа­де­е­ва. Но это не всё, хо­тя од­но­го это­го уже бы­ло бы вполне до­ста­точ­но для то­го, что­бы прий­ти к мыс­ли, что на­сту­пил час рас­пла­ты за со­де­ян­ное. В 1954 го­ду Фа­де­ев опуб­ли­ко­вал несколь­ко глав из сво­е­го но­во­го ро­ма­на «Чёр­ная ме­тал­лур­гия». Он по­пы­тал­ся со­здать эпо­пею о жиз­ни ра­бо­че­го клас­са в СССР. Он ра­бо­тал над ро­ма­ном долго и упор­но. Но в ре­зуль­та­те ока­за­лось, что этот «ин­ду­стри­аль­ный эпос» – про­сто-на­про­сто ли­па. Ока­за­лось, что ма­те­ри­а­лы для ро­ма­на, по­лу­чен­ные Фа­де­е­вым в од­ном из со­юз­ных ми­ни­стерств, фик­тив­ные и фаль­ши­вые. А Фа­де­ев на них по­стро­ил весь свой за­мы­сел. Труд по­шёл на­смар­ку. Но де­ло бы­ло не в тру­де. Тут об­на­ру­жи­лось нечто са­мое страш­ное для пи­са­те­ля. Фа­де­ев вдруг с пре­дель­ной оче­вид­но­стью по­нял, что он как пи­са­тель кон­чил­ся, ис­сяк, что он не мо­жет бо­роть­ся с са­мим со­бой, что ви­де­ние жиз­ни в нём уже под­ме­не­но при­ду­мы­ва­ни­ем жиз­ни, её схе­ма­ти­за­ци­ей, сте­рео­ти­пи­за­ци­ей, что он дав­но уже за­ни­ма­ет­ся пар­тий­ной ал­хи­ми­ей, что, впро­чем, бы­ло яс­но и по­сле ро­ма­на «Мо­ло­дая гвар­дия», ос­но­ван­но­го та­к­же, как те­перь вы­яс­ни­лось, на весь­ма со­мни­тель­ных до­ку­мен­таль­ных ма­те­ри­а­лах. Мне неволь­но вспо­ми­на­ет­ся раз­го­вор, ко­то­рый как-то я имел с од­ной ба­бой в Пе­ре­дел­кине. Она мне ска­за­ла: – Лек­сандр Са­ныч на­зы­вал ме­ня при­я­тель­ни­цей, а я его при­я­те­лем. Вот мы так друг с друж­кой и ка­ля­ка­ли. А в тот день [день са­мо­убий­ства] встре­ти­лись мы по слу­чаю под­ле Бах­ме­тьев­ской да­чи, он мне и го­во­рит: «Эх, при­я­тель­ни­ца, всё у нас уби­ва­ют и уби­ва­ют. Вот пас­тух име­ет свои за­бо­ты, вот у ар­ти­ста, зна­чит, пье­са, а что у пи­са­те­ля? А у пи­са­те­ля – дум­ка. Так вот, при­я­тель­ни­ца, уби­ва­ют дум­ку, уби­ва­ют». А опосля пуль­нул он в се­бя, сер­деч­ный... Пе­ред тем, про­слы­ша­ла я, в двух сбер­кас­сах сче­та от­крыл, а сбер­книж­ки, вы­хо­дит, пле­мян­ни­цам опре­де­лил... В Пе­ре­дел­кине же до ме­ня до­шла ин­фор­ма­ция, что Фа­де­ев лю­бил по­след­ние го­ды про­стую рус­скую жен­щи­ну по име­ни Кла­ва. Это бы­ла до­род­ная кра­си­вая ба­ба, ко­то­рая ра­бо­та­ла в за­ку­соч­ной и жи­ла в ба­ра­ке тут же, в Пе­ре­дел­кине, по со­сед­ству с биб­лио­те­кар­шей Еле­ной. Кла­ва еле сво­ди­ла кон­цы с кон­ца­ми и вос­пи­ты­ва­ла сы­на. Муж её, ка­жет­ся, по­гиб на войне. Фа­де­ев по­мо­гал ей. Это, воз­мож­но, бы­ло его по­след­ним внут­рен­ним при­бе­жи­щем, ми­ром, в ко­то­ром он изо­ли­ро­вал се­бя от ре­аль­но­сти, уже по­ни­мая, что ре­аль­ность для него – смерть. О чём он го­во­рил Кла­ве? От­кры­вал ли свою «дум­ку»? Кто зна­ет. Толь­ко по­сле смер­ти Фа­де­е­ва она ис­чез­ла, вер­нее, ей немед­лен­но да­ли от­дель­ную квар­ти­ру в Москве, и она сме­ша­лась с мно­го­мил­ли­он­ной мас­сой лю­дей. Сле­дов, так ска­зать, не оста­лось... В тот ро­ко­вой день, по­сле обе­да, Алек­сандр Фа­де­ев под­нял­ся к се­бе в ка­би­нет, это бы­ло на да­че в Пе­ре­дел­кине, на­пи­сал два пись­ма, од­но – жене, Сте­па­но­вой, ак­три­се Мос­ков­ско­го ху­до­же­ствен­но­го те­ат­ра, вто­рое – в ЦК КПСС, лёг на ди­ван, об­ло­жил­ся по­душ­ка­ми и за­стре­лил­ся. Ур­ну с пра­хом Фа­де­е­ва, ес­ли я не оши­ба­юсь, за­му­ро­ва­ли в Крем­лёв­ской стене, ря­дом с пра­хом дру­гих вы­да­ю­щих­ся де­я­те­лей ком­му­ни­сти­че­ско­го го­су­дар­ства. Ко­гда же Ми­ха­ил Шо­ло­хов, при­е­хав в Моск­ву, по­зво­нил Во­ро­ши­ло­ву, ко­то­рый то­гда был Пред­се­да­те­лем Пре­зи­ди­у­ма Вер­хов­но­го Со­ве­та СССР, и спро­сил его о пись­ме Фа­де­е­ва в ЦК КПСС, Во­ро­ши­лов, как сле­ду­ет об­ру­гав по­кой­ни­ка, ска­зал: – Ес­ли бы вы зна­ли, что он нам на­пи­сал, вы бы не за­да­ва­ли это­го вопроса. Позже по­эт Алек­сандр Твар­дов­ский за­дал тот же во­прос Хру­щё­ву, по­ин­те­ре­со­вав­шись со­дер­жа­ни­ем пись­ма Фа­де­е­ва в ЦК КПСС. Хру­щёв от­ве­тил: – В партии есть та­кие тай­ны, ко­то­рые мо­гут знать толь­ко два-три че­ло­ве­ка, то­ва­рищ Твар­дов­ский. Ни­ко­му не из­вест­но, что же имен­но на­пи­сал Фа­де­ев в Цен­траль­ный Ко­ми­тет той партии, чле­ном ко­то­рой он со­сто­ял ни боль­ше ни мень­ше как 38 лет. Но есть вер­сия, ко­неч­но же при­ду­ман­ная, и не од­ним че­ло­ве­ком –и в этом её обоб­ща­ю­щая си­ла, по ко­то­рой Фа­де­ев на­пи­сал в сво­ём пись­ме очень ко­рот­ко: «Я стре­лял в по­ли­ти­ку Ста­ли­на, в эс­те­ти­ку Жда­но­ва, в ге­не­ти­ку Лы­сен­ко». ...Жизнь ино­гда сви­ва­ет по­ра­зи­тель­ные по при­чуд­ли­во­сти узо­ры. На уг­лу пло­ща­ди Ма­я­ков­ско­го и ули­цы Горь­ко­го в Москве, непо­да­лё­ку от то­го ме­ста, где те­перь со­вет­ская мо­ло­дёжь всё ча­ще и ча­ще устра­и­ва­ет де­мон­стра­ции в знак про­те­ста про­тив то­та­ли­тар­ных дей­ствий вла­стей, сто­ит дом, в ко­то­ром жи­вут, так ска­зать, вы­со­ко­по­став­лен­ные. Над вхо­дом в од­но из па­рад­ных это­го до­ма мож­но уви­деть бюст-ба­ре­льеф Фа­де­е­ва. Тут на­хо­ди­лась мос­ков­ская квартира Фа­де­е­ва, ныне пре­вра­щён­ная в квар­ти­ру-му­зей. Так вот, в 1961–1963 го­дах мне при­шлось за­ни­мать­ся ко­опе­ра­тив­ным стро­и­тель­ством по ли­нии Со­ю­за ра­бот­ни­ков ки­не­ма­то­гра­фии СССР. Как из­вест­но, со­вет­ское пра­ви­тель­ство в этих слу­ча­ях да­ёт ко­опе­ра­ти­вам ссу­ду, но тща­тель­но кон­тро­ли­ру­ет и стро­и­тель­ство, и весь на­чаль­ный про­цесс ор­га­ни­за­ции ко­опе­ра­ти­ва. Я хо­чу ска­зать, что вы за свои день­ги не мо­же­те по­лу­чить квар­ти­ру, ко­то­рую бы вам хо­те­лось по­лу­чить. Вас огра­ни­чи­ва­ют раз­ме­ром жи­лой пло­ща­ди, а ес­ли у вас уже есть жил­пло­щадь, но она вам ка­жет­ся недо­ста­точ­ной и вы хо­ти­те её уве­ли­чить, воз­ни­ка­ют неопи­су­е­мые труд­но­сти. Сын Фа­де­е­ва же­нил­ся на по­пу­ляр­ной ки­но­ак­три­се Люд­ми­ле Гур­чен­ко. Они ре­ши­ли по­лу­чить соб­ствен­ную квар­ти­ру и всту­пи­ли в наш ко­опе­ра­тив. В от­де­ле по ре­гу­ли­ро­ва­нию жи­лищ­ной пло­ща­ди Крас­но­прес­нен­ско­го рай­о­на мне при­шлось от­ста­и­вать их пра­ва быть чле­на­ми на­ше­го ко­опе­ра­ти­ва. За­ме­сти­тель пред­се­да­те­ля рай­ис­пол­ко­ма, некто Па­рас­кун, огром­ный де­ти­на, с тол­стой ше­ей, крас­но­щё­кий, без­услов­ный вы­хо­дец из «ни­зов», с ехид­ной улыб­кой ска­зал: – Не прой­дёт этот но­мер. Они мо­гут жить в квар­ти­ре по ули­це Горь­ко­го. Я от­ве­тил: – Да, но ведь это квартира-му­зей пи­са­те­ля Алек­сандра Фа­де­е­ва. – Нам ва­жен мет­раж. То­гда я по­ду­мал, что для Па­рас­ку­на (а Па­рас­кун – это ныне хо­зя­ин жиз­ни) имя Фа­де­е­ва ни­че­го не зна­чи­ло, кро­ме то­го что Фа­де­ев при­над­ле­жал к со­вет­ской зна­ти, а Па­рас­кун, меч­тав­ший по­ско­рее по­пасть в чис­ло этой зна­ти, был толь­ко на пу­ти ту­да. Я ду­маю, что фор­му­ла Па­рас­ку­на «нам ва­жен мет­раж» бы­ла, по­жа­луй, са­мым страш­ным при­го­во­ром для Фа­де­е­ва, тем бо­лее что этот при­го­вор был про­из­не­сён «то­ва­ри­щем по клас­су».

Га­лак­ти­он Та­бид­зе

Зна­е­те ли вы, что со­бой пред­став­ля­ет ор­ден Ле­ни­на и ка­ков он на вид? Преж­де все­го ор­ден Ле­ни­на – выс­шая пра­ви­тель­ствен­ная на­гра­да в СССР. Ор­ден – зо­ло­той, а ба­ре­льеф Ле­ни­на по­се­ре­дине сде­лан да­же из пла­ти­ны. Вна­ча­ле, как я пом­ню, ор­ден этот при­вин­чи­вал­ся про­сто на бор­ту пи­джа­ка, по­том его ста­ли ве­шать на пи­джак со спе­ци­аль­ной по­ло­са­той ко­лод­кой. На­ряд­ный ор­ден. По­чёт­ный. И пред­став­ля­е­те, ка­кая это бы­ла ред­кость и цен­ность, ска­жем, в трид­ца­тых го­дах, ко­гда их бы­ло ещё очень ма­ло. И вот од­на­ж­ды на по­след­ней стра­ни­це га­зе­ты «За­ря Во­сто­ка», ко­то­рая то­гда бы­ла ор­га­ном Зак­край­ко­ма ВКП(б) и ЦК КП(б) Гру­зии, по­яви­лось неве­ро­ят­ное объ­яв­ле­ние. Со­об­ща­лось, что уте­рян ор­ден Ле­ни­на и на­шед­ше­го про­сят вер­нуть его за воз­на­граж­де­ние в от­дел объявлений «За­ри Во­сто­ка». Уте­рян! Да ведь в те го­ды да­же за уте­рю парт­би­ле­та и то ис­клю­ча­ли из партии и чуть ли не са­жа­ли. А что та­кое парт­би­лет – кни­жеч­ка. А тут ор­ден, да ещё ор­ден Ле­ни­на! Ра­зу­ме­ет­ся, по Тби­ли­си сра­зу по­полз­ли слу­хи, и сра­зу, ко­неч­но, ста­ло из­вест­но, кто уте­рял ор­ден. Ка­ва­ле­ров ор­де­на Ле­ни­на в те вре­ме­на, по­вто­ряю, бы­ло немно­го. Их мож­но бы­ло счесть по паль­цам. Пе­ре­счи­та­ли. Ор­де­на Ле­ни­на недо­ста­ва­ло на гру­ди у на­род­но­го по­эта Гру­зии Га­лак­ти­о­на Та­бид­зе. Лю­ди за­та­и­ли ды­ха­ние. Что же бу­дет? Не­уже­ли ре­прес­си­ру­ют? Ока­за­лось, что Га­лак­ти­он по­те­рял свой ор­ден где-то в ду­хане по пья­но­му де­лу. Не­уже­ли от­пра­вят в ме­ста «не столь от­да­лён­ные»? А в те вре­ме­на лю­ди ис­че­за­ли с по­ра­зи­тель­ной быст­ро­той по са­мым пу­стя­кам. Про­сти­ли Га­лак­ти­о­на Та­бид­зе. То­ва­рищ Ста­лин ми­ло­сти­во про­стил на­род­но­го по­эта Гру­зии, и, ес­ли я не оши­ба­юсь, ему был вы­дан ор­ден-дуб­ли­кат... К че­му я рас­ска­зал этот тра­ги­ко­ми­че­ский слу­чай? Мне ка­жет­ся, что он в из-

вест­ной ме­ре ха­рак­те­ри­зу­ет об­раз вто­ро­го са­мо­убий­цы – Га­лак­ти­о­на Та­бид­зе. С маль­чи­ше­ских лет я пом­ню Га­лак­ти­о­на. Неред­ко гурь­бой мы бе­га­ли за ним по ули­цам. В по­след­ние го­ды Га­лак­ти­он отрастил бо­ро­ду и усы, преж­де он брил ли­цо, и оно у него, да­же в мо­ло­дые го­ды, бы­ло круг­лым и одут­ло­ва­тым, несколь­ко ба­бьим. Ро­ста он был сред­не­го, к ста­ро­сти силь­но раз­дал­ся, обрюзг. Го­лос у него все­гда был чуть хрип­лый, «про­пи­той». Хо­дил он стран­но, как-то бо­ком и вро­де по диа­го­на­ли, ве­ро­ят­но, от­то­го, что по­сто­ян­но был пьян. Но пья­ный гру­зин­ский по­эт – это нор­маль­ный по­эт. Ни­че­го в этом предо­су­ди­тель­но­го не бы­ло. Му­зы, как пра­ви­ло, дру­жат с Ба­ху­сом. А в Гру­зии ви­но пьют вме­сто во­ды, ибо во­да не вез­де хо­ро­шая. Я вы­рос в сре­де гру­зин­ских по­этов, та­ких, как Ти­ци­ан Та­бид­зе, Па­о­ло Яшви­ли, Ни­ко­ла Ми­ци­шви­ли и др. Все они очень мно­го пи­ли и пи­са­ли ве­ли­ко­леп­ные сти­хи. Но Га­лак­ти­он был аб­со­лют­но иным. Он сто­ял особ­ня­ком, и ду­хов­но­го или твор­че­ско­го род­ства, на­при­мер, с «го­лу­бо­рож­ца­ми», ко­то­рых я толь­ко что пе­ре­чис­лил, у него не бы­ло, хо­тя в мо­ло­до­сти он од­но вре­мя и увле­кал­ся сим­во­ли­ста­ми и им­прес­си­о­ни­ста­ми. Га­лак­ти­он Та­бид­зе, без­услов­но, был од­ним из наи­бо­лее по­пу­ляр­ных по­этов Гру­зии, и по­пу­ляр­ность его бы­ла по­ис­ти­не на­род­ной. То, что он един­ствен­ный в Гру­зии имел зва­ние на­род­но­го по­эта, бы­ло им за­слу­же­но. Его сти­хи бы­ли по­нят­ны про­стым лю­дям. Его де­кла­ми­ро­ва­ли на ули­цах, его зна­ли на­изусть в де­рев­нях. А пес­ни на сло­ва Га­лак­ти­о­на рас­пе­ва­лись по всей Гру­зии. У ме­ня и сей­час в ушах за­ме­ча­тель­ная пес­ня «Цхал­ту­бо да Ку­та­и­си...». В 1944 го­ду Га­лак­ти­о­на Та­бид­зе сде­ла­ли дей­стви­тель­ным чле­ном Ака­де­мии на­ук Гру­зии. По­том он на­чал пи­сать вер­но­под­да­ни­че­ские по­э­мы. Мно­го пи­сал о «ве­ли­ком Ста­лине». И всё боль­ше и боль­ше пил. В 1937 го­ду аре­сто­ва­ли Ти­ци­а­на Та­бид­зе, Па­о­ло Яшви­ли за­стре­лил­ся, Ни­ко­ла Ми­ци­шви­ли та­к­же был аре­сто­ван, и ро­ма­нист Джа­ва­х­и­шви­ли, и мно­гие, мно­гие дру­гие. Га­лак­ти­о­на не тро­ну­ли. Га­лак­ти­он остал­ся на сво­бо­де и про­дол­жал со­чи­нять ста­лин­ские па­не­ги­ри­ки. И про­дол­жал неуём­но пить. Од­на­ж­ды я ви­дел его ле­жа­щим на ули­це, что у гру­зин ни­ко­гда не бы­ва­ет – лю­бой пья­ный гру­зин уме­ет до­брать­ся до до­ма, а там уже па­да­ет на пол. (До­ма, но не на ули­це.) Га­лак­ти­он ле­жал на ули­це. Мо­жет быть, уже то­гда он ис­кал свой ко­нец? Воз­ни­ка­ет тот же са­мый во­прос: ве­рил ли Га­лак­ти­он Та­бид­зе в Ста­ли­на, слу­жил ли он ему по­то­му, что считал, что на­сту­пи­ла «за­ря но­вой жиз­ни», или же это был по­про­сту ком­про­мисс, сдел­ка с со­ве­стью, при­спо­соб­ле­ние? От­вет всё тот же. На мой взгляд, в Га­лак­ти­оне бы­ло по­ра­зи­тель­ное, ни­ко­гда ра­нее не ви­дан­ное сме­ше­ние ве­ры с неве­ри­ем, то и дру­гое жи­ло в нём од­но­вре­мен­но, но так как и то и дру­гое не мог­ло жить вме­сте дли­тель­ное вре­мя, то жизнь неиз­беж­но при­во­ди­ла к взры­ву. В на­ча­ле 1959 го­да в той же «За­ре Во­сто­ка» по­яви­лось со­об­ще­ние о смер­ти Га­лак­ти­о­на Та­бид­зе. Бы­ло на­пи­са­но, что он скон­чал­ся. Про­сто скон­чал­ся. Пе­ча­та­лись некро­ло­ги, вос­по­ми­на­ния о Га­лак­ти­оне, его по­э­мы. Сло­вом, смерть на­род­но­го по­эта от­ме­ча­лась со­от­вет­ствен­но. На па­ни­хи­де при­сут­ство­ва­ли пар­тий­ные и со­вет­ские «бос­сы», да­же пред­ста­ви­те­ли Моск­вы и пр. Про­из­но­си­лись, ра­зу­ме­ет­ся, пыш­ные по­хо­рон­ные ре­чи. И ни еди­но­го сло­ва не бы­ло ска­за­но о том, что Га­лак­ти­он Та­бид­зе на 66-м го­ду жиз­ни по­кон­чил са­мо­убий­ством. Ни еди­но­го сло­ва не бы­ло ска­за­но о том, что он вы­бро­сил­ся из ок­на сво­е­го до­ма и ле­жал на ули­це до тех пор, по­ка не при­е­ха­ла ско­рая по­мощь. Ни еди­но­го сло­ва не бы­ло ска­за­но о том, что сде­лал он это, бу­дучи аб­со­лют­но трез­вым. И на­ко­нец, ни еди­но­го сло­ва не бы­ло ска­за­но, и это весь­ма симп­то­ма­тич­но, о том, что сра­зу за ка­ре­той ско­рой по­мо­щи на­гря­ну­ли со­труд­ни­ки КГБ, ко­то­рые немед­лен­но опе­ча­та­ли весь литературный ар­хив Га­лак­ти­о­на, как в своё вре­мя это бы­ло сде­ла­но с ар­хи­ва­ми Горь­ко­го, Пиль­ня­ка и мно­гих дру­гих. Га­лак­ти­он Та­бид­зе сей­час ле­жит в пан­теоне пи­са­те­лей Гру­зии Мтац­мин­да на Но­во-Ва­кин­ском клад­би­ще в Тби­ли­си. Ах, ес­ли бы по­кой­ни­ки го­во­ри­ли! Но да­же ар­хи­вы неко­то­рых, увы, по­ка мол­чат...

Ва­лен­тин Овеч­кин

О том, что про­изо­шло с Ва­лен­ти­ном Овеч­ки­ным, мог­ла бы быть на­пи­са­на пье­са. Мо­жет быть, она ко­гда-ни­будь и бу­дет на­пи­са­на. Ве­ро­ят­но, дра­ма? А по­че­му бы и не тра­ге­дия? При­ме­ча­тель­но в тра­ге­дии Овеч­ки­на то, что жерт­вой ком­му­низ­ма явил­ся сам ком­му­нист, что ком­му­ни­сти­че­ская си­сте­ма уни­что­жа­ет тех луч­ших, ко­то­рые от­ста­и­ва­ют её чест­но, ис­кренне, тех, ко­то­рые де­кла­ри­ру­ют её серд­цем. По­ра­зи­тель­ная ме­ха­ни­ка! Этот со­вет­ский Гам­лет был сто­про­цент­ным про­ле­та­ри­ем и по кро­ви, и по ду­ху, ра­бо­тал в юно­сти са­пож­ни­ком, был учи­те­лем в лик­бе­зе (шко­ла по лик­ви­да­ции без­гра­мот­но­сти), за­тем уехал в де­рев­ню и стал там пред­се­да­те­лем кол­хо­за, всту­пил, ко­неч­но, в пар­тию, ку­да без неё, был да­же где-то сек­ре­та­рём пар­тий­но­го ко­ми­те­та. Сло­вом, «же­лез­ная» био­гра­фия. Ко­мар но­са не под­то­чит. Од­но вре­мя «на­вер­ху» взя­ли Овеч­ки­на на во­ору­же­ние. Его кри­ти­че­ские очер­ки и рас­ска­зы пе­ча­та­лись чуть ли не в «Прав­де», на це­лую по­ло­су. (Этой че­сти удо­ста­и­ва­лись лишь та­кие, как Кор­ней­чук, Си­мо­нов, Шо­ло­хов.) Ши­ро­кую из­вест­ность по­лу­чи­ли очер­ки «Рай­он­ные буд­ни», «В том же рай­оне», на­ко­нец, «Труд­ная вес­на». Ав­тор вы­дви­гал идею «хо­ро­ших» и «пло­хих» ру­ко­во­ди­те­лей. Он обыч­но про­ти­во­по­став­лял бю­ро­кра­ту и ду­ра­ку пер­во­му сек­ре­та­рю рай­ко­ма КПСС ум­ни­цу и гу­ма­ни­ста вто­ро­го сек­ре­та­ря рай­ко­ма КПСС. Я ду­маю, что Овеч­кин ве­рил в эту идею, во вся­ком слу­чае, он до­ста­точ­но го­ря­чо об этом пи­сал. И он пи­сал, ко­неч­но, о том, что у него на душе на­бо­ле­ло, о том, что бы­ло для него чрез­вы­чай­но важ­ным. Да, од­но вре­мя со­бы­тия скла­ды­ва­лись так, что Овеч­ки­на «под­ни­ма­ли». Он был «из­бран» чле­ном прав­ле­ния Со­ю­за пи­са­те­лей РСФСР, а за­тем и чле­ном прав­ле­ния Со­ю­за пи­са­те­лей СССР. А даль­ше слу­чи­лось вот что. Укре­пив­шись у вла­сти, Хру­щёв на­чал вво­дить свои «нов­ше­ства». Кос­ну­лось это и кол­хо­зов. Овеч­кин при­нял их на­сто­ро­жен­но, а за­тем и пря­мо в шты­ки. В тот пе­ри­од он жил в Кур­ске и был чле­ном Кур­ско­го об­ко­ма КПСС. Хру­щёв­ские новации вы­зва­ли недо­воль­ство и в ру­ко­во­дя­щих кру­гах об­ла­сти. Не вни­кая в су­ще­ство де­ла, ска­жу, что мест­ные «ту­зы», со­би­ра­ясь ве­че­ра­ми за круг­лым сто­лом и по­пи­вая во­доч­ку или вы­ез­жая на ры­бал­ку (обыч­но этим и огра­ни­чи­ва­ют­ся «куль­тур­ные ме­ро­при­я­тия» на вер­хах), не то что­бы от­кры­то, но всё же по­го­ва­ри­ва­ли об «аван­тю­риз­ме» Ни­ки­ты. В этих раз­го­во­рах при­ни­мал уча­стие и Овеч­кин. Не ду­маю, что­бы он был кон­сер­ва­то­ром, но он был про­тив Хру­щё­ва. Боль­ше то­го, он как бы воз­гла­вил мест­ную «оп­по­зи­цию», а так как пе­ред со­зы­вом XXII съез­да КПСС по стране про­хо­ди­ли пар­тий­ные кон­фе­рен­ции, Овеч­кин и пред­ло­жил сек­ре­та­рям об­ко­ма партии и со­вет­ским на­чаль­ни­кам устро­ить нечто вро­де пар­тий­но­го бун­та. План Овеч­ки­на был прост, но в усло­ви­ях на­шей жиз­ни неве­ро­я­тен, луч­ше ска­зать, по­чти неве­ро­я­тен. Овеч­кин хо­тел вы­сту­пить на пар­тий­ной кон­фе­рен­ции Кур­ской об­ла­сти пер­вым и вы­ло­жить «прав­ду-мат­ку», с тем что­бы его под­дер­жа­ли сек­ре­та­ри об­ко­ма КПСС, ру­ко­во­ди­те­ли обл­ис­пол­ко­ма и т.д. Овеч­кин ис­кренне на­де­ял­ся, что за ним пой­дут и все осталь­ные де­ле­га­ты кон­фе­рен­ции, тем бо­лее что он был уве­рен – его идеи раз­де­ля­ют­ся на ме­стах, то есть в кол­хо­зах об­ла­сти. На од­ном из «вы­со­ко­по­став­лен­ных» в мас­шта­бе об­ла­сти вы­пи­во­нов бы­ло до­го­во­ре­но о сов­мест­ных дей­стви­ях. Ва­лен­тин Овеч­кин с той же сме­ло­стью, с ка­кой сам Хру­щёв вы­шел на три­бу­ну XX съез­да КПСС, под­нял­ся на три­бу­ну пар­тий­ной кон­фе­рен­ции Кур­ской об­ла­сти. Он, что на­зы­ва­ет­ся, толк­нул ре­чу­гу и... Что же про­изо­шло даль­ше? Даль­ше про­изо­шло то са­мое, что бы­ло опи­са­но в рас­ска­зе Яши­на «Ры­ча­ги». Сра­бо­тал прин­цип «де­мо­кра­ти­че­ско­го цен­тра­лиз­ма»: каж­дый в от­дель­но­сти – про­тив, все вме­сте – за. Сло­вом, Овеч­ки­на не под­дер­жа­ли. На­обо­рот, бос­сы, ко­то­рые на­ка­нуне «по­до­гре­ва­ли» Овеч­ки­на, обе­ща­ли вме­сте «вый­ти на бар­ри­ка­ды», в по­след­нюю ми­ну­ту сдрей­фо­ва­ли и, опа­са­ясь за свои мяг­кие крес­ла, за свои оклады, за свои парт­би­ле­ты, сбе­жа­ли в ку­сты. Нет, не толь­ко сбе­жа­ли в ку­сты, а са­ми же на­бро­си­лись на Овеч­ки­на и объ­яви­ли его чуть ли не пре­да­те­лем ин­те­ре­сов Ро­ди­ны. Вер­нув­шись до­мой, осо­знав в пол­ной ме­ре свою ка­та­стро­фу, по­няв, что у него окон­ча­тель­но от­ня­ли ве­ру в че­ло­ве­ка, в ком­му­ни­ста, в его пра­во на мысль, на суж­де­ние, на вы­ра­же­ние соб­ствен­но­го мнения; по­няв вдруг, что это всё ле­жит в ос­но­ве си­сте­мы, что кол­лек­тив­ная си­сте­ма жиз­ни про­ти­во­есте­ствен­на, что кол­лек­тив, пре­вра­щён­ный в дог­му, уни­что­жа­ет че­ло­ве­че­скую лич­ность, со­вет­ский Гам­лет неиз­беж­но при­шёл к ло­ги­че­ско­му во­про­су: «Быть или не быть?!» «Не быть!» – тут же под­ска­зал ему соб­ствен­ный го­лос со­ве­сти. Ве­ро­ят­но, в этот миг в пред­став­ле­ни­ях Овеч­ки­на по­яви­лось нечто боль­шее, чем идея ком­му­низ­ма, чем пар­тий­ный долг, чем обя­зан­но­сти со­вет­ско­го пи­са­те­ля, чем да­же ин­те­ре­сы кол­хо­зов. Ве­ро­ят­но, в этот миг он пе­ре­осмыс­лил всё, и преж­де все­го це­ну че­ло­ве­ка. Ви­ди­мо, в этот миг он со­всем ина­че взгля­нул на се­бя и на то, что его окру­жа­ло, ви­ди­мо, в этот миг он по­чув­ство­вал, по вы­ра­же­нию Пастер­на­ка, «за­пах бес­смер­тия». И, при­дя к это­му, Овеч­кин взял в ру­ки мел­ко­ка­ли­бер­ное ру­жьё, ко­то­рое ви­се­ло у него на стене, за­ло­жил па­трон и вы­стре­лил се­бе в го­ло­ву. Ко­нец не на­сту­пил сра­зу, мо­жет быть, дрог­ну­ла ру­ка или мел­ко­ка­ли­бер­ка ока­за­лась не смер­тель­ным ору­жи­ем. Овеч­ки­на в бес­со­зна­тель­ном со­сто­я­нии на са­мо­лё­те от­пра­ви­ли в Моск­ву. Здесь, в ней­ро­хи­рур­ги­че­ской кли­ни­ке име­ни Бур­ден­ко, вра­чи сде­ла­ли слож­ную опе­ра­цию, и жизнь Ва­лен­ти­на Овеч­ки­на бы­ла спа­се­на. Но он по­те­рял глаз. В дни вы­здо­ров­ле­ния по ука­за­нию вла­стей к Овеч­ки­ну в па­ла­ту пус­ка­ли толь­ко од­но­го пи­са­те­ля – Кон­стан­ти­на Симонова, ко­то­ро­го, кста­ти, Овеч­кин все­гда недо­люб­ли­вал и не раз го­во­рил об этом при сви­де­те­лях и от­кры­то. Вла­сти изо всех сил ста­ра­лись за­мол­чать и при­глу­шить «де­ло Овеч­ки­на». По всем пра­ви­лам та­кой ком­му­нист не мог из­бе­жать осуж­де­ния и за то, что он вы­сту­пил про­тив Хру­щё­ва, и за то, что он пы­тал­ся на­ло­жить на се­бя ру­ки. То и дру­гое бы­ло из об­ла­сти ан­ти­пар­тий­но­го, то и дру­гое в КПСС ка­ра­ет­ся бес­по­щад­но. Я знаю слу­чаи, ко­гда ком­му­ни­стов-са­мо­убийц по ука­за­нию вла­стей про­сто не хо­ро­ни­ли, ибо они счи­та­лись, так ска­зать, из­мен­ни­ка­ми. Но с Овеч­ки­ным по­сту­пи­ли ина­че. В пе­ри­од его пре­бы­ва­ния в кли­ни­ке в «Ли­те­ра­тур­ной га­зе­те» да­же по­яви­лась ка­кая-то его ста­тья или очерк, из тех, ко­то­рые он на­пи­сал преж­де. Этим

са­мым нам, ли­те­ра­то­рам, да­ли по­нять, что, мол, ста­тус-кво меж­ду Овеч­ки­ным и «вер­ха­ми» уста­нов­лен, что, мол, всё за­ня­ло по­до­ба­ю­щее ме­сто и что, мол, так и долж­но бы­ло быть. Си­мо­нов, ве­ро­ят­но, сыг­рал в этом слу­чае роль пар­тий­но­го эмис­са­ра. Несколь­ко позже по­сле­до­ва­ли да­же «по­ощ­ре­ния», луч­ше ска­зать, на­гра­ды. Немно­го спу­стя Ва­лен­ти­на Овеч­ки­на вве­ли в со­став ре­дак­ци­он­ной кол­ле­гии жур­на­ла «Новый мир», а на 4-м съез­де Со­ю­за пи­са­те­лей СССР (1967 год) его «вы­бра­ли» в со­став прав­ле­ния. И вро­де бы всё стих­ло, уго­мо­ни­лось. И ни­где не бы­ло на­пи­са­но ни о вы­стре­ле Овеч­ки­на, ни о его вы­ступ­ле­нии на Кур­ской парт­кон­фе­рен­ции, ни о том, что он по­те­рял глаз, и уж ко­неч­но ни сло­ва о том, что го­во­ри­ли друг дру­гу Овеч­кин и Си­мо­нов, и, на­ко­нец, о том, что спу­стя неко­то­рое вре­мя по­сле по­пыт­ки са­мо­убий­ства Ва­лен­тин Овеч­кин по­пал в су­ма­сшед­ший дом. По­че­му же Овеч­кин по­пал в дом для ума­ли­шён­ных по­сле то­го, как был уста­нов­лен ста­тус-кво? Надо ду­мать, что «при­ми­ре­ние» Овеч­ки­на с Хру­щё­вым не ис­чер­па­ло то­го, что толк­ну­ло Овеч­ки­на на са­мо­убий­ство. Надо ду­мать, что внут­рен­ние тер­за­ния, ду­шев­ная борь­ба не остав­ля­ли его. Надо ду­мать, что имен­но это и при­ве­ло его к спа­си­тель­но­му на опре­де­лён­ное вре­мя ал­ко­го­лю. (О, как бы мы жи­ли на зем­ле, ес­ли бы не бы­ло ви­на?! Как бы жи­ли и Фа­де­ев, и Га­лак­ти­он Та­бид­зе, и Ва­лен­тин Овеч­кин, да и Шо­ло­хов, и Твар­дов­ский, и Берг­гольц, и Юрий Оле­ша, и Ми­ха­ил Свет­лов... По­след­ний ска­зал мне: «Слу­шай, ста­рик, раз­ве мож­но в этой жиз­ни быть всё вре­мя трез­вым?») Как-то Овеч­кин при­е­хал в Моск­ву, оста­но­вил­ся в го­сти­ни­це «Москва» и, на­пив­шись, раз­дел­ся и по­пы­тал­ся вы­бро­сить­ся из ок­на. Де­ло до­шло до то­го, что бы­ла немед­лен­но вы­зва­на по­жар­ная ко­ман­да, под ок­на­ми его но­ме­ра рас­тя­ну­ли бре­зен­то­вый тент. Тут же, ко­неч­но, на­шлись услуж­ли­вые и «за­бот­ли­вые» лю­ди, ко­то­рые по­зво­ни­ли в на­шу лит­фон­дов­скую по­ли­кли­ни­ку, и от­ту­да же при­бы­ла це­лая ко­ман­да вра­чей. Вра­чи – на­род тре­ни­ро­ван­ный и ис­пол­ни­тель­ный, и при­бы­ли они, ра­зу­ме­ет­ся, с за­ра­нее по­лу­чен­ной свер­ху ди­рек­ти­вой. И Ва­лен­ти­на Овеч­ки­на пря­мо из го­сти­ни­цы «Москва» пе­ре­вез­ли в боль­ни­цу для ума­ли­шён­ных... Груп­па мос­ков­ских пи­са­те­лей, так ска­зать, сред­не­го по­ко­ле­ния, ко­то­рых вся эта исто­рия воз­му­ти­ла, что, на мой взгляд, де­ла­ет им честь, от­пра­ви­лась в ука­зан­ную боль­ни­цу и по­пы­та­лась вы­яс­нить, дей­стви­тель­но ли Овеч­кин «спя­тил», то есть по­те­рял рас­су­док. Офи­ци­аль­ные за­про­сы ни к че­му не при­ве­ли. Яс­но­го от­ве­та у глав­но­го вра­ча они не по­лу­чи­ли. Но неко­то­рые из них, в про­шлом «стре­ля­ные во­ро­бьи», ре­ши­ли дей­ство­вать околь­ным пу­тём. Им уда­лось оста­но­вить мо­ло­до­го вра­ча, жен­щи­ну, и по­го­во­рить с ней. Ко­неч­но же, она не риск­ну­ла пря­мо и от­кры­то ска­зать им, что она ду­ма­ла о со­сто­я­нии Овеч­ки­на. Вме­сто это­го на во­прос мос­ков­ских пи­са­те­лей она от­ве­ти­ла сво­им во­про­сом. Она спро­си­ла: – А мо­жет быть, кто-то по­про­сту за­ин­те­ре­со­ван в том, что­бы Овеч­кин ока­зал­ся ума­ли­шён­ным? Точ­ки над «i» бы­ли рас­став­ле­ны. Прой­дя «курс» пси­хи­ат­ри­че­ско­го ле­че­ния, Ва­лен­тин Овеч­кин, ка­жет­ся, сра­зу по­сле это­го или спу­стя немно­го вре­ме­ни уехал. А мо­жет, его «от­пра­ви­ли» в Таш­кент, где жи­ли его сы­но­вья. Не знаю, при­сут­ство­вал ли Овеч­кин на 4-м съез­де Со­ю­за пи­са­те­лей СССР? Чи­тал ли он пись­мо Сол­же­ни­цы­на? Я лишь ду­маю, что ес­ли Овеч­кин и был на 4-м съез­де в Москве, то был уже в ка­че­стве ду­шев­но­го ка­ле­ки, из­ло­ман­но­го и пе­ре­мо­ло­то­го, уже не спо­соб­но­го на борь­бу за своё че­ло­ве­че­ское до­сто­ин­ство. Ведь два­жды в се­бя не стре­ля­ют... Со­всем недав­но в ру­ки мне по­па­ли некро­ло­ги из со­вет­ской прес­сы по слу­чаю то­го, что «скон­чал­ся» пи­са­тель Ва­лен­тин Овеч­кин. В од­ном из некро­ло­гов пи­са­ли: «Тя­жё­лая бо­лезнь на мно­гие го­ды огра­ни­чи­ла его воз­мож­но­сти ска­зать то, что он ещё хо­тел ска­зать...» Спра­ши­ва­ет­ся: как же всё-та­ки на­зы­ва­ет­ся та­кая тя­жё­лая бо­лезнь? И что ещё хо­тел нам ска­зать Овеч­кин?

Алек­сандр Фа­де­ев

Га­лак­ти­он Та­бид­зе

Ва­лен­тин Овеч­кин

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.