КАК РАСКОЛОЛИСЬ РАСКОЛЬНИКИ

Вме­сто по­ис­ка пу­тей раз­ви­тия на­ции рус­ская об­ще­ствен­ная мысль по­шла по из­ви­ли­стой до­рож­ке об­суж­де­ния ис­тин­но­сти ве­ры

Sovershenno Sekretno - Ukraina - - ИСТОРИЯ - Ни­ки­та кри­чев­ский

рас­кол рус­ской пра­во­слав­ной церк­ви за сот­ни лет внёс су­ще­ствен­ные из­ме­не­ния в рус­ский на­ци­о­наль­ный ха­рак­тер.

СРас­ко­лом и Ве­ли­ким пе­ре­се­ле­ни­ем сре­ди ста­ро­об­ряд­цев ост­ро встал во­прос о по­ряд­ке от­прав­ле­ния ре­ли­ги­оз­ных об­ря­дов. В той экс­тре­маль­ной си­ту­а­ции мне­ния лю­дей, не при­няв­ших цер­ков­ную ре­фор­ма­цию, раз­де­ли­лись: од­ни на­ме­ре­ва­лись про­дол­жать ис­пол­не­ние куль­та по ста­рым пра­ви­лам – с церк­вя­ми, свя­щен­ни­ка­ми, ми­ро­по­ма­за­ни­ем и про­чи­ми ат­ри­бу­та­ми, дру­гие, осо­зна­вая, что преж­не­го по­ряд­ка, ско­рее все­го, боль­ше не бу­дет, от­ка­за­лись от свя­щен­ни­ков во­все. Так воз­ник­ли по­пов­щи­на и бес­по­пов­щи­на.

Мы уже го­во­ри­ли о бун­тах, так или ина­че свя­зан­ных с Рас­ко­лом. Но то­гда раз­го­вор шёл о со­бы­ти­ях XVII ве­ка. В 1771 го­ду в Москве слу­чил­ся ещё один бунт, на этот раз – Чум­ной, так­же непо­сред­ствен­но­го от­но­ше­ния к Рас­ко­лу не имев­ший, но тем не ме­нее ока­зав­ший огром­ное вли­я­ние на ста­ро­об­ряд­че­ское дви­же­ние в даль­ней­шем.

ВЛАСТЬ ЧУ­МЫ

Пе­ре­не­сём­ся в Моск­ву 1771 го­да, где в тот год сви­реп­ство­ва­ла эпи­де­мия чу­мы (мо­ро­вой яз­вы). В 1768–1774 го­дах шла вой­на с Тур­ци­ей, со­про­вож­дав­ша­я­ся, кро­ме гром­ких по­бед, вспыш­ка­ми чу­мы в обе­их ар­ми­ях. Несмот­ря на все предо­сто­рож­но­сти, за­ра­за про­кра­лась вглубь Рос­сии: в ав­гу­сте 1770 го­да чу­ма бы­ла уже в Брян­ске, а в но­яб­ре в Моск­ву был до­став­лен пер­вый боль­ной «чёр­ной смер­тью» рус­ский офи­цер, вско­ре скон­чав­ший­ся. Че­рез счи­та­ные дни умер его ле­карь, а все­го то­гда в гос­пи­та­ле ушли в мир иной око­ло 30 че­ло­век с иден­тич­ны­ми яз­вен­ны­ми симп­то­ма­ми.

То был пер­вый очаг мо­ро­вой яз­вы в Москве. Вто­рым стал мос­ков­ский Боль­шой су­кон­ный двор, ку­да бы­ла по­став­ле­на за­ра­жён­ная шерсть из со­юз­ни­че­ской тур­кам Ре­чи Пос­по­ли­той: уже в на­ча­ле мар­та 1771 го­да на фаб­ри­ке умер­ло по­ряд­ка 100 ра­бот­ни­ков.

В Петербурге при­ход чу­мы вос­при­ня­ли крайне се­рьёз­но. Уже пер­вый в 1771 го­ду указ Ека­те­ри­ны II «О предо­сто­рож­но­стях про­тив за­ра­зи­тель­ной бо­лез­ни, ока­зав­шей­ся в Поль­ских Про­вин­ци­ях, при­ле­жа­щих к Ту­рец­ким гра­ни­цам», из­дан­ный в про­дол­же­ние ма­ни­фе­ста от 31 де­каб­ря 1770 го­да «О предо­сто­рож­но­стях от за­ра­зи­тель­ной бо­лез­ни, по­явив­шей­ся в Поль­ских Про­вин­ци­ях», весь­ма по­дроб­но рас­пи­сы­вал ме­ры про­тив про­ник­но­ве­ния чу­мы в Рос­сию. Все­го же в 1771 го­ду эпи- де­мии бы­ло по­свя­ще­но бо­лее 26% всех им­пе­ра­тор­ских ука­зов, при­том что чу­ма так и не про­ник­ла в Пе­тер­бург.

25 мар­та 1771 го­да им­пе­ра­три­ца из­да­ла имен­ной указ мос­ков­ско­му ге­не­рал-гу­бер­на­то­ру гра­фу Пет­ру Сал­ты­ко­ву, где опре­де­ли­ла дей­ствия вла­стей про­тив охва­ты­вав­шей Моск­ву гу­ма­ни­тар­ной ка­та­стро­фы. Пер­вым пунк­том пред­пи­сы­ва­лось «от­ве­сти в на­ро­чи­том от Моск­вы рас­сто­я­нии несколь­ко церк­вей и при них хо­ро­нить всех умер­ших, кто бы та­ков ни был, а внут­ри го­ро­да не хо­ро­нить ни­ко­го впредь до ука­за», а пя­тым – «упо­тре­бить всё ста­ра­ние, чтоб [боль­ным] в съест­ных при­па­сах и во всём нуж­ном ни ма­лей­ше­го недо­стат­ка не бы­ло». В ав­гу­сте, ко­гда вол­на смер­тей на­кры­ва­ла Моск­ву всё боль­ше, им­пе­ра­три­ца при­ка­за­ла при­влечь к ры­тью ям и за­хо­ро­не­ни­ям да­же пре­ступ­ни­ков, за­крыть при­сут­ствен­ные ме­ста, при­оста­но­вить су­до­про­из­вод­ство, от­прав­лять на ка­тор­гу ули­чён­ных в вы­бра­сы­ва­нии из до­мов мёрт­вых тел, а для охра­ны по­ряд­ка со­здать специальный по­ли­цей­ский ба­та­льон с жа­ло­ва­ньем от од­но­го до по­лу­то­ра руб­лей в ме­сяц с обес­пе­че­ни­ем сол­дат­ским про­ви­ан­том.

Од­на­ко, несмот­ря на все ста­ра­ния, эпи­де­мия и па­ни­ка быст­ро рас­про­стра­ня­лись. К се­ре­дине сен­тяб­ря по­ло­же­ние обост­ри­лось на­столь­ко, что из Моск­вы ре­ти­ро­ва­лись да­же гра­до­на­чаль­ни­ки, в част­но­сти «са­мо­уда­лил­ся» мос­ков­ский граж­дан­ский гу­бер­на­тор Иван Юш­ков (в обыч­ное вре­мя Юш­ков за­ни­мал­ся в ос­нов­ном воз­ве­де­ни­ем соб­ствен­ных зда­ний-двор­цов и, ко­неч­но, кол­лек­ци­о­ни­ро­ва­ни­ем пред­ме­тов рос­ко­ши: по­сле его смер­ти од­ной се­реб­ря­ной по­су­ды бы­ло опи­са­но на 40 пу­дов). Но боль­ше все­го жи­те­лей по­тряс­ло то, что из Моск­вы, невзи­рая в первую оче­редь на мар­тов­ский имен­ной указ, сбе­жал в своё под­мос­ков­ное име­ние Мар­фи­но мос­ков­ский ге­не­рал-гу­бер­на­тор, ге­рой Се­ми­лет­ней вой­ны граф Пётр Сал­ты­ков. Моск­ви­чи оста­лись один на один с чум­ным чу­ди­щем, по­едав­шим жи­те­лей на гла­зах. (За своё де­зер­тир­ство Сал­ты­ков ни­ка­кой от­вет­ствен­но­сти не по­нёс: был все­го лишь уво­лен и про­во­дил по­след­ние дни в неге и рос­ко­ши.)

В сен­тябрь­ские дни 1771 го­да обе­зу­мев­шие моск­ви­чи, бро­шен­ные вла­стью, за­пер­тые в го­ро­де ка­ран­ти­на­ми, пле­нён­ные во­рьём и ма­ро­дё­ра­ми, на­де­я­лись толь­ко на Все­выш­не­го, со­би­ра­ясь на Вар­вар­ке у чу­до­твор­ной ико­ны Бо­го­люб­ской Бо­го­ма­те­ри. Мос­ков­ский ар­хи­епи­скоп Ам­вро­сий, по­ни­мая, что скоп­ле­ние на­ро­да ещё бо­лее спо­соб­ству­ет рас­про­стра­не­нию за­ра­зы, по­тре­бо­вал за­пре­тить мо­леб­ны, а са­му ико­ну спря­тать. У на­ро­да от­ня­ли по­след­нюю на­деж­ду.

15 сен­тяб­ря 1771 го­да в неуправ­ля­е­мой Москве раз­ра­зил­ся Чум­ной бунт, при­чём по­вод, как и при Со­ля­ном, Мед­ном бун­тах и при Хо­ван­щине, вновь ока­зал­ся фаль­ши­вым: у лю­дей от­ня­ли ико­ну, си­му­лякр, то­гда как весь гнев сле­до­ва­ло об­ра­тить на пре­да­те­лей во вла­сти. Очу­мев­шая тол­па во­рва­лась в Кремль и по при­выч­ке раз­гро­ми­ла Чу­дов мо­на­стырь. На сле­ду­ю­щий день та же участь по­стиг­ла Дон­ской мо­на­стырь, где был об­на­ру­жен и звер­ски убит от­дав­ший «ан­ти­на­род­ный при­каз» Ам­вро­сий, за­тем бы­ли раз­граб­ле­ны до­ма зна­ти и ка­ран­тин­ные за­ста­вы. Толь­ко че­рез три дня тол­пу ути­хо­ми­рил при­слан­ный ещё вес­ной из Пе­тер­бур­га ге­не­рал-по­ру­чик Пётр Ероп­кин со сво­и­ми гре­на­дё­ра­ми: они про­сто и бес­хит­рост­но рас­стре­ля­ли лю­дей из пу­шек, в пе­ре­ул­ках до­би­вая бун­тов­щи­ков шаш­ка­ми. А ещё

че­рез неде­лю, ко­гда в Москве на­сту­пи­ли ран­ние хо­ло­да и эпи­де­мия за­мет­но ослаб­ла, в го­род при­был «на­во­дить по­ря­док» ека­те­ри­нин­ский фа­во­рит граф Гри­го­рий Ор­лов. Ему и до­ста­лись лав­ры по­бе­ди­те­ля: как на­пи­сал по­эт Ва­си­лий Май­ков, «Ор­ло­вым от бе­ды из­бав­ле­на Москва».

От чу­мы 1771 го­да по­гиб­ло, по раз­ным оцен­кам, от 57 до 100 ты­сяч моск­ви­чей. Ес­ли учесть, что чис­лен­ность на­се­ле­ния Моск­вы в тот пе­ри­од со­став­ля­ла 150–160 ты­сяч че­ло­век, го­род за один год по­те­рял по­ряд­ка по­ло­ви­ны жи­те­лей.

ПОПОВСКАЯ РОГОЖКА

Од­ним из важ­ных со­бы­тий вре­мён мо­ро­вой яз­вы 1771 го­да ста­ло учре­жде­ние с со­гла­сия гра­фа Ор­ло­ва несколь­ких клад­бищ – Пре­об­ра­жен­ско­го, Ро­гож­ско­го, а так­же Ва­гань­ков­ско­го, Вве­ден­ско­го (Немец­ко­го или Ино­вер­че­ско­го) и Ка­лит­ни­ков­ско­го – с по­ла­га­ю­щи­ми­ся ча­сов­ня­ми для от­пе­ва­ния умер­ших. Пер­вые два клад­би­ща ос­но­ва­ли ста­ро­об­ряд­цы: Пре­об­ра­жен­ское – мос­ков­ские бес­по­пов­цы, а Ро­гож­ское – по­пов­цы. Ме­сто для ор­га­ни­за­ции Ро­гож­ско­го клад­би­ща бы­ло неслу­чай­ным: при Алек­сее Ми­хай­ло­ви­че тут рас­по­ла­га­лись «убо­гие до­ма», здесь же пре­да­ва­ли зем­ле за­му­чен­ных ста­ро­об­ряд­цев.

Очень ско­ро Ро­гож­ское клад­би­ще, или Рогожка, ста­ло цен­тром все­го бег­ло­по­пов­ско­го ста­ро­об­ряд­че­ства, хо­тя исто­рия бег­ло­по­пов­ско­го дви­же­ния на­ча­лась го­раз­до рань­ше – с бег­ством в 1667 го­ду на край Лит­вы и Бе­ла­ру­си несколь­ких мос­ков­ских ку­пе­че­ских се­мей. Из­на­чаль­но на Ро­гож­ке дей­ство­ва­ла лишь де­ре­вян­ная По­кров­ская ча­сов­ня, од­на­ко вско­ре, с раз­ре­ше­ния мос­ков­ских вла­стей и, как счи­та­лось, не без кор­руп­ци­он­ных под­но­ше­ний, бы­ли воз­ве­де­ны несколь­ко но­вых мо­лит­вен­ных зда­ний, но уже не де­ре­вян­ных, а ка­мен­ных.

Так, По­кров­ский со­бор на Ро­гож­ской сло­бо­де, на­хо­див­шей­ся в трёх вер­стах от Ро­гож­ской за­ста­вы, то­гда – гра­ни­цы Моск­вы, был по­стро­ен в 1790–1792 го­дах. Дол­гое вре­мя, вплоть до недав­не­го вос­ста­нов­ле­ния хра­ма Хри­ста Спа­си­те­ля, По­кров­ский со­бор, вме­ща­ю­щий еди­но­вре­мен­но до 7 ты­сяч ве­ру­ю­щих, счи­тал­ся са­мым боль­шим хра­мом Моск­вы. Бо­га­тей­ший про­ект хра­ма раз­ра­ба­ты­вал­ся са­мим Мат­ве­ем Ка­за­ко­вым, ар­хи­тек­то­ром зда­ний Се­на­та в Мос­ков­ском Крем­ле, Мос­ков­ско­го уни­вер­си­те­та на Мо­хо­вой, мос­ков­ско­го Пре­чи­стен­ско­го двор­ца.

Чис­лен­ность при­хо­жан, как и сум­мы по­жерт­во­ва­ний, по­сто­ян­но уве­ли­чи­ва­лись, и к на­ча­лу 1790-х го­дов, по дан­ным ис­то­ри­ка Пет­ра Смир­но­ва, «ка­пи­тал клад­би­ща ис­чис­лял­ся мил­ли­о­на­ми руб­лей. В огра­де клад­би­ща бы­ло на­стро­е­но мно­го жи­лых до­мов, ка­мен­ных и де­ре­вян­ных, – па­ла­ты для при­з­ре­ва­е­мых, си­рот­ский дом для ро­гож­ских под­ки­ды­шей с учи­ли­щем для них, дом для ума­ли­шён­ных, при­ют для при­ез­жа­ю­щих, зда­ние для клад­би­щен­ских кон­то­ры, кан­це­ля­рии, биб­лио­те­ки, за­ме­ча­тель­ной по ред­ко­сти на­хо­див­ших­ся в ней книг <...> де­сят­ки част­ных до­мов».

В 1825 го­ду ко­ли­че­ство при­хо­жан при­хо­да Ро­гож­ско­го клад­би­ща оце­ни­ва­лось в 68 ты­сяч че­ло­век, что с учё­том при­хо­да Пре­об­ра­жен­ско­го клад­би­ща (бо­лее 10 ты­сяч че­ло­век на тот пе­ри­од) поз­во­ля­ет оце­нить до­лю мос­ков­ских ста­ро­об­ряд­цев ми­ни­мум в од­ну треть от об­ще­го ко­ли­че­ства жи­те­лей го­ро­да. К сло­ву, со­вре­мен­ные по­пов­цы счи­та­ют, что к на­ча­лу ХХ ве­ка чис­лен­ность про­жи­ва­ю­щих в окрест­но­стях Ро­гож­ско­го ста­ро­об­ряд­цев до­сти­га­ла 30 ты­сяч че­ло­век (огром­ное по тем вре­ме­нам по­се­ле­ние, при­чём в непо­сред­ствен­ной бли­зо­сти от Моск­вы), а до­ля ста­ро­об­ряд­цев сре­ди пра­во­слав­но­го на­се­ле­ния Рос­сии со­став­ля­ла до 35%, или бо­лее 20 мил­ли­о­нов че­ло­век.

БЕСПОПОВСКАЯ ПРЕОБРАЖЕНКА

В страш­ные дни эпи­де­мии чу­мы 1771 го­да под Моск­вой бы­ло ос­но­ва­но не толь­ко Ро­гож­ское, но и Пре­об­ра­жен­ское клад­би­ще. То­гда в Москве на­шёл­ся бес­по­по­вец Илья Ко­вы­лин (1731–1809), быв­ший кре­пост­ной кре­стья­нин кня­зя Алек­сея Го­ли­цы­на, вско­ре по­сле 1771 го­да от­ку­пив­ший­ся от сво­е­го вла­дель­ца и впо­след­ствии став­ший од­ним из бо­га­тей­ших мос­ков­ских куп­цов. Ко­вы­лин, то­гда ещё фор­маль­но кре­пост­ной, вы­звал­ся за соб­ствен­ные день­ги со­ору­дить и со­дер­жать за Ка­мер-кол­леж­ским ва­лом (в то вре­мя гра­ни­цей Моск­вы) ка­ран­тин, боль­ни­цу и бо­га­дель­ню, а так­же обу­стро­ить клад­би­ще не­да­ле­ко от Пре­об­ра­жен­ской за­ста­вы на зем­лях под­мос­ков­но­го се­ла Чер­ки­зо­ва.

Нын­че уже не вы­яс­нить, что дви­га­ло Ко­вы­ли­ным: мо­жет, бла­го­род­ство и же­ла­ние по­мочь моск­ви­чам, а мо­жет, на­деж­да на со­зда­ние соб­ствен­ной фе­до­се­ев­ской оби­те­ли, но, ско­рее все­го, и то, и дру­гое. По­вто­рюсь, Москва то­гда пред­став­ля­ла со­бой апо­ка­лип­сис, как ска­за­ли бы се­год­ня: лю­бой, аб­со­лют­но лю­бой жи­тель го­ро­да мог под­хва­тить за­ра­зу и че­рез ко­рот­кое вре­мя, по­кры­тый яз­ва­ми и стру­пья­ми, ока­зать­ся вы­бро­шен­ным на ули­цу, а по­сле за­ры­тым в об­щей мо­ги­ле. Со­зван­ные со всей Моск­вы бес­по­пов­цы, ве­до­мые и фи­нан­си­ру­е­мые Ко­вы­ли­ным, обес­пе­чи­ва­ли боль­ным снос­ный уход и пи­щу, осу­ществ­ля­ли пе­ре­воз­ку и скла­ди­ро­ва­ние част­но­го и вы­мо­роч­но­го иму­ще­ства, а умер­ших хо­ро­ни­ли тут же, на вновь со­здан­ном клад­би­ще. Не­уди­ви­тель­но, что на­род устре­мил­ся в Чер­ки­зо­во и охот­но пе­ре­кре­щи­вал­ся, вни­мая уве­ще­ва­ни­ям Ко­вы­ли­на о том, что чу­ма по­сла­на на Русь за «ни­ко­ни­ан­скую из­ме­ну» (здесь Ко­вы­лин не был пер­во­про­ход­цем: то же са­мое го­во­ри­ли за 117 лет до него, во вре­мя мо­ро­во­го по­вет­рия 1654 го­да).

Впо­след­ствии мно­гие адеп­ты пра­ви­тель­ствен­ной церк­ви пы­та­лись очер­нить Ко­вы­ли­на, пи­са­ли, что в те дни «сто ло­ша­дей Ко­вы­ли­на упо­треб­ле­ны бы­ли на пе­ре­воз­ку вы­мо­роч­но­го иму­ще­ства. Ико­ны, бар­хат, пар­чи, на­лич­ные день­ги – всё сво­зи­лось в кла­до­вые Ко­вы­ли­на», то есть, по су­ти, Ко­вы­ли­на и бес­по­пов­цев вы­став­ля­ли ма­ро­дё­ра­ми. Од­на­ко ав­то­ры за­бы­ва­ли, что в Москве дей­ство­вал ека­те­ри­нин­ский указ от 12 ок­тяб­ря 1771 го­да «Об учи­не­нии смерт­ной каз­ни тем, кои дерз­нут вхо­дить в вы­мер­шие до­мы и гра­бить там остав­ши­е­ся по­жит­ки», по ко­то­ро­му ма­ро­дё­рам по­ла­га­лась смерт­ная казнь на ме­сте пре­ступ­ле­ния. Воз­мож­но, мно­гие и хо­те­ли бы по­жи­вить­ся бес­хоз­ным иму­ще­ством, но их оста­нав­ли­ва­ла, во-пер­вых, опас­ность за­ра­зить­ся, во-вто­рых, пе­ре­нос ви­ру­са на соб­ствен­ное иму­ще­ство, в-тре­тьих, неми­ну­е­мая ка­ра ес­ли не на ме­сте пре­ступ­ле­ния, то при пе­ре­воз­ке (ре­а­ли­за­ции) на­граб­лен­но­го.

По­сле окон­ча­ния эпи­де­мии Ко­вы­лин быст­ро от­стро­ил бо­га­дель­ню, мно­гие зда­ния бы­ли воз­ве­де­ны в под­ра­жа­ние Вы­го­рец­кой пу­сты­ни, од­на­ко скром­ное убран­ство Пре­об­ра­жен­ской оби­те­ли не идёт ни в ка­кое срав­не­ние с пыш­но­стью ар­хи­тек­тур­но­го ан­сам­бля Ро­гож­ской сло­бо­ды. Умер Ко­вы­лин в 1809 го­ду в по­чё­те и ува­же­нии, по­жерт­во­вав Пре­об­ра­жен­ской об­щине в об­щей слож­но­сти 300 ты­сяч руб­лей (на­пом­ню, что воль­но­на­ём­ным по­ли­цей­ско­го ба­та­льо­на во вре­мя эпи­де­мии чу­мы пла­ти­ли от од­но­го до по­лу­то­ра руб­лей в ме­сяц). По­хо­ро­ни­ли Ко­вы­ли­на на том же Пре­об­ра­жен­ском клад­би­ще, ря­дом с пер­вой воз­ве­дён­ной им ча­сов­ней. И по сию по­ру мо­ги­ла со­дер­жит­ся в пол­ном по­ряд­ке и ре­гу­ляр­но ре­ста­ври­ру­ет­ся.

ОФЕНИ

С Вы­гом (Вы­гов­ским об­ще­жи­тель­ством, впро­чем, не толь­ко с ним, но и с дру­ги­ми об­ще­жи­тель­ства­ми и тол­ка­ми) свя­зан лю­бо­пыт­ный эпи­зод из жиз­ни ста­ро­об­ряд­че­ства: по­иск, вы­ме­ни­ва­ние, при­об­ре­те­ние и да­же во­ров­ство ста­рин­ных книг, икон и дру­гих ар­те­фак­тов до­рас­коль­но­го пе­ри­о­да в поль­зу ста­ро­об­ряд­че­ских «за­каз­чи­ков». Од­ной из за­дач Вы­гов­ско­го об­ще­жи­тель­ства ста­ло вос­со­зда­ние ми­ро­воз­зрен­че­ской кан­вы Рас­ко­ла по­сред­ством со­би­ра­ния сви­де­тельств ис­тин­но­сти до­ни­ко­ни­ан­ской ве­ры.

Вы­пол­не­ни­ем по­ру­че­ний «кол­лек­ци­о­не­ров», за­да­ний, щед­ро фи­нан­си­ру­е­мых как за счёт соб­ствен­ных до­хо­дов оби­те­ли, так и по­сред­ством взно­сов и по­жерт­во­ва­ний, за­ни­ма­лись разъ­ез­жав­шие по всей Рос­сии под ви­дом куп­цов, про­мыш­лен­ни­ков, мис­си­о­не­ров спе­ци­аль­ные аген­ты. С вы­гов­ски­ми ком­ми­во­я­жё­ра­ми бы­ли тес­но свя­за­ны офени, чле­ны од­но­го из са­мых за­кры­тых нефор­маль­ных со­об­ществ. Вот как ин­тер­пре­ти­ро­вал офе­ней, по-со­вре­мен­но­му – участ­ни­ков со­ци­аль­но-хо­зяй­ствен­ных се­тей, Вла­ди­мир Даль: «Офе­ня – хо­деб­щик, кан­тюж­ник, раз­нос­чик с из­во­зом, ко­ро­бей­ник, ще­пе­тиль­ник, ме­лоч­ной тор­гаш, враз­нос­ку и враз­воз­ку по ма­лым го­ро­дам, сё­лам, де­рев­ням, с кни­га­ми, бу­ма­гой, шёл­ком, иг­ла­ми, с сы­ром и кол­ба­сой, с серь­га­ми и ко­леч­ка­ми. Для бе­се­ды меж­ду со­бою, при тор­гов­ле, офе­ня­ми ис­ко­ни при­ду­ман свой офен­ский язык».

По­яв­ле­ние офе­ней те­ря­ет­ся в рус­ском сред­не­ве­ко­вье: счи­та­ет­ся, что впер­вые они за­яви­ли о се­бе в кон­це XV ве­ка, ко­гда пе­ре­дви­гать­ся по Ру­си ста­ло бо­лее или ме­нее без­опас­но (по­ми­мо на­чи­тан­но­сти, ча­сто, од­на­ко, по­верх­ност­ной, по­каз­ной, и уме­ния тор­го­вать­ся, офени вла­де­ли на­сущ­ны­ми то­гда на­вы­ка­ми ру­ко­паш­но­го боя). На са­мом де­ле офе­ней в XV ве­ке, ско­рее все­го, про­сто иден­ти­фи­ци­ро­ва­ли, а стран­ни­ков, тор­гов­цев, на Ру­си все­гда бы­ло в из­быт­ке. К сло­ву, «офен­ская» общ­ность бы­ла весь­ма рас­про­стра­не­на и в Со­вет­ском Со­ю­зе (прав­да, без ка­кой-ли­бо идео­ло­ги­че­ской окрас­ки), ко­гда в ро­ли офе­ней вы­сту­па­ли ин­ва­ли­ды, огра­ни­чен­ные в пе­ре­дви­же­нии или ли­шён­ные воз­мож­но­сти го­во­рить и слы­шать. Есте­ствен­но, ни о ка­ком преж­нем офен­ском язы­ке не мог­ло быть и ре­чи, в по­след­нем слу­чае его за­ме­щал язык же­стов.

По сию по­ру не­из­вест­но не толь­ко про­ис­хож­де­ние офе­ней, но и эти­мо­ло­гия сло­ва. Неко­то­рые учё­ные бы­ли уве­ре­ны, что офен­ский язык при­ду­ма­ли и ак­тив­но ис­поль­зо­ва­ли не столь­ко офени, сколько раскольники. Вот при­мер офен­ской ре­чи: «Ма­су зе­тил еный хо­в­ряк, в хля­бом ко­ст­ре Бо­ту­се ма­сты­рит­ся клё­вая оклю­га, на ма­стыр­ку эбе­той би­ря­ют скень юс – по­ер­чим на ма­сов­ском ост­ря­ке и по­вер­ша­ем, да пу­лим ши­ва­ру». (Мне го­во­рил один гос­по­дин, что в сто­лич­ном го­ро­де Москве стро­ит­ся чу­дес­ная цер­ковь, на стро­и­тель­ство де­ла­ют­ся щед­рые по­жерт­во­ва­ния – так по­едем ту­да на мо­ей ло­ша­ди и посмот­рим, а по­сле ку­пим то­вар.)

Вла­сти все­рьёз опа­са­лись, что офен­ский язык при­ме­ня­ет­ся для то­го, что­бы скрыть ан­ти­го­су­дар­ствен­ные за­мыс­лы ста­ро­об­ряд­цев и дру­гих «вра­гов го­су­дар­ства», про­во­ди­лись да­же спе­ци­аль­ные рас­сле­до­ва­ния (со­ста­вить сло­варь офен­ско­го язы­ка по­ру­чи­ли Вла­ди­ми­ру Да­лю), но до­ка­за­тельств не на­шли.

Офени, как уже го­во­ри­лось, не толь­ко про­да­ва­ли, но и по­ку­па­ли, вы­ме­ни­ва­ли, а ино­гда кра­ли ста­рин­ные ма­ну­скрип­ты и ве­щи. Так, в ре­зуль­та­те в том чис­ле «со­труд­ни­че­ства» ста­ро­об­ряд­цев с офе­ня­ми по­яв­ля­лись бо­га­тей­шие убран­ства по­пов­ских церк­вей и бес­по­пов­ских мо­лен­ных.

БЕГУНЫ В ПОДПОЛЬЕ

На­ко­нец, ещё один ин­те­ре­су­ю­щий нас рас­коль­ни­че­ский толк – бегуны (стран­ни­ки) – воз­ник в 1766 го­ду в де­ревне Со­пел­ки Яро­слав­ской гу­бер­нии. Это со­гла­сие, име­ю­щее уже весь­ма кос­вен­ное от­но­ше­ние к бес­по­повству, удо­сто­е­но на­ше­го вни­ма­ния преж­де все­го по при­чине от­шли­фо­ван­ных за пол­то­ра ве­ка кон­спи­ра­ци­он­ных ком­пе­тен­ций и спе­ци­фи­че­ской ин­фра­струк­ту­ры, ко­и­ми в на­ча­ле XX ве­ка успеш­но поль­зо­ва­лись боль­ше­ви­ки и дру­гие ре­во­лю­ци­о­не­ры, а в со­вет­ские вре­ме­на – бро­дя­ги и ту­не­яд­цы. При слу­чае об­ра­ти­те вни­ма­ние на со­хра­нив­ший­ся мос­ков­ский ма­га­зин­чик-му­зей «Оп­то­вая тор­гов­ля кав­каз­ски­ми фрук­та­ми Ка­лан­дад­зе» на Лес­ной ули­це, в под­ва­ле ко­то­ро­го в 1905–1906 го­дах рас­по­ла­га­лась под­поль­ная ти­по­гра­фия РСДРП. Воз­мож­но, та лав­ка ни­ка­ко­го от­но­ше­ния к бе­гу­нам и не име­ла, но то, что при её обу­строй­стве был ис­поль­зо­ван спе­ци­фи­че­ский опыт стран­ни­ков – несо­мнен­но.

По су­ти, бегуны пред­став­ля­ли ещё од­ну, тре­тью ветвь ста­ро­об­ряд­че­ства: од­ни ста­ли за­пис­ны­ми, ле­га­ли­зо­ва­ли свои ре­ли­ги­оз­ные убеж­де­ния; дру­гие, «укрыв­шись за по­па­ми», пре­бы­ва­ли в по­лу­ле­галь­ном, нефор­маль­но иерар­хи­че­ском ста­ту­се; а бегуны пол­но­стью ушли на неле­галь­ное по­ло­же­ние. Не от мен­таль­но­сти ли бе­гу­нов у неко­то­рых на­ших со­граж­дан пе­ри­о­ди­че­ски воз­ни­ка­ет, вы­ра­жа­ясь сло­ва­ми Алек­сандра Пуш­ки­на, «Охо­та к пе­ре­мене мест / Весь­ма му­чи­тель­ное свой­ство / Нем­но­гих доб­ро­воль­ный крест»?

...Об­щий вы­вод это­го раз­де­ла та­ков: тра­ге­дия рус­ско­го Рас­ко­ла ещё и в том, что по­сле 1653 го­да об­ще­ствен­ная мысль сби­лась с по­ис­ка пу­тей раз­ви­тия на­ции, го­су­дар­ства, стра­ны, пой­дя по из­ви­ли­стой до­рож­ке об­суж­де­ния, без­услов­но, важ­но­го, но не глав­но­го во­про­са об ис­тин­но­сти ве­ры. Фи­ло­соф­ское, ду­хов­ное де­ре­во Рос­сии на­ча­ло рас­ти вкривь, в то вре­мя как в дру­гих стра­нах об­ще­ствен­ный дис­курс при­вёл к со­вер­шен­но иным, от­лич­ным от про­шлой и от­ча­сти ны­неш­ней рос­сий­ской ав­то­ри­тар­но­сти до­ми­нан­там го­су­дар­ствен­но­го устрой­ства.

по­кров­ский со­бор ста­ро­об­ряд­цев на Ро­гож­ском клад­би­ще, 20 ап­ре­ля 1908

э.э. лис­снер. «чум­ной Бунт. 1771». ак­ва­рель, ко­нец XIX ве­ка

ку­пец-бес­по­по­вец илья ко­вы­лин

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.