Ма­рия Бол­шоу, ди­рек­тор га­ле­реи Tate

«А и не нуж­но, что­бы вам все это нра­ви­лось»

Vedomosti - - ПЕРВАЯ СТРАНИЦА - Дже­ки Вул­л­шла­гер

Ко­гда ре­сто­ран Rex Whistler от­крыл­ся в 1927 г., его зал окре­сти­ли са­мым за­бав­ным в Ев­ро­пе за за­хва­ты­ва­ю­щую, при­чуд­ли­вую фрес­ку «В по­ис­ках ред­ких ви­дов мя­са» (Рекс Уис­тлер, 1927 г.). На фоне хол­мов Уис­тле­ра, ле­сов и спро­ек­ти­ро­ван­ных [Ан­дреа] Пал­ла­дио вилл по­зи­ру­ет зо­ло­тая мо­ло­дежь, а их сверст­ни­ки ска­чут вме­сте с еди­но­ро­га­ми и на­тас­кан­ны­ми на трю­фе­ля со­ба­ка­ми в по­гоне за све­жи­ми ку­ли­нар­ны­ми изыс­ка­ми.

Сей­час Rex Whistler рас­по­ла­га­ет­ся в зда­нии га­ле­реи Tate Britain – бе­ло­снеж­ные ска­тер­ти, ти­пич­но бри­тан­ское ме­ню, по­греб ред­ких вин и бли­ку­ю­щая на све­ту недав­но от­ре­ста­ври­ро­ван­ная фрес­ка. Зал при­чуд­лив, тих и за­бро­шен. Не­смот­ря на обе­ден­ное вре­мя, в по­не­дель­ник здесь лишь несколь­ко по­се­ти­те­лей, хму­рых и в боль­шин­стве сво­ем та­ких же ста­рых, как ре­сто­ран. Па­ра се­дых по­ли­ти­ка­нов пы­та­ет­ся вы­ду­мать жиз­не­спо­соб­ный «безум­ный на­лог» (од­но из пред­ло­же­ний кон­сер­ва­то­ров пе­ред по­след­ни­ми вы­бо­ра­ми в Ве­ли­ко­бри­та­нии: ес­ли по­жи­лой соб­ствен­ник жи­лья не в со­сто­я­нии опла­тить го­су­дар­ствен­ные услу­ги по ухо­ду за со­бой, жи­лье бу­дет про­да­но по­сле его смер­ти для воз­ме­ще­ния рас­хо­дов, по­не­сен­ных каз­ной. – «Ведомости»), ар­хи­тек­тор спо­рит с же­ной, сто­ит ли ему, при­ко­ван­но­му к ин­ва­лид­ной ко­ляс­ке, по­пы­тать­ся про­ехать­ся по вы­став­ке Queer British Art в га­ле­рее Tate.

Но ко­гда вхо­дит Ма­рия Бол­шоу, но­вый ди­рек­тор га­ле­реи, и фрес­ка, и ре­сто­ран мгно­вен­но ожи­ва­ют. В шел­ко­вых оран­же­вых брю­ках и ро­зо­вой коф­те с от­де­лан­ным фе­сто­на­ми во­рот­ни­ком и рас­ши­ты­ми ман­же­та­ми, в бле­стя­щих крос­сов­ках пер­ла­мут­ро­во­го цве­та, по­до­бран­ных под цвет ее се­реб­ри­стых ко­рот­ко остри­жен­ных во­лос, 47-лет­няя Бол­шоу вы­гля­дит так, буд­то на­роч­но оде­лась по кон­трасту с изу­мруд­ны­ми и каш­та­но­вы­ми от­тен­ка­ми тво­ре­ния Уис­тле­ра. Она при­вет­ству­ет пер­со­нал, об­ни­ма­ет ар­хи­тек­то­ра (вы­яс­ня­ет­ся, что это ее друг) и с ши­ро­кой теп­лой улыб­кой при­са­жи­ва­ет­ся за мой сто­лик в уг­лу.

По­ка­зы­вая на пу­стой ре­сто­ран, я ин­те­ре­су­юсь: Tate Britain силь­но под­ко­си­ло открытие в 2000 г. Tate Modern? Первую га­ле­рею в про­шлом го­ду по­се­ти­ло 1,1 млн че­ло­век (на 16% мень­ше, чем в 2015 г.), а бо­лее мо­ло­дой му­зей – 5,8 млн. Мож­но ли на­звать Tate Britain са­мой про­блем­ной из че­ты­рех вхо­дя­щих в Tate га­ле­рей? «Я рас­смат­ри­ваю это как ве­ли­чай­шую воз­мож­ность», – неж­ным го­ло­сом от­ве­ча­ет она. Про­сто­та, с ко­то­рой она дер­жит­ся, рас­по­ла­га­ет к се­бе. «Tate Britain нуж­но бы­ло от­сту­пить на зад­ний план, что­бы от­кры­лась Tate Modern. А те­перь она в пол­ной го­тов­но­сти бли­стать са­мой».

Я воз­ра­жаю, что, ес­ли не счи­тать [ху­дож­ни­ка Уи­лья­ма] Тер­не­ра, пред­став­лен­ные в Tate Britain ис­клю­чи­тель­но бри­тан­ские экс­по­на­ты – мно­же­ство по­ло­тен Вик­то­ри­ан­ской эпо­хи, тво­ре­ния ХХ в., сре­ди ко­то­рых не най­ти ми­ро­вых ше­дев­ров Пи­кассо или Ма­тис­са, от­прав­лен­ных в Tate Modern, – по­про­сту скуч­ны.

«А не нуж­но, что­бы вам все нра­ви­лось, – бла­го­же­ла­тель­но от­ве­ча­ет Бол­шоу. – У лю­дей сло­жи­лись очень близ­кие от­но­ше­ния с Tate Britain. Tate Modern – это склад. Tate Britain – лон­дон­ская го­сти­ная, где вы мо­же­те най­ти ва­шу лю­би­мую кар­ти­ну. В на­сы­щен­ном об­ще­ствен­ном про­стран­стве со­су­ще­ству­ют раз­ные лю­ди и ху­до­же­ствен­ные вку­сы». Она счи­та­ет вполне умест­ным срав­ни­вать му­зей с до­мом для жиз­ни. «Пе­ред Tate Britain есть сад, ко­то­рый мы ис­поль­зу­ем, рас­ши­рив на­ше ви­ди­мое при­сут­ствие. И со­би­ра­ем­ся вы­ве­сить кол­лек­цию, рас­ска­зы­ва­ю­щую ис­то­рию бри­тан­ско­го ис­кус­ства с точ­ки зре­ния то­го Лон­до­на, где мы сей­час на­хо­дим­ся».

Мест­ной кухне – нам пред­ла­га­ет­ся гемп­шир­ская фо­рель, жа­ре­ный яг­не­нок ан­глий­ской по­ро­ды свейл­дейл, бри­тан­ские мо­ре­про­дук­ты – то­же, на­вер­ное, при­дет­ся на­вер­сты­вать упу­щен­ное: она пат­ри­о­тич­на, но ста­ро­мод­на. Бол­шоу тя­нет­ся к ме­ню – боль­шие брас­ле­ты на каж­дой ру­ке свер­ка­ют над сто­лом, спра­ши­ва­ет: «Хо­ти­те од­но блю­до или два?» Схо­дим­ся на двух, по­то­му как «мы от­кры­ва­ем Фахро­ни­су Зейд в Tate Modern се­го­дня ве­че­ром, так что я до­бе­русь до­мой вы­пить чаю не рань­ше де­вя­ти», объ­яс­ня­ет Бол­шоу, изу­чая за­кус­ки. (Фахро­ни­са Зейд – ту­рец­кая ху­дож­ни­ца, 1901–1991. – «Ведомости».)

«Спар­жа и кор­ну­эль­ский краб... Возь­му-ка я кра­ба в честь Сен­тайв­са (при­бреж­ный го­ро­док в Кор­ну­эл­ле. – «Ведомости»)!» Ос­нов­ным блю­дом она бе­рет ри­зот­то из пер­лов­ки. Я вы­би­раю бри­тан­скую спар­жу и грес­син­гем­скую ут­ку (Грес­син­гем из­ве­стен блю­да­ми из пти­цы. – «Ведомости»).

Краб – ре­ве­ранс в сто­ро­ну ре­ги­о­наль­ных Tate-га­ле­рей в Кор­ну­эл­ле и Ли­вер­пу­ле, упо­ми­на­ние о чае то­же по­да­ча с ее сто­ро­ны. Ма­ло то­го что Бол­шоу – пер­вая жен­щи­на-ди­рек­тор Tate, она еще и из «се­мьи гос­слу­жа­щих, со­ци­аль­ных ра­бот­ни­ков, му­ни­ци­паль­ных слу­жа­щих, учи­те­лей – что-то в этом ро­де», окон­чи­ла го­су­дар­ствен­ную шко­лу, выс­шее об­ра­зо­ва­ние по­лу­чи­ла от­нюдь не в Окс­фор­де. Ро­див­шись на зем­ле цен­траль­ных графств Ан­глии, ка­рье­ру стро­и­ла на се­ве­ре (про­мыш­лен­ный ре­ги­он. – «Ведомости»).

Бу­дучи ди­рек­то­ром го­род­ской га­ле­реи Ман­че­сте­ра и ху­до­же­ствен­ной га­ле­реи Уни­вер­си­те­та Уи­твор­та, ко­то­рую она пре­вра­ти­ла в центр со­вре­мен­но­го ис­кус­ства, Бол­шоу сде­ла­ла се­бе имя во всем ми­ре как неофи­ци­аль­ный куль­тур­ный ат­та­ше Ман­че­сте­ра и ин­тел­лек­ту­аль­ный ав­то­ри­тет се­ве­ра стра­ны.

«Ес­ли что и ме­ша­ет стране, так это ощу­ще­ние, что важ­но лишь про­ис­хо­дя­щее в Лон­доне, – рас­суж­да­ет она. – Лон­дон – ис­клю­чи­тель­ное ме­сто, но не все мо­гут поз­во­лить се­бе там жить. Важ­но, что­бы в дру­гих го­ро­дах, кро­ме Лон­до­на, то­же бур­ли­ла жизнь. В Ман­че­сте­ре или Ли­вер­пу­ле вы мо­же­те де­лать рис­ко­ван­ные ве­щи, вас не стес­ня­ет ту­рист­ская пуб­ли­ка. Лон­до­ну есть че­му по­учить­ся у ре­ги­о­нов».

Во вре­ме­на, ко­гда куль­тур­ный ба­рьер меж­ду при­ви­ле­ги­ро­ван­ной сто­ли­цей и осталь­ной стра­ной вы­зы­ва­ет раз­дра­же­ние, на­зна­че­ние Бол­шоу – го­лос про­тив эли­тар­но­сти, но за един­ство и пе­ре­ме­ны.

«Я хо­ди­ла в непри­ме­ча­тель­ную шко­лу в Норт­гемп­тон­ши­ре, – рас­ска­зы­ва­ет она. – И од­но из пер­вых по­здра­ви­тель­ных пи­сем [при на­зна­че­нии в Tate] при­шло от­ту­да, от ми­сте­ра Карт­рай­та, пре­по­да­вав­ше­го ак­тер­ское ма­стер­ство: «Я так гор­жусь то­бой и пом­ню твои нос­ки!» Я бы­ла бун­та­рем, но не хо­те­ла на­ру­шать все пра­ви­ла. Един­ствен­ны­ми пред­ме­та­ми уни­фор­мы, в от­но­ше­нии ко­то­рых не бы­ло про­пи­са­но чет­ких кри­те­ри­ев, бы­ли нос­ки и пер­чат­ки, по­это­му у ме­ня они бы­ли лю­ми­нис­цент­ные или яр­ко-оран­же­вые – я не хо­те­ла под­чи­нять­ся, но и непри­ят­но­стей мне бы­ло не нуж­но. Карт­райт еще пи­сал, что «не очень-то при­выч­но, ко­гда че­ло­век из шко­лы вро­де на­шей ста­но­вит­ся ди­рек­то­ром Tate». По­это­му я счи­таю, что на­ша за­да­ча – да­вать лю­бо­му ре­бен­ку, при­хо­дя­ще­му в Tate, то, что ему нуж­но».

Ка­рье­ра Бол­шоу изоби­лу­ет нон­кон­фор­мист­ски­ми вы­ступ­ле­ни­я­ми, ни од­но из ко­то­рых не кон­чи­лось непри­ят­но­стя­ми, – кар­ри из се­рии еды на­вы­нос на тор­же­ствен­ном обе­де по слу­чаю на­зна­че­ния в Уи­творт или пе­ре­осмыс­ле­ние меж­ду­на­род­но­го со­труд­ни­че­ства в про­ек­те New North South, свя­зы­ва­ю­ще­го учре­жде­ния куль­ту­ры се­ве­ра Ан­глии с Юж­ной Ази­ей, ко­то­рый она за­пу­сти­ла в этом го­ду. А тви­тит она и во­все о чем угод­но: рож­де­ствен­ских зо­ло­че­ных бро­гах (туфли с пер­фо­ра­ци­ей), сло­ман­ном за­пястье («неким важ­ным че­ло­ве­ком, упав­шим на ме­ня во вре­мя за­ня­тий йо­гой»), Най­дже­ле Фа­ра­дже.

Она стре­мит­ся сде­лать ис­кус­ство при­тя­га­тель­ным для са­мо­го ши­ро­ко­го кру­га лю­дей, но при­зна­ет: «Нам пред­сто­ит прой­ти дол­гий путь, что­бы до­сту­чать­ся до тех, кто и не по­мыш­ля­ет, что ис­кус­ство – это для них». Но мож­но ли сов­ме­стить ши­ро­кий охват ауди­то­рии с вы­со­ким ис­кус­ством?

«Рас­ши­рять ауди­то­рию мож­но, ка­че­ство ху­до­же­ствен­но­го впе­чат­ле­ния от это­го не по­стра­да­ет. [Сей­час] по­се­ти­те­ли на­ших му­зеев – это бо­лее об­ра­зо­ван­ная ауди­то­рия, в боль­шей сте­пе­ни бе­лые, что не от­ра­жа­ет де­мо­гра­фи­че­ский со­став го­ро­дов. Мы мо­жем се­бе поз­во­лить бо­лее ам­би­ци­оз­ные це­ли. Во­прос не столь­ко в том, что ты по­ка­зы­ва­ешь, сколь­ко в том, как ты вза­и­мо­дей­ству­ешь с ауди­то­ри­ей. Мы ду­ма­ли, что му­зеи без­раз­лич­ны лю­дям от 16 до 26 лет. Но сто­и­ло от­крыть­ся в дру­гое вре­мя су­ток – и они при­шли. В про­шлую пят­ни­цу на LGBTQ Late в Tate бы­ли ты­ся­чи: они за­вла­де­ли этим вре­ме­нем и про­стран­ством. Tate в 10 ве­че­ра пят­ни­цы силь­но от­ли­ча­ет­ся от Tate в 10 утра в буд­ний день».

Бол­шоу по­ло­жи­тель­но оце­ни­ва­ет ху­до­же­ствен­ный са­лон Queer British Art, ко­то­рый про­во­дит Tate Britain и ку­ра­то­ра­ми ко­то­ро­го вы­сту­па­ют, в част­но­сти, несколь­ко Лг­бт-групп. По ее мне­нию,

он «рас­ска­зы­ва­ет неве­ро­ят­но за­хва­ты­ва­ю­щие но­вые ис­то­рии об ис­кус­стве, ко­то­рое лю­ди, как им ка­жет­ся, зна­ют», и яв­ля­ет­ся мо­де­лью то­го, как «ин­сти­ту­ты мо­гут раз­лич­ны­ми спо­со­ба­ми ра­бо­тать с раз­но­об­раз­ны­ми со­об­ще­ства­ми». Мне же та­кой под­ход по­ка­зал­ся ущерб­ным: са­лон стал ско­рее со­ци­аль­ным вы­ска­зы­ва­ни­ем, чем се­рьез­ной ра­бо­той по по­пу­ля­ри­за­ции ис­кус­ства.

Мы при­ни­ма­ем­ся за за­кус­ки – ко­рич­не­во­го с бе­лым кра­ба с пер­си­ком, фар­ши­ро­ван­ным мин­даль­ным мус­сом, спар­жу с ку­ку­руз­ны­ми кри­спа­ми и ути­ны­ми яй­ца­ми всмят­ку. Все очень вкус­но. Тем вре­ме­нем я слы­шу, как ар­хи­тек­тор и его же­на вы­ска­зы­ва­ют мои соб­ствен­ные со­мне­ния ли­бе­ра­ла со ста­жем: «Ис­кус­ство не долж­но опре­де­лять­ся сек­су­аль­ны­ми пред­по­чте­ни­я­ми ху­дож­ни­ка, не так ли? Ес­ли толь­ко речь не идет непо­сред­ствен­но о сек­су­аль­ном же­ла­нии – но в та­ком слу­чае я не хо­чу на это смот­реть!» Но в кон­це кон­цов они ре­ша­ют дать вы­став­ке шанс. «Го­мо­сек­су­аль­ное ис­кус­ство, мы идем!» – сме­ют­ся они, и ин­ва­лид­ное крес­ло уез­жа­ет.

Раз Бол­шоу уда­ет­ся за­ря­дить да­же тех, ко­му за 50 лет, – она по­бе­ди­тель. «Я хо­чу, что­бы Tate за­да­лась во­про­сом – ка­кую ис­то­рию мы хо­тим рас­ска­зы­вать в на­ше вре­мя», – го­во­рит она, убеж­дая, что куль­тур­ные ис­сле­до­ва­ния, став­шие при­выч­ны­ми для ака­де­ми­че­ских кру­гов, неко­гда ока­за­ли глу­бо­кое вли­я­ние на ху­до­же­ствен­ную прак­ти­ку. Она пе­ре­чис­ля­ет му­зеи и га­ле­реи, ко­то­рые осо­зна­ли этот фун­да­мен­таль­ный сдвиг, – на­при­мер, «по­тря­са­ю­щую» вы­став­ку ис­кус­ства чер­но­ко­жих бри­тан­цев в Nottingham Contemporary в 1980-х. «Се­го­дня у мо­ло­де­жи за­пу­тан­ное по­ни­ма­ние иден­тич­но­сти, ее из­мен­чи­во­сти, как она опре­де­ля­ет­ся в куль­тур­ном плане», – за­ме­ча­ет она и до­бав­ля­ет, что ее соб­ствен­ные де­ти (сын и дочь от пер­во­го му­жа как раз в юно­ше­ском воз­расте, а за ны­неш­не­го му­жа, ди­рек­то­ра Му­зея Ман­че­сте­ра Ни­ка Мер­ри­ма­на, она вы­шла в 2010 г.) «от­но­сят­ся к это­му не как к пост­струк­ту­ра­лист­ской тео­рии, а как к ре­аль­ной жиз­ни, и это по­тря­са­ю­ще».

Ка­рье­ра Бол­шоу на­ча­лась в ака­де­ми­че­ских кру­гах. В 1991 г. она за­щи­ти­ла ди­плом по ан­глий­ской ли­те­ра­ту­ре в Уни­вер­си­те­те Ли­вер­пу­ля и в 1996 г. – док­тор­скую дис­сер­та­цию по аф­ро­аме­ри­кан­ско­му изоб­ра­зи­тель­но­му ис­кус­ству и ли­те­ра­ту­ре в Уни­вер­си­те­те Сас­сек­са (1996 г.), где «в 1990-х ши­ро­ко ис­сле­до­ва­лись нетра­ди­ци­он­ные взгля­ды, пост­ко­ло­ни­а­лизм, спе­ци­а­ли­сты по Шекс­пи­ру учи­ли сек­су­аль­но­му дис­си­дент­ству». Про­зре­ние на­стиг­ло ее пе­ред ин­стал­ля­ци­ей Кор­не­лии Пар­кер «Хо­лод­ная тем­ная ма­те­рия: вид во вре­мя взры­ва» в лон­дон­ской Chisenhale Gallery в 1991 г.: «Я во­шла в зал, там был взо­рван­ный са­рай (ху­дож­ник по­про­си­ла сол­дат бри­тан­ской ар­мии взо­рвать до­мик для хра­не­ния са­до­во­го ин­вен­та­ря, со­бра­ла об­лом­ки и раз­ве­си­ла их во­круг лам­пы. – «Ведомости»), это впе­чат­ля­ло. До это­го боль­шин­ство про­из­ве­де­ний, ко­то­рые я ви­де­ла, бы­ли за­клю­че­ны в ра­му. Я оце­ни­ла сме­лость, чув­ство опас­но­сти, при­тя­га­тель­ные и для ме­ня са­мой... За­во­ра­жи­ва­ю­щий ужас и ра­дость од­но­вре­мен­но».

Чет­верть ве­ка спу­стя она от­кры­ла об­нов­лен­ную га­ле­рею Уи­творт ра­бо­той Пар­кер: «Мне все вре­мя при­хо­дит­ся щи­пать се­бя: я вспо­ми­на­ла се­бя 21-лет­ней, а мне к то­му вре­ме­ни бы­ло 46». Бы­ли и дру­гие ис­то­рии, ко­гда круг за­мы­кал­ся. Га­ле­рея Tate Liverpool от­кры­лась в 1988 г., ко­гда Бол­шоу ста­ла сту­дент­кой, и это был пер­вый му­зей в ее био­гра­фии: «Я пом­ню про­из­ве­де­ние [аван­гар­ди­ста] Ри­чар­да Лон­га, ко­то­рое рож­да­ло та­кое чув­ство ком­фор­та, что я мог­ла си­деть на по­лу и про­сто быть с ним».

Та­кое про­шлое от­ли­ча­ет Бол­шоу от ее пред­ше­ствен­ни­ков, ис­то­ри­ков ис­кус­ства, по­лу­чив­ших тра­ди­ци­он­ное об­ра­зо­ва­ние, – Ни­ко­ла­са Се­ро­ту (воз­глав­лял га­ле­рею око­ло 30 лет. – «Ведомости») и до него Ала­на Бо­унес­са (у обо­их за пле­ча­ми Кем­бридж и Ин­сти­тут ис­кус­ства Кур­то). Се­ро­та об­ра­тил­ся к кон­цеп­ту­аль­но­му ис­кус­ству, по­стро­ив для него но­вый му­зей, Switch House. Бол­шоу, ко­то­рая мо­ло­же его на чет­верть ве­ка, под­ни­ма­ет во­про­сы, ин­те­рес­ные сле­ду­ю­ще­му по­ко­ле­нию, – же­ла­ние по­нять, как пи­са­лась и уточ­ня­лась ис­то­рия. «Де­ло не в том, что в 1920-х или 1950-х не бы­ло жен­щин-ху­дож­ни­ков, про­сто ис­то­рия не об­ра­ща­ла на них вни­ма­ния». Фе­ми­нист­ка ли она? «Ну как мож­но не быть фе­ми­нист­кой в на­ши дни... Ме­ня ча­сто спра­ши­ва­ют ху­дож­ни­ки: «Вы ее вы­ста­ви­ли, по­то­му что она жен­щи­на?» От­вет: «Нет, мы ее вы­став­ля­ем, по­то­му что она на­сто­я­щее со­кро­ви­ще!» Я стрем­люсь, что­бы по­ло­ви­на пред­став­лен­ных ху­дож­ни­ков бы­ла жен­ско­го по­ла не по­то­му, что это жест фе­ми­низ­ма, а по­то­му, что мы хо­тим на­пом­нить ми­ру, что мы [жен­щи­ны] в нем жи­вем».

При­но­сят ос­нов­ные блю­да. Пер­лов­ка Бол­шоу кра­соч­но усе­я­на ре­дис­ка­ми и кон­сер­ви­ро­ван­ным ли­мо­ном, в мо­ей та­рел­ке в апель­си­но­вом со­усе пла­ва­ют ути­ная груд­ка, зуб­чи­ки чес­но­ка, ку­соч­ки мо­ло­дой ре­пы и фи­сташ­ко­вая крош­ка. Я вос­хи­ща­юсь пря­мо­ли­ней­но­стью и про­ни­ца­тель­но­стью Бол­шоу и ее уме­ни­ем вы­ска­зы­вать­ся некон­фликт­но. Но, на мой вкус, пред­став­лен­ное в Switch House ис­кус­ство по­ст­ше­сти­де­ся­тых скуч­но, вы­гля­дит как до­пол­ни­тель­ные ма­те­ри­а­лы для со­цио­ло­гии – и кста­ти: а где кар­ти­ны? Я спра­ши­ваю, не от­да­ют ли сей­час му­зеи пред­по­чте­ние кон­цеп­ци­ям, а не объ­ек­там?

«Ни то ни дру­гое, – го­во­рит она и объ­яс­ня­ет, что со­ци­аль­ный кон­текст не дол­жен пре­ва­ли­ро­вать над ху­до­же­ствен­ным со­вер­шен­ством. – Сам объ­ект мо­жет быть неве­лик, но с необы­чай­но яр­кой предыс­то­ри­ей. В пер­вый же день я встре­ча­лась с со­труд­ни­ка­ми, от­дел за от­де­лом; вид неболь­шо­го аль­бо­ма для на­брос­ков Тер­не­ра, до­ста­точ­но ми­ни­а­тюр­но­го, что­бы но­сить его в зад­нем кар­мане, вы­звал у ме­ня сле­зы». Со­труд­ни­ки по­ра­жа­ют ко­лос­саль­ной эру­ди­ци­ей, уве­ря­ет она: «Они по­лу­ча­ют пер­вые при­зы, рас­ска­зы­вая ис­то­рии экс­по­на­тов и свя­зан­ный с ни­ми кон­текст».

По­лу­ча­ет­ся, они – ис­тин­ные зна­то­ки об­раз­ца XXI в.?

Впер­вые за на­шу бе­се­ду Бол­шоу вы­гля­дит шо­ки­ро­ван­ной: «Это непра­виль­ное сло­во [зна­то­ки], его ис­поль­зу­ют, что­бы за­пу­гать лю­дей». Для нее «каж­дый по­се­ти­тель, будь то ма­лень­кий ре­бе­нок, ко­то­рый ищет са­мую кра­соч­ную кар­ти­ну, на­уч­ный ра­бот­ник из Йе­ля в за­ле гра­вюр и эс­там­пов, вос­крес­ный по­се­ти­тель, же­ла­ю­щий най­ти по­лот­но, ко­то­рое за­ста­вит его серд­це бить­ся быст­рее, лю­бо­зна­те­лен и пы­та­ет­ся что-то раз­уз­нать».

И тем не ме­нее боль­ше все­го по­се­ти­те­лей на вы­став­ках бе­лых ев­ро­пей­ских ху­дож­ни­ков-муж­чин: в пер­вых стро­ках рей­тин­га Ма­тисс, Пи­кассо, недав­няя вы­став­ка [пред­ста­ви­те­ля поп-ар­та] Дэ­ви­да Хок­ни (478 000 по­се­ти­те­лей про­тив, на­при­мер, 63 000 на про­шед­шей в про­шлом го­ду вы­став­ке пост­ко­ло­ни­аль­но­го ис­кус­ства «Ху­дож­ник и им­пе­рия»). Ка­кое ме­сто за­ни­ма­ют от­дель­ные та­лан­ты в недис­кри­ми­на­ци­он­ном под­хо­де Бол­шоу?

Во вре­мя вы­став­ки Хок­ни в Tate Britain, как осто­рож­но го­во­рит Бол­шоу, «зда­ние бы­ло пол­но ра­до­сти всех, лю­дей раз­но­го воз­рас­та, лон­дон­цев, ту­ри­стов. Речь не о том, что­бы вы­ста­вить ве­ли­ких ху­дож­ни­ков вон: в Tate Modern мы бу­дем рас­ши­рять ка­нон, а не от­ка­зы­вать­ся от него. Пре­об­ла­да­ние ра­бот бе­лых ев­ро­пей­цев бы­ло чрез­мер­ным. Нам нуж­но по­нять, как ге­нии вы­ра­жа­ют се­бя по все­му ми­ру».

При­мер для нее – позд­ние ра­бо­ты Фахро­ни­сы Зейд, ко­то­рые сей­час де­мон­стри­ру­ют­ся в Бэнк­сай­де (рай­он Лон­до­на, где рас­по­ло­же­на Tate Modern). На этом все упи­ра­ет­ся в субъ­ек­тив­ное вос­при­я­тие. Я ви­жу вто­рич­ную ху­дож­ни­цу, син­тез Во­сто­ка и За­па­да, ко­то­рая от­лич­но укла­ды­ва­ет­ся в гло­баль­но­фе­ми­нист­ские рам­ки Tate, но вряд ли о ней бу­дут говорить с та­ким же при­ды­ха­ни­ем, как о Ма­тис­се. Ку­ра­то­ры же про­воз­гла­ша­ют Зейд ге­ни­ем, чья «необы­чай­ность» тре­бу­ют пер­со­наль­ной вы­став­ки.

Я упор­ствую и го­во­рю, что но­вый по­ря­док при­не­сет не толь­ко плю­сы, но и ми­ну­сы. «Да, бу­дут по­те­ри, – мед­лен­но, по­чти с бо­лью в го­ло­се, от­ве­ча­ет Бол­шоу. – Я не мо­гу ска­зать, в чем они бу­дут за­клю­чать­ся». Оп­ти­мизм но­во­го ди­рек­то­ра Tate неис­то­щим, де­лаю я вы­вод. «И энер­гия! Имен­но так и де­ла­ют­ся де­ла, – под­хва­ты­ва­ет Бол­шоу. – Я не ра­бо­таю сут­ка­ми на­про­лет, по­то­му и энер­гич­на».

Я про­шу рас­счи­тать нас. Она бла­го­да­рит ме­ня, ее оран­же­во-ро­зо­вый си­лу­эт уда­ля­ет­ся, и ре­сто­ран сно­ва ста­но­вит­ся блек­лым. Но, идя к две­ри, она успе­ва­ет ска­зать: «Гла­ва го­род­ско­го со­ве­та Ман­че­сте­ра Ри­чард Лиз, один из луч­ших муж­чин, с ко­то­ры­ми я ра­бо­та­ла, за­ме­тил: «Де­ло не в ис­кус­стве, де­ло в ми­ре, где мы жи­вем, по­то­му что кто за­хо­чет жить в ми­ре, где нет ис­кус­ства?» То же от­но­сит­ся к Лон­до­ну, ми­ру, в ко­то­ром я хо­чу жить».-

«В Tate Modern мы бу­дем рас­ши­рять ка­нон, а не от­ка­зы­вать­ся от него. Пре­об­ла­да­ние ра­бот бе­лых ев­ро­пей­цев бы­ло чрез­мер­ным. Нам нуж­но по­нять, как ге­нии вы­ра­жа­ют се­бя по все­му ми­ру»

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.