Во­тон я

Пи­са­тель Джонатан Фоер рас­ска­зал Фо­ку­су об укра­ин­ском ва­ку­у­ме, из­ра­иль­ской ка­та­стро­фе и о том, по­че­му то, что «на вхо­де», важ­нее то­го, что «на вы­хо­де»

Focus - - КУЛЬТУРА - АН­НА СИНЯЩИК

Аме­ри­ка­нец Джонатан Фоер — пра­внук ев­ре­ев, вы­жив­ших во вре­мя Хо­ло­ко­ста. Его пра­де­да спас­ла от ги­бе­ли де­вуш­ка-од­но­сель­чан­ка. В прав­ди­во­сти этой ис­то­рии Джонатан ни­ко­гда не со­мне­вал­ся, все эти го­ды се­мья хра­ни­ла ре­лик­вию — по­жел­тев­шее фо­то той, бла­го­да­ря ко­му смог про­дол­жить­ся род Фо­е­ров.

В 1996-м бу­ду­щий пи­са­тель при­ле­тел в Укра­и­ну. 19-лет­ний аме­ри­ка­нец на­де­ял­ся отыс­кать незна­ком­ку, имея в за­па­се лишь её фо­то, эн­ту­зи­азм и день­ги на опла­ту пе­ре­вод­чи­ка. За­тея про­ва­ли­лась с трес­ком. «С та­ким же успе­хом мож­но бы­ло хо­дить по Нью-йор­ку и спра­ши­вать лю­дей, не зна­ко­мы ли они с че­ло­ве­ком на сним­ке», — спу­стя го­ды по­жа­лу­ет­ся по­взрос­лев­ший Фоер.

И всё же из той по­езд­ки в Укра­и­ну аме­ри­ка­нец вер­нул­ся не с пу­сты­ми ру­ка­ми. Вдох­нов­лён­ный мест­ным ко­ло­ри­том, Фоер на­пи­сал ро­ман «И всё осве­ти­лось», иро­нич­но-тро­га­тель­ную вер­сию то­го, «ка­кой мог­ла бы быть эта по­езд­ка». Имя глав­но­го ге­роя сов­па­да­ет с име­нем ав­то­ра — Джонатан Фоер.

Ро­ман не толь­ко пе­ре­ве­ли на несколь­ко язы­ков, но и экра­ни­зи­ро­ва­ли. Джонатан Фоер с ин­те­ре­сом на­блю­дал, как в «Пол­ной ил­лю­ми­на­ции» его «от­ре­дак­ти­ро­ван­ную» вер­сию иг­ра­ет Элай­джа Вуд, ак­тёр, ис­пол­нив­ший роль хоб­би­та Фро­до в зна­ме­ни­той ки­но­т­ри­ло­гии.

Каж­дая но­вая кни­га до­бав­ля­ет ав­то­ру по­пу­ляр­но­сти, сни­жая при этом его уве­рен­ность в том, кто же он та­кой, Джонатан Фоер, и че­го ещё от него мож­но ожи­дать.

«Укра­и­на — потрясающее ме­сто»

Вы не раз го­во­ри­ли: каж­дая но­вая кни­га немно­го ме­ня­ет вас, по­это­му вы не тот ав­тор, ко­то­рый на­пи­сал преды­ду­щую кни­гу. Нас­коль­ко вы се­го­дняш­ний по­хо­жи на Джо­на­та­на Фо­е­ра, ко­то­рый 20 лет на­зад от­пра­вил­ся в Укра­и­ну, что­бы отыс­кать ге­ро­и­ню се­мей­ной ле­ген­ды? — Я бы не стал утвер­ждать, что хо­ро­шо знаю то­го пар­ня. Ес­ли бы вам пред­ло­жи­ли срав­нить се­бя с той, кем вы бы­ли 15–20 лет на­зад, ду­ма­е­те, у вас по­лу­чи­лось бы схо­ду?

Ино­гда я ду­маю, что в вос­по­ми­на­ни­ях слиш­ком хо­ро­шо к се­бе от­но­шусь, пом­ню о се­бе толь­ко луч­шее, а ино­гда, на­обо­рот, че­рес­чур са­мо­кри­ти­чен.

В уни­вер­си­те­те нам пре­по­да­вал фи­ло­со­фию про­фес­сор, ка­зав­ший­ся мне очень стран­ным ти­пом. Од­на­жды он за­явил: не сто­ит бо­ять­ся смер­ти, по­то­му что че­ло­век, ко­то­рый бу­дет уми­рать, — это не вы, а ка­ка­я­то бу­ду­щая ва­ша вер­сия. По его сло­вам, бес­по­ко­ить­ся о том, что слу­чит­ся с на­ми че­рез 20 лет, по­чти так же бес­смыс­лен­но, как бу­дучи 10-лет­ним маль­чи­ком, вол­но­вать­ся, ка­кую ре­цен­зию на­пи­шут на ва­шу кни­гу, опуб­ли­ко­ван­ную че­рез мно­го лет.

Ко­гда про­фес­сор озву­чил нам эту тео­рию, я, признать­ся, не осо­бо ею про­ник­ся. Но сей­час, ко­гда огля­ды­ва­юсь на ав­то­ра «И всё осве­ти­лось», по­ни­маю, что он имел в ви­ду. Знаю, что это я на­пи­сал ту кни­гу, на обложке ука­за­но моё имя. Но я не чув­ствую свя­зи с этой лич­но­стью, ни кап­ли. Мне ка­жет­ся, я и тот ав­тор — ма­ло­зна­ко­мые лю­ди.

В та­ком слу­чае вам бу­дет слож­но оха­рак­те­ри­зо­вать его. — Фоер, ко­то­рый то­гда от­пра­вил­ся в Укра­и­ну, это со­че­та­ние край­не­го экс­тра­вер­та и че­ло­ве­ка очень по­дав­лен­но­го. Во мне ужи­ва­лись огром­ное же­ла­ние по­де­лить­ся со­бой и та­кой же силь­ный ин­стинкт са­мо­за­щи­ты, по­пыт­ки за­крыть­ся от ми­ра. Ду­маю, в ка­ком-то смысле эти непо­хо­жие им­пуль­сы и спро­во­ци­ро­ва­ли ме­ня пи­сать.

Как вы­гля­де­ла бы ва­ша пер­вая кни­га, ес­ли бы ре­ши­ли про­сто пе­ре­ска­зать всё, что про­изо­шло с ва­ми в Укра­ине? — Чест­но го­во­ря, вряд ли из это­го по­лу­чи­лась бы кни­га. В ре­аль­но­сти ин­те­рес­но­го бы­ло ма­ло. Я от­пра­вил­ся на по­ис­ки, у ме­ня дей­стви­тель­но был пе­ре­вод­чик по име­ни Алекс. Не бы­ло ни со­ба­ки, ни «сле­по­го» де­да. И мы не на­шли ни­че­го из то­го, что им уда­лось отыс­кать в кни­ге. Моя по­езд- ка не бы­ла ни ма­ги­че­ской, ни ли­ри­че­ской. Ес­ли чест­но, да­же тра­гиз­ма не ощу­ща­лось. Ни­че­го я то­гда не по­чув­ство­вал. Со­всем ни­че­го. Пу­сто­та, с ко­то­рой я столк­нул­ся, слов­но при­гла­си­ла ме­ня за­пол­нить её, меб­ли­ро­вать с по­мо­щью соб­ствен­но­го во­об­ра­же­ния.

Бы­ло ли в этой по­езд­ке что-то, что впе­чат­ли­ло вас, но не по­па­ло в кни­гу? — О да. Укра­и­на — потрясающее ме­сто. По­се­тить её имен­но то­гда бы­ло осо­бен­но ин­те­рес­но — стра­на ещё об­жи­ва­лась в ро­ли неза­ви­си­мо­го го­су­дар­ства. Мне не уда­лось по­пасть в Одессу. Об этом я до сих пор жа­лею. Я за­стрял в бо­лее слож­ной ча­сти — сель­ской. Труд­но ска­зать, есть ли дру­гое ме­сто, где про­шлое, на­сто­я­щее и бу­ду­щее свалились бы на вас од­но­вре­мен­но и вам при­шлось бы как-то с ни­ми вза­и­мо­дей­ство­вать. Это бы­ло за­хва­ты­ва­ю­ще!

Но я ото­шёл от этой те­мы, что­бы на­пи­сать осо­бую ис­то­рию об осо­бом аме­ри­кан­це, его ми­ро­воз­зре­нии и опы­те.

По­сле вы­хо­да пер­вой кни­ги вы ра­бо­та­ли над ро­ма­ном «Му­зей Да­зо­лик», но не закончили его. О чём он был? — Дайте-ка вспом­нить. Эта ис­то­рия — о че­ло­ве­ке, ко­то­рый во вре­мя вой­ны стал из­вест­ным пи­са­те­лем. Его счи­та­ли по­гиб­шим на фрон­те, от­кры­ли му­зей, по­свя­щён­ный ему. И вот чи­та­тель об­на­ру­жи­ва­ет, что пи­са­тель-то жив. Са­мое ин­те­рес­ное на­чи­на­ет­ся, ко­гда ге­рой по­па­да­ет в му­зей име­ни се­бя и ви­дит экс­по­на­ты.

По­че­му вы за­бро­си­ли эту ра­бо­ту? — Сам не знаю. Во вся­ком слу­чае не при­пом­ню, что­бы я на­пря­гал­ся. «Это не ра­бо­та­ет, это ужас, не мо­гу это ви­деть», — та­ко­го не бы­ло. Я про­сто за­ин­те­ре­со­вал­ся чем-то дру­гим. А по­том, пе­ре­би­рая ве­щи, об­на­ру­жил неокон­чен­ную ру­ко­пись.

Идея му­зей­ных вы­ста­вок и ис­то­рий, ко­то­рые рас­ска­зы­ва­ют экс­по­на­ты, всё ещё мне по ду­ше. Не вы­хо­дит из головы. Возь­ми­те хо­тя бы но­вый ро­ман «Вот он я»— в нём есть гла­ва

«Би­б­лия», в ко­то­рой разъ­яс­ня­ет­ся, что и как ра­бо­та­ет. На её на­пи­са­ние ме­ня от­ча­сти вдох­но­ви­ли му­зей­ные вы­став­ки. Мне нра­вят­ся ис­то­рии, со­сто­я­щие из са­мо­сто­я­тель­ных фраг­мен­тов, по­ме­щён­ных в боль­ший по мас­шта­бу кон­текст.

По­сле успе­ха «И всё осве­ти­лось» не воз­ни­кал ли у вас ба­рьер: не бо­я­лись, что пер­вый ро­ман ока­зал­ся слиш­ком хо­рош, что­бы что-то по­сле него пи­сать?

— Зна­е­те, имен­но то­гда я ни­че­го по­доб­но­го не ис­пы­ты­вал. Те­перь по­ни­маю, что дол­жен был бы об этом по­ду­мать. Не знаю, по­че­му не по­ду­мал (улы­ба­ет­ся).

Ви­ди­те, я опять за­труд­ня­юсь от­ве­тить на во­прос о се­бе. Се­го­дня вы на­зва­ли ме­ня тем, кто зна­ет Фо­е­ра луч­ше дру­гих. Это не так. Нам мо­жет казаться, что мы хо­ро­шо се­бя зна­ем, — это ил­лю­зия. По край­ней ме­ре я се­бя не знаю. И всё вре­мя ошибаюсь насчёт то­го, что я чув­ствую или да­же ду­маю. Ино­гда мож­но уви­деть своё от­ра­же­ние в дру­гом че­ло­ве­ке или в кни­ге, ко­то­рую пи­шешь. Смот­ришь и по­ни­ма­ешь: «Ни­че­го се­бе, ока­зы­ва­ет­ся, я смот­рю на это как-то по­дру­го­му, не так, как пред­по­ла­гал». Ко­гда я брал­ся за вто­рой про­ект, я ис­пы­ты­вал что угод­но, толь­ко не стресс.

А сей­час вы как пре­по­да­ва­тель и ав­тор пя­ти книг чув­ству­е­те от­вет­ствен­ность пе­ред чи­та­те­ля­ми?

— Как пи­са­тель я не чув­ствую ка­ких-то осо­бен­ных обя­за­тельств. Но они есть у ме­ня как у че­ло­ве­ка. Я чув­ствую, что дол­жен ин­те­ре­со­вать­ся по­ли­ти­кой, иметь мне­ние, де­лить­ся им, ко­гда это важ­но для ме­ня. Как пи­са­тель я мо­гу об­ла­дать по­лез­ны­ми на­вы­ка­ми, ко­то­рые по­мо­гут вы­ра­зить мои убеж­де­ния.

Пи­шу­щим лю­дям нуж­но жить сво­ей жиз­нью, а не иде­ей то­го, ка­кой долж­на быть жизнь. Мне ка­жет­ся, пи­сать — это и мо­раль­ный, и по­ли­ти­че­ский про­цесс. Это веч­ные по­пыт­ки сде­лать что-то незна­ко­мое — дру­гое ме­сто, лич­ность, жизнь, вре­мя — бли­же и по­нят­нее. Поль­ский по­эт Збигнев Хер­берт писал, что во­об­ра­же­ние — ин­стру­мент со­стра­да­ния. Я с этим со­гла­сен. Од­ну и ту же ис­то­рию мож­но рас­ска­зать столь­ки­ми спо­со­ба­ми — как жур­на­лист, как фи­зик, как учё­ный-тео­ре­тик. Но во­об­ра­же­ние — ча­сто не са­мая до­сто­вер­ная, обя­за­тель­ная или по­лез­ная вер­сия — то, что луч­ше все­го про­буж­да­ет со­чув­ствие. А это то, что всем нам очень нуж­но.

Ваш де­бют в до­ку­мен­таль­ной про­зе, кни­га «Мя­со. Eating Animals» на­де­ла­ла нема­ло шу­ма сво­ей ка­те­го­рич­но­стью. Как счи­та­е­те, ва­ших

чи­та­те­лей эта ра­бо­та объ­еди­ни­ла или на­обо­рот?

— Там нет ни­че­го, что могло бы объ­еди­нить или разъ­еди­нить. Хо­тя кни­ге уда­лось и то и дру­гое. Ка­ких толь­ко от­зы­вов мы не по­лу­ча­ли. Мно­гие из них я услы­шал лич­но.

Кни­га не бы­ла дис­кус­си­он­ной. Я да­же немно­го уди­вил­ся то­му, ка­кой непро­ти­во­ре­чи­вой она по­лу­чи­лась. В ка­ком-то смысле это и бы­ла её цель: на­пом­нить чи­та­те­лям кое о чём. Вый­ди я на ули­цу с пла­ка­том «Мя­со = смерть», это бы­ло бы го­раз­до про­ти­во­ре­чи­вее. И утвер­жде­ние, и под­ход вы­зы­ва­ли бы во­про­сы. Да что там, я бы сам не знал, как ре­а­ги­ро­вать на че­ло­ве­ка с та­ким ло­зун­гом. Вме­сто это­го я пи­шу: «По­слу­шай­те, я тут недав­но узнал, что аг­ро­про­мыш­лен­ные ком­плек­сы вы­бра­сы­ва­ют пар­ни­ко­вые газы в ат­мо­сфе­ру го­раз­до ча­ще, чем все осталь­ные пред­при­я­тия вме­сте взя­тые, и ме­ня это очень бес­по­ко­ит». Воз­мож­но, кто­то по­ду­ма­ет: о,я и не знал об этом, и мне эта но­вость не нра­вит­ся. А как вам тот факт, что на­ши га­стро­но­ми­че­ские предпочтения за­став­ля­ют удер­жи­вать бе­ре­мен­ных жи­вот­ных в та­ких ма­лень­ких клет­ках, что те не мо­гут да­же раз­вер­нуть­ся? Вне за­ви­си­мо­сти от то­го, как че­ло­век от­но­сит­ся к пра­вам жи­вот­ных, узнав о та­ком «ухо­де», он со­гла­сит­ся, что это не луч­шая идея.

Есть уни­вер­саль­ные че­ло­ве­че­ские цен­но­сти, ко­то­рые не яв­ля­ют­ся кон­сер­ва­тив­ны­ми или ли­бе­раль­ны­ми, мо­ло­дёж­ны­ми или пен­си­он­ны­ми, го­род­ски­ми или сель­ски­ми. Они — то, с чем все со­гла­ша­ют­ся. Ес­ли най­ти пра­виль­ный под­ход —а я ста­рал­ся это сде­лать, — мож­но под­черк­нуть то об­щее, что у нас есть. Нет нуж­ды углуб­лять­ся в во­прос о том, спо­со­бен ли лоб­стер мыс­лить. Мы от это­го слиш­ком да­ле­ки. Но мы жи­вём в ми­ре, в ко­то­ром од­на мощ­ная ин­ду­стрия со­зда­ёт мно­го безу­мия и на­си­лия. С этим нуж­но что-то де­лать.

Вот он, Фоер

Чи­та­те­ли на фо­ру­мах пи­шут о том, что в ва­шем новом ро­мане «Вот

«НАМ МО­ЖЕТ КАЗАТЬСЯ, ЧТО МЫ ХО­РО­ШО СЕ­БЯ ЗНА­ЕМ, — ЭТО ИЛ­ЛЮ­ЗИЯ. ПО КРАЙ­НЕЙ МЕ­РЕ Я СЕ­БЯ НЕ ЗНАЮ. И ВСЁ ВРЕ­МЯ ОШИБАЮСЬ НАСЧЁТ ТО­ГО, ЧТО Я ЧУВ­СТВУЮ ИЛИ ДА­ЖЕ ДУ­МАЮ»

он я» слиш­ком мно­го био­гра­фи­че­ских де­та­лей. Как счи­та­е­те, уда­ёт­ся ли вам не сме­ши­вать лич­ную жизнь и пи­са­тель­ские фан­та­зии?

— Из­быт­ка лич­ных мо­мен­тов в кни­ге нет. А чи­та­тель­ские пред­по­ло­же­ния, как вы по­ни­ма­е­те, не обя­за­тель­но со­от­вет­ству­ют дей­стви­тель­но­сти. Я мо­гу пе­ре­чис­лить вам ре­аль­ные био­гра­фи­че­ские мо­мен­ты, но в ко­неч­ном ито­ге это не важ­но. Ли­бо кни­га вас цеп­ля­ет, ли­бо нет. Ес­ли ей уда­лось за­вла­деть ва­шим вни­ма­ни­ем, все эти па­рал­ле­ли с жиз­нью ав­то­ра, де­та­ли и про­чие во­про­сы от­па­да­ют. Ме­ня мо­жет за­це­пить как чи­стая ав­то­био­гра­фия, так и кни­га, в ко­то­рой нет ни од­но­го сов­па­де­ния с ре­аль­но­стью. Глав­ное здесь — ка­че­ство тек­ста.

В ро­мане «Вот он я» Из­ра­иль на­сти­га­ет ка­та­стро­фа. Этот сю­жет­ный поворот — на­ме­рен­ная про­во­ка­ция?

— Есть два ви­да про­во­ка­ции. Пер­вый — это ко­гда вы ста­ви­те ко­го-то в нелов­кое по­ло­же­ние про­сто ра­ди то­го, что­бы по­ста­вить в нелов­кое по­ло­же­ние. И вто­рой — ко­гда вы де­ла­е­те это, что­бы спро­во­ци­ро­вать на раз­мыш­ле­ния, вдох­но­вить на бо­лее ак­тив­ное уча­стие в ре­ше­нии важ­но­го во­про­са. Ме­ня ин­те­ре­со­вал ис­клю­чи­тель­но вто­рой тип про­во­ка­ции.

Я не хо­тел ко­го-то разо­злить. Но ес­ли гнев — неотъ­ем­ле­мая часть ре­ше­ния во­про­са, окей. Я хо­тел озву­чить то, что по­ка­за­лось мне до­воль­но ре­аль­ным, но ни­кем до это­го не про­го­ва­ри­ва­лось.

В од­ном из недав­них ин­тер­вью вы вскользь за­ме­ти­ли, что «Вот он я» ка­жет­ся вам «бо­лее Джо­на­та­но­вым», чем дру­гие ва­ши кни­ги.

— Так и есть. На­вер­ное, по­то­му что че­ло­век, да­вав­ший комментарий, всё ещё чув­ству­ет се­бя ав­то­ром это­го ро­ма­на. Это я ны­неш­ний, а не я из про­шло­го. Ду­маю, в со­от­вет­ству­ю­щий мо­мент о лю­бой из сво­их преды­ду­щих книг я мог та­кое ска­зать. Но есть ещё кое-что (де­ла­ет па­у­зу). Дру­гие мои кни­ги бы­ли на­пи­са­ны от пер­во­го ли­ца. А здесь по­вест­во­ва­ние по­чти всё вре­мя ве­дёт­ся от тре­тье­го. Это не озна­ча­ет, что тре­тье ли­цо без­ли­кое. У него есть чув­ство юмо­ра, ха­риз­ма. Воз­ни­ка­ет во­прос: кто же оно, это тре­тье ли­цо? Это не я, но на ме­ня эта лич­ность чем-то по­хо­жа, ведь по­сле про­чте­ния все мои зна­ко­мые за­яви­ли: «Это очень по­хо­же на те­бя». Это не ав­то­био­гра­фия. Но я знаю, что чув­ствен­ность и эта ма­не­ра по­вест­во­ва­ния дей­стви­тель­но мне близ­ки.

Ко­гда я чи­та­ла ваш пер­вый ро­ман, мне по­ка­за­лось, что по­ме­стить своё имя не толь­ко на об­лож­ку, но и впле­сти его в са­му ис­то­рию — сме­лый шаг. Те­перь же вы не про­сто от­ка­за­лись от та­ко­го хо­да, но и пи­ше­те от тре­тье­го ли­ца.

— На­звать ге­роя сво­им име­нем — ве­сё­лый ход, не бо­лее. Это не тре­бо­ва­ло от ме­ня ни от­ва­ги, ни сме­ло­сти. Ро­ман «Вот он я» — го­раз­до сме­лее. Он по­тре­бо­вал ко­вы­ря­ния в се­бе. Опять-та­ки, от­ва­га бы­ва­ет раз­ная: од­на — та, ко­то­рую чи­та­те­ли за­ме­ча­ют, вторая — та, ко­то­рую они мо­гут по­чув­ство­вать. Это не все­гда од­но и то же. К то­му же чи­та­тель не все­гда зна­ет, что тре­бу­ет от ав­то­ра боль­шей от­ва­ги.

Ка­ким вы пред­став­ля­е­те сво­е­го чи­та­те­ля?

— Не ду­маю, что у ме­ня есть сред­не­ста­ти­сти­че­ский чи­та­тель. До­пу­стим, я на­пи­шу о ме­сте, в ко­то­ром вы­рос, о со­ци­аль­ном кли­ма­те, в ко­то­ром ме­ня рас­ти­ли, на­шей куль­ту­ре. Один из мо­их бра­тьев про­чтёт это и ска­жет: «Да, ка­жет­ся, так всё и бы­ло». А по­том на дру­гом кон­це све­та этот текст уви­дит 80-лет­ний япо­нец. Он вос­клик­нет: «О Гос­по­ди! Это неве­ро­ят­но, вы же рас­ска­за­ли мою ис­то­рию!» Этим и пре­крас­на ли­те­ра­ту­ра — она рас­кры­ва­ет свя­зи меж­ду на­ми и на­по­ми­на­ет, как непред­ска­зу­е­мы они мо­гут быть. По­это­му я ни­ко­гда не пы­та­юсь уга­дать — ка­кие они, мои чи­та­те­ли, что могло бы им по­нра­вить­ся.

Од­на­жды вы за­ме­ти­ли, что пи­са­тель­ский труд — не на­уч­ная ра­бо­та. Что име­ли в ви­ду?

— Есть та­кая по­го­вор­ка: «Пти­ца — не ор­ни­то­лог». Зо­ло­тые сло­ва, не так ли? Пи­сать озна­ча­ет что-то де­лать, а не изу­чать, как что-то де­ла­ет­ся. Пи­са­тель не дол­жен быть кри­ти­ком. Ко­гда у ме­ня по­лу­ча­ет­ся пи­сать, я счаст­лив. Ия в этот мо­мент не вклю­чаю осо­зна­ние, что­бы про­ана­ли­зи­ро­вать, что я сде­лал пра­виль­но. Про­сто хо­ро­шо се­бя чув­ствую.

Пе­ре­рыв меж­ду ва­шим по­след­ним и пред­по­след­ним ро­ма­на­ми — 11 лет. Вы как-то ска­за­ли, что при­мер­но 8 из них вы «го­то­ви­лись пи­сать». Что вклю­ча­ла в се­бя под­го­тов­ка?

— Ел мно­го мо­ро­же­но­го. Ну и про­сто жил. Я же не знал, что со мной что-то не так. Мне ни­кто не ска­зал, что со мной не про­ис­хо­дит то, что обя­за­тель­но долж­но про­ис­хо­дить. По­это­му я не чув­ство­вал ни пу­сто­ты, ни раз­дра­же­ния, ни внут­рен­них тер­за­ний.

Вряд ли вы рас­ска­зы­ва­е­те об этом сво­им сту­ден­там. Ка­кой глав­ный урок вы ста­ра­е­тесь дать бу­ду­щим пи­са­те­лям?

— Трид­цать лет на­зад The Washington Post про­во­ди­ла мас­штаб­ный опрос сре­ди несколь­ких сотен пред­ста­ви­те­лей твор­че­ских про­фес­сий. Всех этих пи­са­те­лей, му­зы­кан­тов, тан­цо­ров и ху­дож­ни­ков спро­си­ли: «Ес­ли бы по пу­ти на без­люд­ный ост­ров мож­но бы­ло взять все­го од­но про­из­ве­де­ние ис­кус­ства, что бы вы вы­бра­ли?» Огром­ное ко­ли­че­ство опро­шен­ных, око­ло 30%, вы­бра­ли один и тот же ва­ри­ант — «Сю­и­ты для ви­о­лон­че­ли со­ло» Ба­ха. Са­мое потрясающее в этой ис­то­рии то, что ше­девр был на­пи­сан как упраж­не­ние для «разо­гре­ва» рук, а не как му­зы­каль­ное про­из­ве­де­ние. То есть од­ним из са­мых лю­би­мых про­из­ве­де­ний ис­кус­ства бы­ло признано нечто, из­на­чаль­но на эту роль не пре­тен­до­вав­шее.

Я при­зы­ваю сту­ден­тов не услож­нять всё, не пе­ре­оце­ни­вать соб­ствен­ные на­ме­ре­ния и пла­ны. Нуж­но быть от­кры­ты­ми, при­ни­мать то, что име­ем «на вхо­де», не пы­та­ясь предугадать, по­нра­вит­ся ли нам то, что по­лу­чит­ся «на вы­хо­де».

«НУЖ­НО БЫТЬ ОТ­КРЫ­ТЫ­МИ, ПРИ­НИ­МАТЬ ТО, ЧТО ИМЕ­ЕМ «НА ВХО­ДЕ», НЕ ПЫ­ТА­ЯСЬ ПРЕДУГАДАТЬ, ПО­НРА­ВИТ­СЯ ЛИ НАМ ТО, ЧТО ПО­ЛУ­ЧИТ­СЯ «НА ВЫ­ХО­ДЕ»

Фо­то: Getty Images

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.