«Он счаст­ли­вый, по­то­му что ро­дил­ся в вос­кре­се­нье...»

Sovershenno Sekretno. Informatsiya k Razmyshleniyu - - СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО - На­та­лья ГРОМОВА Пуб­ли­ка­ция 2003 го­да

«Оте­бе я ду­маю очень ча­сто; ты се­бе не мо­жешь пред­ста­вить, нас­коль­ко жи­во я се­бе пы­та­юсь пред­ста­вить, как ты жи­вёшь, твое са­мо­чув­ствие и внут­рен­ние пе­ре­жи­ва­ния», – пи­сал в ла­герь к Ари­адне (Але) Эфрон её брат Геор­гий (Мур) в ок­тяб­ре 1942 го­да из Таш­кен­та. «И ме­ня и те­бя жизнь бро­си­ла ку­выр­ком, дабы ис­пы­тать нас, с то­бой это про­изо­шло по­сле отъ­ез­да из Бол­ше­во, со мной – по­сле смер­ти ма­мы. От­то­го, имен­но вслед­ствие этой ана­ло­гии су­деб, я так стал бли­зок к те­бе – бли­зок по­то­му, что оди­но­че­ство ме­ня, как и те­бя, вдруг за­во­лок­ло». То­гда Геор­гию Му­ру, сы­ну Ма­ри­ны Цве­та­е­вой и Сер­гея Эфро­на, бы­ло шест­на­дцать лет.

Горь­кое сча­стье

А рас­ста­лись они в 1939 го­ду в Бол­ше­ве, где все­го несколь­ко ме­ся­цев про­жи­ли всей се­мьёй, вос­со­еди­нив­шись по­сле воз­вра­ще­ния из эми­гра­ции. Пер­вой в СССР вер­ну­лась Аля – вес­ной 1937 го­да. В Па­ри­же она уже со­труд­ни­ча­ла в со­вет­ских жур­на­лах, ра­бо­та­ю­щих на за­гра­ни­цу, и рва­лась в Моск­ву. Спу­стя го­ды рас­ска­зы­ва­ла, как при­е­ха­ла про­щать­ся с Бу­ни­ным, с ко­то­рым бы­ла хо­ро­шо зна­ко­ма (Ма­ри­на Цве­та­е­ва учи­лась вме­сте с женой Бу­ни­на Ве­рой Му­ром­це­вой в гим­на­зии), и тот очень от­го­ва­ри­вал её воз­вра­щать­ся. «Ду­ра, те­бя там сгно­ят в Си­би­ри! – го­во­рил он. Но по­том, по­мол­чав, с гру­стью до­ба­вил: – Ес­ли бы мне бы­ло столь­ко лет, сколь­ко те­бе... Пусть Си­бирь, пусть сгно­ят! За­то Рос­сия». Ма­те­ри, дру­зьям Аля по­сы­ла­ла вос­тор­жен­ные пись­ма о Москве, моск­ви­чах, но­вых ули­цах, до­мах, крем­лёв­ских звез­дах, пер­во­май­ских па­ра­дах. Ей всё здесь нра­ви­лось, она сра­зу при­ня­ла но­вую стра­ну, ко­то­рую по­ки­ну­ла ма­лень­кой де­воч­кой. Позд­ней осе­нью 1937 го­да в Москве по­явил­ся её отец – Сер­гей Эфрон. Он бе­жал из Фран­ции под чу­жим име­нем, так как вы­пол­нял там за­да­ния со­вет­ской раз­вед­ки. Мо­жет быть, имен­но тра­ги­че­ская невоз­мож­ность для Сер­гея Яко­вле­ви­ча ре­а­ли­зо­вать­ся – он, как ти­пич­ный рус­ский ин­тел­ли­гент, вос­при­ни­мал жизнь как слу­же­ние, как по­двиг – и по­тя­ну­ла за неви­ди­мую ве­рё­воч­ку всю се­мью к ги­бе­ли?.. По­сле его ис­чез­но­ве­ния из Па­ри­жа от Ма­ри­ны Цве­та­е­вой от­вер­ну­лась вся эми­гра­ция, её никуда не при­гла­ша­ли, из­бе­га­ли преж­ние зна­ко­мые. Оста­ва­лось од­но – ехать в Рос­сию. 19 июня 1939 го­да вся семья со­бра­лась на бол­шев­ской да­че. Сер­гей Яко­вле­вич, ви­ди­мо, до­ста­точ­но быст­ро по­нял, что ему угро­жа­ет: друг за дру­гом ста­ли ис­че­зать дру­зья и зна­ко­мые, с ко­то­ры­ми он по­ки­нул Фран­цию. Но Аля не чув­ство­ва­ла на­дви­га­ю­щей­ся бе­ды. «Счаст­ли­ва я бы­ла за всю жизнь толь­ко в этот пе­ри­од – с 37 по 39 год в Москве, имен­но в Москве и толь­ко в Москве. До это­го я сча­стья не зна­ла». В ре­дак­ции жур­на­ла «За ру­бе­жом» она встре­ти­ла че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го по­лю­би­ла, и зна­ла, что он лю­бит её. Спу­стя го­ды в пись­ме по­этес­се Мар­га­ри­те Али­гер она рас­ска­зы­ва­ла: «Был у ме­ня ко­гда-то в мо­ло­до­сти муж, как у всех про­чих, и, есте­ствен­но, не та­кой, как у всех про­чих, – луч­ше всех! Я лю­би­ла его вна­ча­ле, оче­вид­но, по­то­му, что он ме­ня лю­бил. По­то­му что са­ма не мог­ла не лю­бить. По­том нас «судь­ба раз­лу­чи­ла» – лю­бовь сде­ла­ла свой пер­вый ша­жок по­верх ба­рье­ров вполне ре­аль­ной ко­лю­чей про­во­ло­ки и вы­жи­ла, но всё это бы­ло ещё не то, и вы­со­та бы­ла не та; лю­би­ла-то я для се­бя, что­бы вы­жить и до­жить са­мой. А по­том на­сту­пи­ло са­мое глав­ное: мне от че­ло­ве­ка нуж­но ста­ло, не чтоб он лю­бил ме­ня (ждал ме­ня, су­лил мне), – а про­сто чтоб он жил на све­те». 27 ав­гу­ста за Ари­ад­ной Эфрон при­шла эмг­эб­эш­ная ма­ши­на, и жизнь её раз­ло­ми­лась на две ча­сти – до аре­ста и по­сле. На Лу­бян­ке на­ча­лись ноч­ные до­про­сы, кар­цер, би­тьё ре­зи­но­вой ду­бин­кой. От неё тре­бо­ва­ли, что­бы она да­ла по­ка­за­ния на отца. В ка­кой-то мо­мент Аля не вы­дер­жа­ла и «при­зна­лась», что яв­ля­ет­ся шпи­он­кой, а её отец – агент ино­стран­ной раз­вед­ки. Ко­гда же немно­го при­шла в се­бя, от все­го от­ка­за­лась, но это уже не име­ло ни­ка­ко­го зна­че­ния. На Сер­гея Яко­вле­ви­ча дав­но бы­ло за­ве­де­но де­ло, бе­ри­ев­ский ап­па­рат из­бав­лял­ся от всех, кто ра­бо­тал на СССР за гра­ни­цей. Аре­сто­ва­ли его 10 ок­тяб­ря 1939 го­да. «8 но­яб­ря 1939 го­да мы ушли из Бол­ше­во – на­все­гда...» – пи­са­ла Ма­ри­на Цве­та­е­ва до­че­ри в ла­герь. Это ме­сто ка­за­лось ей про­кля­тым, она в пись­мах рас­ска­зы­ва­ла Але, что да­же все лю­би­мые кош­ки по­гиб­ли на этой да­че.

На­ча­ло ски­та­ний

Му­ру бы­ло че­тыр­на­дцать с по­ло­ви­ной. Жизнь маль­чи­ка из­ба­ло­ван­но­го, но очень та­лант­ли­во­го, вос­пи­тан­но­го на ев­ро­пей­ской куль­ту­ре, скла­ды­ва­лась тя­же­ло, до 1941 го­да он сме­нил несколь­ко школ. Цве­та­е­вой надо бы­ло ду­мать, как до­быть день­ги не толь­ко на их про­пи­та­ние, на пла­ту за кры­шу над го­ло­вой, но и на тю­рем­ные пе­ре­да­чи для му­жа и до­че­ри. Два го­да она бу­дет вы­ста­и­вать огром­ные оче­ре­ди на Куз­нец­ком, что­бы по­лу­чить ве­сточ­ку о сво­их близ­ких и пе­ре­слать им по­сыл­ки. К на­ча­лу 1941 го­да ста­ло из­вест­но, что Алю при­го­во­ри­ли по ста­тье 58 ПШ – по­до­зре­ние в шпи­о­на­же. Она по­лу­чи­ла во­семь лет ла­ге­рей. По­явил­ся ад­рес и воз­мож­ность пи­сать ту­да, вы­сы­лать ве­щи. Мур по­ку­пал сест­ре жур­на­лы со сти­ха­ми. «Му­ра ты не узна­ла бы, – пи­са­ла Ма­ри­на Ива­нов­на до­че­ри. – Он ху­дой, про­зрач­ный, ру­ки как стеб­ли (или как пле­ти, очень слаб), все го­во­рят о его хруп­ко­сти... Внут­ри он все та­кой же су­ро­вый и оди­но­кий и – до­стой­ный: ни од­ной жа­ло­бы – ни на что». Те, кто ви­дел их в Москве в 1941 го­ду, го­во­ри­ли, что Мур дер­жал­ся очень обособ­лен­но от ма­те­ри, раз­дра­жал­ся на неё. Ес­ли они вме­сте шли по ули­це, он пы­тал­ся ид­ти от­дель­но, а она неле­по ки­да­лась к нему, хва­та­ла, как ма­лень­ко­го, за ру­ку. Ма­ри­на Ива­нов­на – и это вид­но из немно­го­чис­лен­ных пи­сем к Але в ла­герь – чув­ство­ва­ла по от­но­ше­нию к сы­ну неиз­быв­ную ви­ну. За его бо­лез­ни, оди­но- че­ство, без­быт­ность. Он же хо­тел как-то впи­сать­ся в со­вре­мен­ную со­вет­скую жизнь, и мать со сти­ха­ми, ко­то­рые ни­где не пе­ча­та­ли, пред­став­ля­лась ему неким об­лом­ком про­шло­го. Он лю­бил Ма­я­ков­ско­го, Асе­е­ва, Ба­г­риц­ко­го и да­же Дол­ма­тов­ско­го. По­том из ещё боль­ше­го оди­но­че­ства, на­сту­пив­ше­го по­сле смер­ти ма­те­ри, он на­пи­шет Але: «...на­счёт кни­ги о ма­ме я уже ду­мал дав­но, и мы на­пи­шем её вдво­ем – на­пи­са­ла же Эва Кю­ри про свою зна­ме­ни­тую мать». Но до этих слов надо бы­ло ещё прой­ти тяж­кие ис­пы­та­ния, ко­то­рые сло­ма­ли бы не од­но­го под­рост­ка. Вой­на на­ча­лась для них, как и для всех, вне­зап­но. Моск­ву бом­би­ли уже че­рез ме­сяц, и с это­го дня бом­бёж­ки ста­ли по­чти еже­днев­ны­ми. Га­зе­та «Ве­чер­няя Москва» со­об­щи­ла об этом толь­ко 27 июля: «...на­ле­те­ло око­ло ста са­мо­лё­тов про­тив­ни­ка, но к го­ро­ду про­рва­лось не бо­лее пя­ти­се­ми. Воз­ник­ло несколь­ко по­жа­ров, есть уби­тые и ра­не­ные». «22 июня – вой­на; узна­ла по ра­дио из от­кры­то­го ок­на, ко­гда шла по По­кров­ско­му буль­ва­ру», – за­пи­са­ла Ма­ри­на Цве­та­е­ва. Те­перь страх бом­бё­жек, страх за сы­на, ко­то­ро­му по-маль­чи­ше­ски ин­те­рес­но бы­ло де­жу­рить на кры­ше до­ма на По­кров­ке, где они юти­лись в ком­му­нал­ке, бук­валь­но пре­сле­до­вал её. В на­ча­ле ав­гу­ста она уже со­бра­ла ве­щи и ис­ка­ла воз­мож­ность по­ки­нуть го­род, но сын не же­лал уез­жать, со­про­тив­лял­ся как мог. Он хо­тел остать­ся в Москве, вме­сте с дру­ги­ми маль­чиш­ка­ми ту­шить за­жи­гал­ки, об­щать­ся с ред­ки­ми зна­ко­мы­ми. И всё-та­ки 8 ав­гу­ста 1941 го­да они се­ли на па­ро­ход, ко­то­рый дол­жен был дой­ти до Чи­сто­по­ля, а за­тем до Ела­бу­ги. Те, кто встре­чал их на па­ро­хо­де, ви­де­ли, как бы­ла за­гнан­на, несчаст­на Цве­та­е­ва, как рез­ко Мур раз­го­ва­ри­вал с ней. Мно­гие за­пом­ни­ли её сло­ва, она го­во­ри­ла их раз­ным лю­дям: «Я долж­на уй­ти, что­бы не ме­шать Му­ру. Я стою у него на до­ро­ге. Он дол­жен жить». Да­лее – вплоть до ро­ко­вой да­ты 31 ав­гу­ста – всё за­вер­те­лось в их жиз­ни как во сне. Сна­ча­ла Чи­сто­поль – го­ро­док на Ка­ме, ку­да эва­ку­и­ро­ва­ли пи­са­те­лей и где Цве­та­е­ва пы­та­лась за­це­пить­ся, най­ти ра­бо­ту, хо­тя бы по­су­до­мой­кой в сто­ло­вой. Ни ра­бо­ты, ни уг­ла для неё и сы­на не на­шлось. При­шлось ехать даль­ше, в Ела­бу­гу, ко­то­рая по­ка­за­лась им обо­им страш­ной ды­рой. В тот тра­ги­че­ский день в до­ме, где они сни­ма­ли угол, все ушли на ка­кие-то об­ще­ствен­ные ра­бо­ты, и Цве­та­е­ва оста­лась од­на. Она очень то­ро­пи­лась, бо­я­лась, что кто-ни­будь слу­чай­но вер­нёт­ся и по­ме­ша­ет ис­пол­нить за­ду­ман­ное. Поспеш­но на­пи­са­ла две за­пис­ки. По­том гвоздь, пет­ля и – ко­нец. «...Пой­ми, что я боль­ше не мог­ла жить. Пе­ре­дай па­пе и Але – ес­ли уви­дишь, что лю­би­ла их до по­след­ней ми­ну­ты, и объ­яс­ни, что по­па­ла в ту­пик», – об­ра­ща­лась она к Му­ру. Но он уже ни­ко­гда не встре­тит­ся с от­цом. Сер­гея Яко­вле­ви­ча Эфро­на рас­стре­ля­ли 16 ок­тяб­ря 1941 го­да, в тот са­мый день, ко­гда всем ка­за­лось, что Москва бу­дет сда­на. То­гда из го­ро­да на по­ез­дах, на ма­ши­нах, на под­во­дах, пеш­ком бе­жа­ли ты­ся­чи моск­ви­чей. А в под­ва­лах Лу­бян­ки рас­стре­ли­ва­ли, рас­стре­ли­ва­ли... Сер­гей Яко­вле­вич на два с лиш­ним месяца пе­ре­жил свою же­ну, и неиз­вест­но, до­шла ли до него в за­сте­нок весть о её ги­бе­ли. Бы­ла и еще од­на пред­смерт­ная за­пис­ка Ма­ри­ны Ива­нов­ны – для по­эта Асе­е­ва, о ней речь впе­ре­ди.

Таш­кент – сто­ли­ца пи­са­те­лей

Мур, вне­зап­но став са­мо­сто­я­тель­ным, сде­лал то, че­го так не хо­те­ла мать: вер­нул­ся в Моск­ву. Но там ему негде бы­ло жить, его не про­пи­сы­ва­ли, он уже был на­прав­лен от Со­ю­за пи­са­те­лей в Ела­бу­гу. В во­ен­ное вре­мя каж­дый че­ло­век дол­жен был быть жест­ко при­креп­лён к опре­де­лён­но­му ме­сту. Един­ствен­ное, че­го уда­лось до­бить­ся Му­ру, – это по­ме­нять од­но ме­сто эва­ку­а­ции на дру­гое. Пи­са­те­лей и пи­са­тель­ских де­тей от­прав­ля­ли в Таш­кент, и он по­ехал ту­да. Ре­жис­сер Геор­гий На­тан­сон рас­ска­зы­вал, что уча­щи­е­ся ВГИКа еха­ли в эва­ку­а­цию в Ал­ма-Ату в обыч­ных трол­лей­бу­сах, по­став­лен­ных на плат­фор­мы. Бы­ло очень хо­лод­но, сто­я­ла позд­няя осень. По­чти ме­сяц еха­ла в Таш­кент ар­бу­зов­ская сту­дия. Око­ло месяца ехал и Мур, он ока­зал­ся в Таш­кен­те в са­мом кон­це 1941 го­да. Здесь уже бы­ли Ах­ма­то­ва, Чу­ков­ский, Ра­нев­ская, Тол­стой, Бул­га­ко­ва, Лу­гов­ской, Вс. Ива­нов, Лав­ре­нев, ко­то­рых он знал по Москве и Чи­сто­по­лю. Го­род был бук­валь­но пе­ре­пол­нен зна­ме­ни­то­стя­ми. Мур, по­се­лив­шись ря­дом с пи­са­те­ля­ми, ре­шил за­пи­сы­вать впе­чат­ле­ния об их жиз­ни. Кро­ме то­го, надо бы­ло до­учи­вать­ся в шко­ле и как-то пи­тать­ся. Ари­ад­на ещё ни­че­го не зна­ла о смер­ти ма­те­ри. Род­ные ни­как не мог­ли ре­шить­ся на­пи­сать ей об этом. Мур воз­му­щал­ся, считал, что сест­ра долж­на знать прав­ду, но и сам не на­ру­шал мол­ча­ния. Она вол­но­ва­лась, без кон­ца спра­ши­ва­ла, ку­да про­па­ли ма­ма и Мур. И, на­ко­нец, узна­ла обо всем. «Я ни­ко­гда не ду­ма­ла, что ма­ма мо­жет уме­реть, я ни­ко­гда не ду­ма­ла, что ро­ди­те­ли смерт­ны...» И спу­стя неко­то­рое вре­мя с го­ре­чью: «Ес­ли бы я бы­ла с ма­мой, она бы не умер­ла. Как всю на­шу жизнь, я бы нес­ла часть её кре­ста, и он не раз­да­вил бы её...» За­бе­гая впе­ред, надо ска­зать, что до сво­е­го смерт­но­го ча­са Ари­ад­на Эфрон нес­ла ма­те­рин­ский крест, пол­но­стью ис­клю­чив из жиз­ни своё твор­че­ство, хо­тя бы­ла по­ра­зи­тель­но ода­ре­на. «Жи­ву в душ­ной ка­мор­ке без ок­на, – пи­шет Мур из Таш­кен­та сво­ей тёт­ке в Моск­ву. – Вхо­дя в неё, об­ли­ва­ешь­ся по­том. Да так ста­но­вит­ся со­всем, как в куз­ни­це Вул­ка­на. <...> Ча­сто чув­ствую се­бя пло­хо, особенно утром. Труд­но под­нять­ся с же­ст­чай­шей кро­ва­ти, и но­ги как тряп­ки. Труд­но устра­и­вать­ся со стир­кой; мне, щё­го­лю, очень тя­же­ло хо­дить в гряз­ных брю­ках. Жи­ву в до­ме пи­са­те­лей; ша­поч­но зна­ком со все­ми; хо­тя ко мне от­но­сят­ся хо­ро­шо (оди­нок, умер­ла мать и т. д.), но всех сму­ща­ет моя неза­ви­си­мость, веж­ли­вость. По­ни­ма­е­те, зна­ют, как мне тя­же­ло и труд­но, ви­дят, как я хо­жу в раз­ва­лив­ших­ся бо­тин­ках, но при этом вид у ме­ня та­кой, как буд­то я одел­ся во все но­вое. Ожи­да­ют сму­ще­ния, ко­гда вы­но­шу тя­же­лей­шее вед­ро, в пи­жа­ме и ка­ло­шах, но удив­ля­ют­ся невоз­му­ти­мо­сти и всё-та­ки смот­рят как на ди­коб­ра­за (я сме­юсь: на «пе­ре­куль­ту­ри­но­го» ди­коб­ра­за)». Те­перь он на­чал по­дроб­но пи­сать о сво­ей жиз­ни и Але. Иро­ни­зи­ро­вал над пи­са­тель­ской «во­ро­ньей сло­бод­кой», над быв­ши­ми дру­зья­ми сест­ры по жур­на­лу. Но это был горь­кий смех оди­но­ко­го маль­чи­ка. Ари­ад­на пы­та­лась за­ме­нить ему мать, она бес­по­ко­и­лась не толь­ко о том, сыт ли Мур, обут ли, она бо­я­лась за его ду­шев­ное со­сто­я­ние, бес­по­ко­и­лась, что он ре­зок с людь­ми, ко­то­рые ста­ра­ют­ся ему по­мочь. Мур на все на­став­ле­ния от­ве­чал сдер­жан­но: «Ты пи­шешь о мо­ём «са­мо­лю­бо­ва­нии», о том, что я «став­лю се­бя вы­ше всех». Я не спо­рю... Эле­мен­ты это­го, ко­неч­но, есть. Но ес­ли я, на­при­мер, не имею дру­зей, то тут де­ло не во «мне са­мом» (что это «я сам»?), а в объ­ек­тив­ных при­чи­нах – об­ра­зо­ва­нии, вос­пи­та­нии, вку­сах и т. п. Ана­ло­гию же с Ка­ем нель­зя считать вполне удач­ной: ведь Каю в глаз по­пал оско­лок вол­шеб­но­го стек­ла, и он все ви­дел в ис­ка­жён­ном от­ра­же­нии. Мне же в глаз ни­че­го не по­па­да­ло...»

«Злой маль­чик»

Он ещё не стал взрос­лым, он толь­ко фор­ми­ро­вал­ся как че­ло­век, но в пи­са­тель­ской ко­ло­нии его уже осу­ди­ли за ги­бель ма­те­ри, от него ша­ра­ха­лись, как от за­чум­лён­но­го. И он стал иг­рать роль зло­го под­рост­ка, раз так его ви­де­ли окру­жа­ю­щие. Его счи­та­ли бес­чув­ствен­ным, вы- со­ко­мер­ным. Эду­ард Ба­ба­ев вспо­ми­нал, как од­на да­ма бро­си­лась к Му­ру с во­про­са­ми о ма­те­ри, а он хо­лод­но обо­рвал её: «Раз­ве вы не зна­е­те, что Ма­ри­на Ива­нов­на по­ве­си­лась?» Жен­щи­на бы­ла по­тря­се­на. Так бы­ло со мно­ги­ми, кто пы­тал­ся его по­жа­леть; он за­щи­щал­ся, по-сво­е­му. А сест­ре пи­сал прон­зи­тель­ные сло­ва о тос­ке по люб­ви. «Я очень рад, что ты жи­вешь непло­хо; для ме­ня это страш­но важ­но – знать, что ты в це­ло­сти и со­хран­но­сти, где-то ра­бо­та­ешь, жи­вешь бо­лее или ме­нее нор­маль­но. Мне то­гда ка­жет­ся, что ещё мож­но воз­вра­тить ка­кую-то се­мью, вос­со­здать её ко­гда-то... По-преж­не­му гла­вен­ству­ю­щее моё чув­ство – ску­ка и тос­ка по люб­ви. И я ни­ко­го не мо­гу лю­бить, и мне страш­но недо­ста­ет ма­мы и па­пы и те­бя...» До вес­ны 1942 го­да, ко­гда Мур по­лу­чил жи­льё в до­ме пи­са­те­лей на Кар­ла Марк­са, он сни­мал угол у ста­ру­хи. То­гда с ним чуть не при­клю­чи­лась бе­да. Пи­та­ние бы­ло слиш­ком скуд­ным, ему не хва­та­ло то­го ми­ни­му­ма, ко­то­рый он по­лу­чал по без­ли­тер­ной кар­точ­ке. И он не вы­дер­жал, про­дал ве­щи хо­зяй­ки, то есть фак­ти­че­ски украл, и на эти день­ги неко­то­рое вре­мя пи­тал­ся. Хо­зяй­ка за­яви­ла в ми­ли­цию. Вы­тас­ки­ва­ли его мос­ков­ские тёт­ки, ко­то­рые про­да­ва­ли свои и ма­те­рин­ские ве­щи, кни­ги. Этот слу­чай об­суж­да­ла вся пи­са­тель­ская ко­ло­ния. Ах­ма­то­ва пы­та­лась взять маль­чи­ка под за­щи­ту. Она неко­то­рое вре­мя под­карм­ли­ва­ла его, да­ва­ла де­нег, ко­гда они у неё бы­ли. Но к се­ре­дине 1942 го­да Мур рассо­рил­ся и с Ан­ной Ан­дре­ев­ной. Он зло пи­сал о ней Але: «Несколь­ко слов об Ах­ма­то­вой. Она жи­вёт при­пе­ва­ю­чи, её все хо­лят, она окру­же­на по­чи­та­те­ля­ми и по­чи­та­тель­ни­ца­ми, офи­ци­аль­но опе­ка­ет­ся и поль­зу­ет­ся вся­ки­ми льго­та­ми». Это бы­ло внеш­нее впе­чат­ле­ние, рас­про­стра­нён­ное сре­ди её недоб­ро­же­ла­те­лей. Но Мур под­хва­ты­ва­ет его. «Под­час мне за­вид­но – за ма­му, – про­дол­жа­ет он. – Она бы то­же мог­ла быть в та­ком «орео­ле лю­дей», жить в пу­хо­ви­ках и бол­тать о пу­стя­ках. Я го­во­рю: мог­ла бы. Но она это­го не сде­ла­ла, ибо ни­ко­гда не бы­ла «бо­ги­ней», сфинк­сом, ка­ким яв­ля­ет­ся Ах­ма­то­ва». Ан­на Ан­дре­ев­на оби­де­лась на него за что-то и пе­ре­ста­ла ви­деть, что пе­ред ней про­сто за­пу­ган­ный страш­ной че­ло­ве­че­ской мя­со­руб­кой маль­чик, ко­то­рый нуж­дал­ся в люб­ви и от­го­ра­жи­вал­ся от ми­ра кри­вой усмеш­кой. «Ин­тел­ли­ген­ция со­вет­ская уди­ви­тель­на сво­ей неустой­чи­во­стью, – пи­сал Мур в днев­ни­ке, – спо­соб­но­стью к панике, жи­вот­но­му стра­ху пе­ред дей­стви­тель­но­стью. Огром­ное боль­шин­ство ве­ша­ет но­сы при ухуд­ше­нии во­ен­но­го по­ло­же­ния. Все они вскорм­ле­ны со­вет­ской вла­стью, все они по­лу­ча­ют от неё день­ги – без неё они по­чти на­вер­ня­ка ни­ко­гда бы не жи­ли так, как жи­вут сей­час. И вот они бо­ят­ся, как бы ра­не­ния, ей на­не­сён­ные, не кос­ну­лись бы их. Лю­бо­пыт­но от­но­ше­ние ин­тел­ли­ген­ции к ан­гло­сак­сон­ским со­юз­ни­кам. С од­ной сто­ро­ны, все го­во­рят о пре­да­тель­стве Ан­глии, на­жи­ве Аме­ри­ки, «ис­кон­ной враж­де» этих стран по от­но­ше­нию к СССР... С дру­гой сто­ро­ны, на­ли­че­ству­ет сим­па­тия к этим стра­нам, ибо кто по­сле вой­ны бу­дет «нас» снаб­жать про­до­воль­стви­ем, вос­ста­нав­ли­вать про­мыш­лен­ность? Ни­ко­му из них не хо­чет­ся но­вых пя­ти­ле­ток». Он очень хо­ро­шо умел ана­ли­зи­ро­вать, под­ме­чать в лю­дях сла­бые чер­ты. Был по­ра­зи­тель­но, не по го­дам умён. Но пло­хо ещё чи­тал в че­ло­ве­че­ских серд­цах, не по­ни­мал, как слож­на жизнь и нас­коль­ко со­вет­ская ин­тел­ли­ген­ция от­ли­ча­ет­ся от за­пад­ных ин­тел­лек­ту­а­лов, сре­ди ко­то­рых он вы­рос. В Таш­кен­те Мур окон­чил шко­лу, и ему уда­лось вы­рвать­ся в Моск­ву. Он по­сту­пил в Литературный ин­сти­тут, но про­учил­ся все­го несколь­ко ме­ся­цев. 28 фев­ра­ля 1944 го­да его за­бра­ли на фронт. А 7 июля он был убит. «Мы бес­спор­но встре­тим­ся – для ме­ня это яс­но так же, как и для те­бя», – пи­сал он сест­ре из Таш­кен­та. Мно­гих под­рос­ших в Таш­кен­те де­тей спа­са­ли, от­прав­ляя в во­ен­ные учи­ли­ща. Ко­му-то из них это со­хра­ни­ло жизнь. За Му­ра хло­по­тать бы­ло неко­му. У него бы­ло по­до­зри­тель­ное про­ис­хож­де­ние, близ­кие – из эми­гран­тов, те­перь ре­прес­си­ро­ван­ные. По­это­му он по­пал в стро­и­тель­ные ро­ты, от­ку­да все меч­та­ли вы­рвать­ся на фронт. «...99 про­цен­тов ро­ты – на­прав­лен­ные из тю­рем и ла­ге­рей уго­лов­ни­ки, – пи­сал он тёт­ке в од­ном из по­след­них пи­сем, – ко­то­рым ар­мия, фронт за­ме­ни­ли при­го­вор». Спу­стя го­ды Ари­ад­на, вер­нув­шись из ла­ге­ря на несколь­ко ме­ся­цев (о ней вспом­нят и тут же до­ба­вят срок), най­дёт за­пис­ку, с ко­то­рой Мур по­сле смер­ти ма­те­ри при­е­хал в Чи­сто­поль к Асе­е­вым. Что бы­ло в за­пис­ке? «До­ро­гой Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич! До­ро­гие сест­ры Си­ня­ко­вы! Умо­ляю Вас взять Му­ра к се­бе в Чи­сто­поль, про­сто взять его в сы­но­вья – и чтоб он учил­ся. Я для него ни­че­го боль­ше не мо­гу и толь­ко его губ­лю. У ме­ня в сум­ке 150 руб­лей, и ес­ли по­ста­рать­ся рас­про­дать все мои ве­щи. В сун­дуч­ке несколь­ко ру­ко­пис­ных кни­жек сти­хов и пач­ка с от­тис­ка­ми про­зы. Пору­чаю их Вам, бе­ре­ги­те мо­е­го до­ро­го­го Му­ра, он очень хруп­ко­го здо­ро­вья. Лю­би­те как сы­на – за­слу­жи­ва­ет. А ме­ня про­сти­те – не вы­нес­ла. МЦ. Не остав­ляй­те его ни­ко­гда. Бы­ла бы без ума счаст­ли­ва, ес­ли бы он жил у вас. Уе­де­те – уве­зи­те с со­бой. Не бро­сай­те». Мень­ше неде­ли он про­жил у Асе­е­вых в Чи­сто­по­ле. Но по­че­му же имен­но Асе­е­ву Ма­ри­на Цве­та­е­ва за­ве­ща­ла сво­е­го сы­на? В Чи­сто­по­ле в тот мо­мент не бы­ло ещё Бо­ри­са Пастер­на­ка, бо­лее близ­ко­го ей че­ло­ве­ка. Асе­ев же – по­эт, с юно­сти друг Пастер­на­ка, Ма­я­ков­ско­го. Ма­ри­на Ива­нов­на очень це­ни­ла при­над­леж­ность к по­э­ти­че­ско­му брат­ству. Ей ка­за­лось, что, несмот­ря на все раз­ли­чия, по­эты – лю­ди род­ствен­ные. Кро­ме то­го, Асе­ев все­гда вос­тор­гал­ся сти­ха­ми Цве­та­е­вой... Но взять на вос­пи­та­ние её сы­на? Та­кой слож­ный под­ро­сток... Ма­рия Бел­ки­на (ав­тор кни­ги о се­мье Цве­та­е­вых «Скре­ще­ние су­деб») рас­ска­зы­ва­ла, что ко­гда Аля бы­ла в Москве и раз­би­ра­ла бу­ма­ги ма­мы и брата, раз­дал­ся те­ле­фон­ный зво­нок – это был Асе­ев. Ари­ад­на бро­си­ла труб­ку. Он пе­ре­зво­нил, чув­ствуя что-то нелад­ное. Она ска­за­ла ему про за­пис­ку, про то, что счи­та­ет его ви­нов­ным в смер­ти Му­ра. Он оправ­ды­вал­ся, но Ари­ад­на все­гда бы­ла бес­ком­про­мисс­на в сво­их при­го­во­рах... Её нель­зя не по­нять, слиш­ком страш­ный ей вы­пал путь. Ни­кто из род­ных уже ни­че­го не мог ей объ­яс­нить, рас­ска­зать, как бы­ло без неё. Она мог­ла толь­ко по пись­мам, бу­ма­гам, по уст­ным рас­ска­зам вос­ста­но­вить кар­ти­ну тех дней. Да и мог­ла ли? За ла­гер­ным сро­ком по­сле­до­ва­ла вы­сыл­ка в Ту­ру­хан­ский край, а ко­гда она в 1956 го­ду вер­ну­лась от­ту­да, мно­гих, кто был ря­дом с ма­те­рью и бра­том, уже не бы­ло в жи­вых. Ари­ад­на умер­ла в 1975 го­ду и бы­ла по­хо­ро­не­на в лю­би­мой Цве­та­е­вы­ми Та­ру­се. В се­ле Друй­ка, где по­гиб Мур Эфрон, есть мо­ги­ла, в ко­то­рой пред­по­ло­жи­тель­но он по­хо­ро­нен, но точ­но ли это, утвер­ждать невоз­мож­но. Мож­но ска­зать толь­ко, что Али­на мо­ги­ла – на всю се­мью. И по­след­нее. Вот что Мур пи­сал о сво­ей ма­те­ри, ко­гда уже про­шло неко­то­рое вре­мя по­сле её смер­ти и ко­гда он сам пе­ре­нёс мно­го стра­да­ний. «Я вс­по­ми­наю Ма­ри­ну Ива­нов­ну в дни эва­ку­а­ции из Моск­вы, её пред­смерт­ные дни в Та­та­рии. Она со­всем по­те­ря­ла го­ло­ву, со­всем по­те­ря­ла во­лю; она бы­ла од­но стра­да­ние. Я то­гда со­всем не по­ни­мал её и злил­ся за та­кое вне­зап­ное пре­вра­ще­ние... Но как я её по­ни­маю те­перь!» Ко­гда Мур ро­дил­ся, ма­лень­кая Аля го­во­ри­ла: «...он счаст­ли­вый, так как ро­дил­ся в вос­кре­се­нье и всю жизнь бу­дет по­ни­мать язык зве­рей и птиц и на­хо­дить кла­ды».

Мур и Аля. ко­нец 1920-х гг.(ввер­ху). Ма­ри­на Цве­та­е­ва с Му­ром. 1935 г.

Сер­гей Яко­вле­вич Эфрон с до­че­рью Алей. Кис­ло­водск, де­кабрь 1937

Геор­гий (Мур) Эфрон. Чи­сто­поль, сен­тябрь 1941

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.