Кон­церт до 7 ча­сов утра. Тай­на пе­ре­во­пло­ще­ния Ша­ля­пи­на. Некро­ло­ги ан­глий­ской пе­ча­ти

Sovershenno Sekretno - - Библиотека - (Пись­мо из Лон­до­на)

Умер Ша­ля­пин, и че­ло­ве­че­ство ста­ло бед­нее. Точ­но за­кры­лось од­но из окон, че­рез ко­то­рое каж­дый и каж­дая, да­же са­мые ма­лень­кие, по­лу­глу­хие, по­лу­сле­пые лю­ди мог­ли хоть на мгно­ве­ние за­гля­нуть в ка­кой-то иной мир, со­при­кос­нуть­ся с волшебной си­лой ге­ния, вдох­нуть в се­бя очи­ща­ю­щий воз­дух вы­со­ких вер­шин. Сколь­ко сча­стья дал он лю­дям и как сам умел быть счаст­ли­вым сре­ди лю­дей. Я про­ве­ла с ним раз длин­ный ве­чер. То­гда ещё ни­кто не знал о нём, его имя со­вер­шен­но ни­че­го не го­во­ри­ло. Но жиз­нен­ная си­ла, ко­то­рая по­то­ка­ми из­ли­ва­лась от это­го ве­се­ло­го ве­ли­ка­на, изум­ля­ла всех, к ко­му он под­хо­дил. Бы­ло это очень дав­но, в про­шлом ве­ке. В Пе­тер­бур­ге при Воль­ном эко­но­ми­че­ском об­ще­стве, этом про­об­ра­зе бу­ду­щих рус­ских пар­тий и по­ли­ти­че­ских ор­га­ни­за­ций, был Ко­ми­тет гра­мот­но­сти, учре­жде­ние в гла­зах пра­ви­тель­ства опас­ное, по су­ще­ству невин­ное, но с пре­тен­зи­ей на са­мый пе­ре­до­вой об­раз мыс­лей, вы­ра­жа­ясь язы­ком эпо­хи. В ко­ми­те­те мно­го су­е­ти­лись два Аяк­са пе­тер­бург­ской ин­тел­ли­ген­ции, Фаль­борк и Чар­но­лу­с­кий. Осо­бен­но пер­вый. Этот крик­ли­вый и бес­тол­ко­вый су­е­тун за­те­ял устро­ить в поль­зу Ко­ми­те­та гра­мот­но­сти боль­шой кон­церт в Дво­рян­ском со­бра­нии. Су­дя по ре­зуль­та­там, Фаль­борк толь­ко по­шу­мел, по­ма­хал ру­ка­ми, но боль­ше ни­че­го не сде­лал. Ме­ня за три дня до кон­цер­та вве­ли в ор­га­ни­за­ци­он­ный ко­ми­тет. Я бы­ла очень мо­ло­да, ни­ко­го не знала, ме­ня ни­кто не знал. Един­ствен­ные мои пра­ва быть да­мой-устро­и­тель­ни­цей со­сто­я­ли в том, что у ме­ня, ве­ро­ят­но, един­ствен­ной в этом кру­гу, бы­ло очень на­ряд­ное жёл­тое баль­ное пла­тье с крас­ны­ми гвоз­ди­ка­ми. А глав­ное – устро­и­те­ли не зна­ли, ку­да бро­сить­ся, за ко­го ухва­тить­ся. За­ла до­ро­гая, огром­ная. Би­ле­ты оста­лись не про­да­ны. Ко­гда на­чал­ся кон­церт, то несколь­ко сот слу­ша­те­лей толь­ко под­чер­ки­ва­ли зи­я­ю­щую пу­сто­ту крас­ных бар­хат­ных ска­ме­ек. Ну и ар­ти­сты на­чи­сто на­ду­ли. При­е­ха­ло толь­ко двое – мо­ло­дой и неваж­ный пи­а­нист и «ка­кой-то» Ша­ля­пин. Мы, устро­и­те­ли, чув­ство­ва­ли се­бя та­ки­ми несчаст­ны­ми ду­ра­ка­ми, что ко­гда М. Воль­кен­штейн в ар­ти­сти­че­ской пред­ста­вил мне мо­ло­до­го вер­зи­лу во фра­ке, я толь­ко мель­ком за­ме­ти­ла ли­цо, ко­то­рое по­ка­за­лось мне вы­руб­лен­ным то­по­ром, и уда­лую улыб­ку де­ре­вен­ско­го пар­ня. – Вы что с ним не по­го­во­ри­ли? – по­жу­рил ме­ня М. Воль­кен­штейн. – Ведь он нас се­го­дня вы­ве­зет. С Ша­ля­пи­ным не про­па­дёшь. Так оно и слу­чи­лось. Ша­ля­пин пел то­гда в част­ной опе­ре, но Пе­тер­бург его ещё не от­крыл. А меж­ду тем его го­лос то­гда раз­ли­вал­ся, точ­но Вол­га в по­ло­во­дье. Это бы­ло та­кое бо­гат­ство, та­кая щед­рость, та­кая мо­ло­дая кра­со­та, точ­но сам бог пес­ни, бог рус­ской пес­ни сто­ял пе­ред на­ми на ши­ро­кой эст­ра­де Дво­рян­ско­го со­бра­ния и пел ро­ман­сы и арии с та­кой про­сто­той и лег­ко­стью, точ­но весь этот му­зы­каль­ный блеск рож­дал­ся сам со­бой без вся­ко­го тру­да или уси­лия с его сто­ро­ны. Да и дей­стви­тель­но, это не сто­и­ло ему ни­ка­ких уси­лий. Ему то­гда лег­че бы­ло петь, чем не петь. Он за­пол­нил весь ве­чер. В ан­трак­те стал ря­дом со мной и по­мо­гал мне про­да­вать шам­пан­ское. Во­круг нас сто­я­ла тол­па. Огром­ная фи­гу­ра Ша­ля­пи­на воз­вы­ша­лась над сто­ли­ком, устав­лен­ным бу­тыл­ка­ми. Он за­зы­вал го­ло­сом и же­ста­ми, ба­ло­вал­ся, ша­лил, как гим­на­зист, рас­ска­зы­вал при­ба­ут­ки, пел

ча­стуш­ки, всем сво­им ви­дом, ин­то­на­ци­я­ми, из­мен­чи­во­стью сво­е­го ли­ца, – я то­гда же по­ня­ла, что оно не то­по­ром вы­руб­ле­но, а вы­леп­ле­но из дра­го­цен­ной гли­ны, – бур­ной сво­ей ве­се­ло­стью на­по­ми­нал он рус­ско­го мо­лод­ца, раз­гу­ляв­ше­го­ся на яр­мар­ке. На­сколь­ко пом­ню, на­ша вы­руч­ка за шам­пан­ское по­чти до­гна­ла вы­руч­ку за би­ле­ты. А по­том опять он в от­вет на ап­ло­дис­мен­ты без кон­ца пел с эст­ра­ды. И слу­ша­те­ли с изум­ле­ни­ем пе­ре­гля­ды­ва­лись и спра­ши­ва­ли друг дру­га, что это та­кое? От­ку­да это взя­лось? Точ­но са­ма Русь во­рва­лась в чин­ный, ста­ро­мод­ный дво­рян­ский зал. Мой со­сед М. Воль­кен­штейн, ко­то­рый в Пе­тер­бур­ге один из пер­вых уга­дал, что та­кое Ша­ля­пин, и под­дер­жи­вал его дру­же­ски, так же, как Мамонтов в Москве, по­ти­рал ру­ки и го­во­рил: – То ли ещё бу­дет. Дай­те ему толь­ко раз­вер­нуть­ся. По­сле кон­цер­та устро­и­те­ли, по обы­чаю, ужи­на­ли в ка­ком-то ре­сто­ране. Нас бы­ло че­ло­век 15, но я пом­ню толь­ко ши­ро­ко­пле­чую и гиб­кую фи­гу­ру пев­ца, имя ко­то­ро­го ещё за несколь­ко ча­сов пе­ред тем бы­ло нам неиз­вест­но. Он всех за­сло­нил, за­те­нил, от­стра­нил, за­пол­нил со­бой и ком­на­ту, где мы си­де­ли, и на­ше вни­ма­ние, и вре­мя. Уди­ви­тель­ный рас­сказ­чик, он изоб­ра­жал раз­го­вор дьяч­ка со ста­ру­хой, по­том са­мо­го се­бя в гу­бер­на­тор­ском до­ме, опять пе­ре­хо­дил на пе­нье. Для нас, немно­гих счаст­лив­цев, кон­церт, ко­то­рый на­чал­ся в 9 ча­сов в за­ле Дво­рян­ско­го cо­бра­ния, про­дол­жал­ся до 7 ча­сов утра. В те вре­ме­на в Рос­сии уж ес­ли ве­се­ли­лись, так ве­се­ли­лись… А Ша­ля­пи­ну то­гда, по-ви­ди­мо­му, бы­ло лег­че петь, чем не петь. Он пришёл ко мне и пел, да­же без вся­ких просьб, ча­са че­ты­ре под­ряд. Мой ма­лень­кий сын, хо­тя его дет­ская бы­ла от­де­ле­на от го­сти­ной тре­мя ком­на­та­ми, за­брал­ся под ня­ни­ну кро­вать и с пла­чем умо­лял: – По­про­си­те дядю боль­ше не кри­чать… Что ре­бе­нок, ко­то­ро­му уже хо­те­лось спать, не оце­нил это­го «дядю», это не уди­ви­тель­но, но та­кую же неот­зыв­чи­вость к мо­ло­до­му ар­ти­сту, от ко­то­ро­го уже из­лу­ча­лась ге­ни­аль­ность, про­яви­ли сна­ча­ла и за­пра­ви­лы им­пе­ра­тор­ской опе­ры. Его тре­бо­ва­ли дер­жать в чёр­ном те­ле. Да­ва­ли ему ро­ли не по го­ло­су. Я ви­де­ла Ша­ля­пи­на в Ма­ри­ин­ском те­ат­ре в ро­ли Русла­на. Это был един­ствен­ный раз – во вся­ком слу­чае, для ме­ня един­ствен­ный – ко­гда Ша­ля­пин вы­гля­дел на сцене неле­по. Да­же ко­стюм не по­тру­ди­лись при­гнать по его ве­ли­ко­леп­ной фи­гу­ре. Его всё-та­ки это не сму­ти­ло. Как ве­се­ло он сам, за­ли­ва­ясь хо­хо­том, за ужи­ном у М.Воль­кен­штей­на па­ро­ди­ро­вал се­бя в «Руслане». но бы­ло уга­дать, что он бу­дет петь – «Гре­на­дё­ров», «Бур­ла­ков» или «Блоху». Это не бы­ла иг­ра, он не был в это вре­мя ми­мом, ак­тё­ром. Но точ­но те об­ра­зы, ко­то­рые бе­жа­ли внут­ри его, сли­ва­ясь с его пе­ни­ем, рож­да­ясь из него, от­ра­жа­лись в ду­ше каж­до­го, как от­ра­жа­ют­ся об­ла­ка в мо­ре. В да­ро­ви­той, бо­га­той та­лан­та­ми се­мье рус­ских пев­цов и ар­ти­стов за по­след­ние 40 лет он, ко­неч­но, был един­ствен­ным. Точ­но вся да­ро­ви­тость, вся пе­ву­честь рус­ско­го на­ро­да во­пло­ти­лась в нём. В ху­до­же­ствен­ном от­но­ше­нии это был бо­га­тырь, Илья Му­ро­мец, но с упор­ством в ра­бо­те, ка­ки­ми от­ли­ча­лись мо­на­хи-жи­во­пис­цы сред­не­ве­ко­вой Фло­рен­ции. Хо­тя от при­ро­ды бы­ли ему от­пу­ще­ны да­ры изу­ми­тель­ные, хо­тя и го­ло­сом, и му­зы­каль­но­стью, и изоб­ра­зи­тель­ным та­лан­том был он от рож­де­ния на­граж­дён, всё-та­ки Ша­ля­пин сам се­бя со­здал, как соз­да­вал Ми­ке­лан­дже­ло свои ста­туи, со­че­та­ньем Бо­гом дан­но­го дара и бе­ше­ной ра­бо­ты. Труд­но из­ме­рить его вли­я­ние на рус­ское искус­ство, нелег­ко опре­де­лить всё его зна­че­ние в ис­то­рии меж­ду­на­род­но­го ис­кус­ства. Ни­ко­гда не кон­чит­ся спор о

В ан­трак­те Ша­ля­пин стал ря­дом со мной и по­мо­гал мне про­да­вать шам­пан­ское. Он за­зы­вал го­ло­сом и же­ста­ми, ба­ло­вал­ся, ша­лил, как гим­на­зист, рас­ска­зы­вал при­ба­ут­ки, пел ча­стуш­ки. На­сколь­ко пом­ню, на­ша вы­руч­ка за шам­пан­ское по­чти до­гна­ла вы­руч­ку за би­ле­ты.

бы мест­ность эта и бы­ла так об­шир­на, как его род­ная Рос­сия… Ко­гда Ша­ля­пин был на сцене, мы про­сто жи­ли с ним. Как он со­здал, вы­ра­бо­тал в се­бе эту ис­клю­чи­тель­ную си­лу, это уже его тай­на…». Не знаю, апо­криф это или од­на из под­лин­ных ша­ля­пин­ских вы­хо­док, но со­труд­ник «Дей­ли ге­ральд» при­во­дит эпи­та­фию, ко­то­рую Ша­ля­пин буд­то бы про­дик­то­вал ему в про­шлом го­ду, в по­след­ний свой при­езд в Лон­дон:

«Здесь мо­ги­ла Ша­ля­пи­на. Он жил, лю­бил, скан­да­лил, Врал и гре­шил нестер­пи­мо. Кру­тил­ся, как чёрт пе­ред за­ут­ре­ней, На­ко­нец, уго­мо­нил­ся. Те­перь ле­жит смир­но под этим кам­нем. Толь­ко же­на и де­ти оро­сят его мо­ги­лу сле­за­ми. Мир пра­ху тво­е­му. Ша­ля­пин, ак­тёр, пе­вец, ар­тист, че­ло­век, ко­то­ро­го все по­ку­па­ли, – мир те­бе».

Ари­ад­на Тыр­ко­ва «Се­го­дня» (Ри­га), №268, 1938 год

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.