Что важ­нее – вдох­но­ве­ние или во­об­ра­же­ние?

Сек­ре­ты со­зда­ния ве­ли­ких про­из­ве­де­ний

KOLESO ZHIZNI - - СОДЕРЖАНИЕ - (Ан­дрей Дмитриев)

Как ча­сто, чи­тая по­тря­са­ю­щие ро­ма­ны, мы за­да­ем­ся во­про­сом:

«Ну где ав­тор на­шел вдох­но­ве­ние для со­зда­ния та­ко­го про­из­ве­де­ния?» А мо­жет быть, во­прос не во вдох­но­ве­нии, а в кро­пот­ли­вой ра­бо­те над ро­ма­ном и над са­мим со­бой. Воз­мож­но, этот ше­девр – ре­зуль­тат мно­го­лет­не­го ти­та­ни­че­ско­го тру­да, а не про­сто «воз­ник­шая ис­кра», пе­ре­ло­жен­ная на бу­ма­гу. Ка­кие же сек­ре­ты скры­ва­ют­ся за ку­ли­са­ми ве­ли­ких про­из­ве­де­ний?

Ан­дрей Дмитриев Пи­са­тель и сце­на­рист. Ла­у­ре­ат пре­мии жур­на­ла «Зна­мя» (1995), ла­у­ре­ат пре­мии «Рус­ский Бу­кер» и «Яс­ная По­ля­на» (2012). Фи­на­лист на­ци­о­наль­ной пре­мии «Боль­шая кни­га» (2012) за ро­ман «Кре­стья­нин и ти­ней­джер»

Ко­гда вы со­зда­е­те ро­ман – вы изна­чаль­но ви­ди­те це­лост­ный за­мы­сел то­го, что долж­но по­лу­чить­ся, или толь­ко на­мет­ки?

Ко­неч­но же, это на­мет­ки… Зна­е­те, как мож­но от­ли­чить боль­шо­го пи­са­те­ля от неболь­шо­го? Неболь­шой го­во­рит: «У ме­ня был гран­ди­оз­ный за­мы­сел, лишь ма­лая часть его на­шла вы­ра­же­ние в мо­ем ро­мане». Гран­ди­оз­ный за­мы­сел – это об­ла­ко, меч­та о ве­ли­ком ро­мане. Но это еще не ра­бо­та. За­мы­сел мо­жет воз­ник­нуть мгно­вен­но, слов­но из ни­че­го. Но во­пло­ще­ние за­мыс­ла, го­то­вый ро­ман – это ре­зуль­тат огром­ной ра­бо­ты. У ве­ли­ких пи­са­те­лей за­мы­сел все­гда скром­нее ре­зуль­та­та. До­сто­ев­ский за­мыс­лил на­пи­сать ро­ман «Пья­нень­кие» о спив­шем­ся чи­нов­ни­ке Мар­ме­ла­до­ве и его се­мье и тем са­мым осу­дить пьян­ство как со­ци­аль­ное бед­ствие. А в ито­ге вы­шел ро­ман «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние». Се­го­дня лю­ди по­чти пе­ре­ста­ли чи­тать.

Это атро­фи­ро­ва­ло по­тря­са­ю­щую спо­соб­ность че­ло­ве­че­ской ду­ши, под­лин­ный дар небес, спо­соб­ность, от­ли­ча­ю­щую че­ло­ве­ка от про­чей био­мас­сы – во­об­ра­же­ние. Зве­ри, воз­мож­но, и уме­ют ду­мать, но они ли­ше­ны во­об­ра­же­ния – то есть спо­соб­но­сти пред­ста­вить се­бя дру­гим, влезть в шку­ру дру­го­го, вы­ду­ман­но­го или невы­ду­ман­но­го че­ло­ве­ка, про­жить в ду­ше чу­жую жизнь и чу­жие об­сто­я­тель­ства. Чте­ние – это ред­чай­ший ис­точ­ник энер­гии во­об­ра­же­ния. Я не о фан­та­зии – уме­нии при­ду­мы­вать. Чте­ние пи­та­ет во­об­ра­же­ние – важ­ней­шее и тон­чай­шее ору­дие по­ни­ма­ния жиз­ни, лю­дей и се­бя са­мо­го… Слиш­ком мно­го ду­ри об­ра­зо­ва­лось в мас­со­вом со­зна­нии имен­но из-за по­те­ри во­об­ра­же­ния. Че­ло­ве­ком, ли­шен­ным во­об­ра­же­ния, лег­ко ма­ни­пу­ли­ро­вать при по­мо­щи са­мых неле­пых до­во­дов. Ска­жем, нема­лое чис­ло лю­дей одоб­ря­ет ста­лин­ские ре­прес­сии. И у них есть до­во­ды.

Бе­да в от­сут­ствии во­об­ра­же­ния. Смог­ли бы во­об­ра­зить, как пусть да­же не их, а до­ро­гих им лю­дей ве­дут в под­вал, ста­вят ли­цом к стене, стре­ля­ют в за­ты­лок – ду­ма­ли бы и раз­го­ва­ри­ва­ли по-ино­му... Так вот, ра­бо­та ро­ма­ни­ста как раз и на­чи­на­ет­ся с то­го, что вклю­ча­ет­ся во­об­ра­же­ние, а сю­жет – он уж как-ни­будь при­ду­ма­ет­ся, то есть на­фан­та­зи­ру­ет­ся.

Пи­са­тель пред­став­ля­ет се­бя на ме­сте ге­роя сво­е­го про­из­ве­де­ния?

Ма­ло кто се­го­дня пой­мет фра­зу «Ма­дам Бо­ва­ри – это я», ко­то­рую ска­зал Фло­бер. Он дей­стви­тель­но во­об­ра­зил се­бя ма­дам Бо­ва­ри. Са­мое важ­ное для ро­ма­ни­ста, про­за­и­ка – про­жить жизнь сво­е­го пер­со­на­жа, то есть на­деть на се­бя его шку­ру, вой­ти в об­раз –во­об­ра­зить. Во­об­ра­зить чу­жую жизнь, пусть да­же вы­ду­ман­ную, во всей ее пол­но­те, слож­но­сти и тон­ко­сти.

Гран­ди­оз­ный за­мы­сел – это об­ла­ко, меч­та о ве­ли­ком ро­мане. Но это еще не ра­бо­та

Но мы же и в обыч­ной жиз­ни ча­сто «вхо­дим в об­раз», на­де­ва­ем мас­ки.

Вы аб­со­лют­но пра­вы. Ве­ли­чай­ший пси­хо­лог, уче­ник Фрей­да, Ад­лер, ввел в свое вре­мя тер­мин «ав­то­кон­цеп­ция». Что это зна­чит? У каж­до­го че­ло­ве­ка есть свой миф – взгляд на се­бя как бы со сто­ро­ны. Вся­кий че­ло­век во­об­ра­жа­ет се­бя рам­ках это­го ав­то­ми­фа, этой са­мой ав­то­кон­цеп­ции. Она мо­жет быть нега­тив­ной при низ­кой са­мо­оцен­ке, по­зи­тив­ной, при­дир­чи­во-кри­ти­че­ской или ка­кой­то еще, но че­ло­век во­об­ра­жа­ет се­бя в некой це­лост­но­сти. Он со­зда­ет об­раз са­мо­го се­бя и ве­рит в этот об­раз, в мыс­лях и по­ступ­ках сво­их сле­ду­ет ему. Но со­от­вет­ству­ет ли этот об­раз ре­аль­но­сти? По­чти ни­ко­гда. Да­же опи­ра­ясь на свой опыт, мы со­всем не те, кто мы есть на са­мом де­ле.

Не­уже­ли мы все ви­дим се­бя не та­ки­ми, как есть?

В боль­шин­стве сво­ем да. Хо­тя в ис­то­рии есть дру­гие при­ме­ры, на­при­мер, Лев Тол­стой. У Ль­ва Ни­ко­ла­е­ви­ча бы­ла при­выч­ка, ко­то­рая опре­де­ли­ла его ху­до­же­ствен­ный стиль. Чер­ны­шев­ский на­звал этот ме­тод «Диа­лек­ти­кой ду­ши». То есть ду­ша в по­сто­ян­ном дви­же­нии, в раз­ви­тии. Как в Тол-

стом вы­ра­бо­тал­ся этот ме­тод? Что по­мог­ло ему адек­ват­но по­ни­мать се­бя, а, зна­чит, и дру­го­го че­ло­ве­ка? Тол­стой с дет­ства и до кон­ца жиз­ни пи­сал днев­ник, в ко­то­ром да­вал мо­раль­ную оцен­ку каж­до­му сво­е­му дей­ствию, по­ступ­ку, дви­же­нию ду­ши. Вы­гля­де­ло это при­мер­но так: «На­кри­чал на из­воз­чи­ка. Не­про­сти­тель­ная несдер­жан­ность», «Вы­звал управ­ля­ю­ще­го – об­ру­гал – хам­ство». «Встре­тил Матре­ну, взвол­но­вал­ся. По­хоть». Это ста­ло ос­но­вой его ху­до­же­ствен­но­го ме­то­да – он на­учил­ся хо­ро­шо по­ни­мать се­бя в непре­рыв­ном дви­же­нии сво­ей ду­ши, а, сле­до­ва­тель­но, и ду­ши сво­их пер­со­на­жей. Во­об­ра­же­ние по ме­то­ду Тол­сто­го поз­во­ля­ет вой­ти в об­раз каж­до­го пер­со­на­жа, пе­ре­жи­вая его ав­то­кон­цеп­цию и при этом по­ни­мая, что он пред­став­ля­ет из се­бя на са­мом де­ле.

Как уда­ет­ся со­еди­нить, «про­жить» каждую жизнь и не по­те­рять об­щую кан­ву?

Есть за­ко­ны ли­те­ра­ту­ры, за­ко­ны жан­ра и за­ко­ны ис­кус­ства, ко­то­рые, да­же ес­ли ты их не вполне со­зна­ешь, не да­ют уй­ти в сто­ро­ну, по­те­рять це­лое. Лю­бой на­сто­я­щий, да­же са­мый мно­го­слой­ный ро­ман дер­жит­ся на ос­нов­ной ли­нии, дви­жет­ся и за­хва­ты­ва­ет чи­та­те­ля бла­го­да­ря ка­кой-то од­ной пру­жине, пусть да­же спря­тан­ной. Эта ли­ния, эта пру­жи­на – она и есть то, о чем ро­ман. О чем он в двух сло­вах. О чем ро­ман «Вой­на и мир»? Во­прос не бес­смыс­лен­ный, ес­ли учесть, сколь­ко пи­са­те­лей со­вет­ско­го пе­ри­о­да ис­кренне по­ла­га­ли эту кни­гу неким сгуст­ком сти­хии, сти­хий­но­сти на­род­ной жиз­ни – кни­га обо всем. Они на­зы­ва­ли ее эпо­пе­ей, хо­тя сам Тол­стой это­го сло­ва не про­из­но­сил. Мно­гие пы­та­лись на­пи­сать нечто по­доб­ное, сти­хий­ное, обо всем, а по­лу­ча­лись невра­зу­ми­тель­ные бу­маж­ные кир­пи­чи. Меж­ду тем этот вы­со­ко­ор­га­ни­зо­ван­ный ро­ман, как и по­ло­же­но лю­бо­му ро­ма­ну – о люб­ви. О люб­ви с пер­во­го взгля­да. Лю­бовь с пер­во­го взгля­да На­та­ши и Пье­ра – и есть скры­тая пру­жи­на всей кни­ги, при­чем дол­гое вре­мя скры­тая и от них са­мих. Лишь к кон­цу по­вест­во­ва­ния они осо­зна­ют то, что с са­мой пер­вой встре­чи та­и­лось в глу­бине их душ: то, что они со­зда­ны друг для дру­га. И, что­бы это осо­знать, им при­шлось прой­ти сквозь мно­же­ство ис­то­ри­че­ских и лич­ных драм и бурь. Под­лин­ный фи­нал ро­ма­на – это ко­рот­кий эпи­зод по­чти слу­чай­ной встре­чи На­та­ши и Пье­ра по­сле вой­ны, в Ка­лу­ге, в до­ме, где толь­ко что умер князь Ан­дрей. Вой­дя в ком­на­ту, где на­хо­дил­ся Пьер, На­та­ша уда­ри­лась за­тыл­ком о ко­сяк две­ри. По­че­му? И по­че­му за­тыл­ком? Да по­то­му что она, дол­гое вре­мя сог­бен­ная от ис­пы­та­ний и за­бот, уви­дев Пье­ра – вы­пря­ми­лась. Ее вы­пря­мил взрыв внут­рен­не­го ли­ко­ва­ния. Взрыв сча­стья. Все, что по­том: их же­нить­ба, де­ти, се­мей­ные и про­чие про­бле­мы – это уже по­сле­сло­вие, эпи­лог.

Са­мое важ­ное для ро­ма­ни­ста, про­за­и­ка – про­жить жизнь сво­е­го пер­со­на­жа, то есть вой­ти в об­раз – во­об­ра­зить

Вы удер­жи­ва­е­те все сю­жет­ные ли­нии, со­зна­тель­но сле­дуя законам ис­кус­ства?

Нет, это, как и в лю­бой про­фес­сии, про­ис­хо­дит ав­то­ма­ти­че­ски. По­ка пи­шу ро­ман, я знаю его на­изусть, бук­валь­но каж­дое сло­во. Ко­неч­но, я не толь­ко во­об­ра­жаю и при­ду­мы­ваю – я и раз­мыш­ляю о том, о чем и как я пи­шу. Все вме­сте, как те­сто ме­сить. Но я не вспо­ми­наю о за­ко­нах ис­кус­ства, то есть я не за­гля­ды­ваю в Ари­сто­те­ля. Лю­бой про­фес­си­о­нал срод­ни той со­ро­ко­нож­ке, ко­то­рая ра­зу­чи­лась хо­дить, как толь­ко ее спро­си­ли, с ка­кой но­ги она на­чи­на­ет ид­ти – и она сду­ру об этом за­ду­ма­лась.

На что это по­хо­же?

Ты про­сто жи­вешь жиз­нью ро­ма­на – в те­че­ние несколь­ких лет по­чти не за­ме­ча­ешь все­го, что во­круг. Ты участ­ву­ешь и во внеш­ней жиз­ни, но она– сво­е­го ро­да сон, со­бы­тия ко­то­ро­го не мо­гут быть ка­та­стро­фич­ны для те­бя. К сло­ву ска­зать, ра­бо­та над по­ве­стью или рас­ска­зом не вы­клю­ча­ет те­бя из об­щей, внеш­ней жиз­ни. Толь­ко ро­ман – пол­ное и дол­гое по­гру­же­ние. И это не бег­ство от жиз­ни – ты ведь все же о ней, о жиз­ни пи­шешь. Это сво­бо­да, неслы­хан­ная сво­бо­да. Это сча­стье.

Ве­дет ли вас ка­кое-то чу­тье, чув­ство рит­ма?

Ко­неч­но. Ко­неч­но, ритм… Но глав­ное – то, что да­же рит­му пред­ше­ству­ет. Это звук. Ес­ли ты услы­шал этот един­ствен­ный, непо­вто­ри­мый, не­об­хо­ди­мый те­бе звук – те­бе есть на чем стро­ить ритм, есть от­ку­да чер­пать мысль, есть чем раз­го­нять во­об­ра­же­ние. Непо­нят­но от­ку­да он при­хо­дит – слов­но по­яв­ля­ет­ся извне. Звук в по­э­зии – не про­сто слы­шен, но и ви­ден. По­э­зия – это зри­мо зву­ча­щее сло­во. В про­зе – немно­го ина­че, в ней слиш­ком вы­со­ка роль по­вест­во­ва­ния, но и в про­зе сло­во обя­за­но нести в се­бе это из­на­чаль­ное зву­ча­ние. Ес­ли зву­ка нет – его не при­ду­ма­ешь. Мож­но лишь ими­ти­ро­вать, но фальшь чув­ству­ет лю­бой, да­же са­мый неис­ку­шен­ный чи­та­тель. Дру­гое де­ло, что мно­гие чи­та­те­ли сми­ри­лись с фаль­шью.

Есть ка­кая-то рит­мо­ди­на­ми­ка ро­ма­на?

Ко­неч­но, есть. У каж­до­го пи­са­те­ля своя. Ее мож­но про­сле­дить по про­из­ве­де­ни­ям. У ме­ня, на­при­мер, есть два ро­ма­на – «При­зрак те­ат­ра» и «Бух­та ра­до­сти». Раз­ные ге­рои, раз­ные сю­же­ты, а рит­мо­ди­на­ми­ка по­лу­чи­лась оди­на­ко­вая – силь­но рит­ми­зо­ван­ная про­за, на­по­ми­на­ю­щая ше­сти­стоп­ный ямб. Но ес­ли в «Призра­ке» по­вест­во­ва­ние ве­дет­ся как буд­то го­ло­сом са­мо­го ге­роя, ак­те­ра, ко­то­рый при­ме­ря­ет на се­бя роль ко­ро­ля Ли­ра и да­же сам с со­бой го­во­рит язы­ком пье­сы, то в сле­ду­ю­щем ро­мане тот же ритм – это инер­ция. Од­них чи­та­те­лей про­за, на­пи­сан­ная как сти­хи, во­оду­ше­ви­ла, дру­гие по­ста­ви­ли необос­но­ван­ную рит­ми­зо­ван­ность «Бух­ты ра­до­сти» мне в ви­ну. По­хва­лы при­ят­ны, но, ду­маю, пра­вы бы­ли вто­рые, недо­воль­ные чи­та­те­ли. При­том что этот ро­ман в це­лом неплох и мне до­рог.

А в джа­зо­вом рит­ме ро­ман мож­но на­пи­сать?

Мно­гие пы­та­лись: и аме­ри­кан­ские пи­са­те­ли и фран­цуз­ские, из на­ших – Ва­си­лий Ак­се­нов. Но это все – ско­рее, сти­ли­за­ция джа­зо­во­го зву­ча­ния. Му­зы­ка – это дру­гое ис­кус­ство…

Сло­во не мо­жет стать стру­ной, раз­ве что в пе­ре­нос­ном смыс­ле. Впро­чем, рит­ми­ку про­зы Ан­дрея Бе­ло­го я бы на­звал джа­зо­вой, хо­тя Бе­лый в по­ру на­пи­са­ния «Пе­тер­бур­га» вряд ли что слы­шал о джа­зе.

Мно­гие твор­че­ские лю­ди до­во­дят се­бя до ка­ко­го-то ярост­но­го экс­та­за. А вам, что­бы вой­ти в та­кое твор­че­ское по­ле, что необ­хо­ди­мо?

Са­мый счаст­ли­вый пе­ри­од мо­ей ра­бо­ты про­шел на озе­ре Се­ли­гер, ко­гда я пи­сал ро­ман «За­кры­тая кни­га». Кста­ти, со­ве­тую по­чи­тать, непло­хой по­лу­чил­ся. Я каж­дое утро вста­вал, брал удоч­ку, круж­ку с ко­фе, са­дил­ся на «ла­ви­ну», так на­зы­ва­ют­ся мост­ки в Твер­ской гу­бер­нии, ку­рил, пил ко­фе и ло­вил плотву. Да, то­гда я еще ку­рил. При­мер­но за час мой мозг при­хо­дил в аб­со­лют­но спо­кой­ное, ров­ное со­сто­я­ние. Из него вы­вет­ри­ва­лись все мыс­ли, эмо­ции, вся ин­фор­ма­ция. Он становился про­мы­тым, как пу­стая ка­стрю­ля. Вот это – иде­аль­ное со­сто­я­ние для на­ча­ла ра­бо­ты. В иных усло­ви­ях, неже­ли те, на Се­ли­ге­ре, его труд­но до­стичь…. А вот ярост­ный экс­таз – это со­вер­шен­но нера­бо­чее со­сто­я­ние. Я го­во­рю лишь о ра­бо­те про­за­и­ка, ра­зу­ме­ет­ся. Я люб­лю ал­ко­голь, но не на­пи­сал в жиз­ни ни стро­ки про­зы, вы­пив хо­тя бы рюм­ку.

Как при­хо­дит то, что нуж­но пи­сать?

Тут есть у ме­ня неко­то­рая хит­рость – за­кан­чи­вать ра­бо­ту преды­ду­ще­го дня неза­кон­чен­ной, – не за­кон­чив гла­вы, аб­за­ца, да­же пред­ло­же­ния. Остав­лять на зав­тра некое мно­го­то­чие. И зав­тра ты уже точ­но зна­ешь, с че­го нач­нешь ра­бо­ту – с за­вер­ше­ния вче­раш­ней. И это по­мо­га­ет сра­зу вой­ти в ра­бо­чий ритм.

В кон­це ра­бо­че­го дня не до­пи­сы­вай­те за­вер­ше­ние за­кон­чен­но­го по сво­е­му смыс­лу фраг­мен­та, оставь­те его окон­ча­ние на сле­ду­ю­щий день

Пра­виль­но я по­ня­ла – это осо­знан­ность то­го, что я де­лаю: «Я на каж­дое утро остав­ляю ка­кой-то шлейф ве­че­ром»?

Да, обя­за­тель­но на­до остав­лять на зав­тра. Не до­де­лы­вай­те ни­ка­кую ра­бо­ту ве­че­ром до кон­ца. Ес­ли это, ко­неч­но, не ко­нец всей ра­бо­ты.

Долж­но воз­ни­кать некое же­ла­ние или неудо­вле­тво­рен­ность?

Я бы так не фор­му­ли­ро­вал. Про­сто, ра­бо­тая над боль­шим про­ек­том, в кон­це ра­бо­че­го дня не до­пи­сы­вай­те за­вер­ше­ние за­кон­чен­но­го по сво­е­му смыс­лу фраг­мен­та, оставь­те его окон­ча­ние на сле­ду­ю­щий день. А ес­ли до­пи­ше­те – утром при­дет­ся на­чи­нать с ну­ля уже сле­ду­ю­щий фраг­мент, а это все­гда тя­же­лее, чем разо­гнать се­бя на до­де­лы­ва­нии вче­раш­ней ра­бо­ты, на ко­то­рую не на­до спе­ци­аль­но на­стра­и­вать­ся. Не до­ска­зы­вай­те ве­че­ром – до­ска­же­те утром. Не­об­хо­ди­мость до­ска­зать, до­вер­шить се­го­дня недо­вер­шен­ное вче­ра – луч­ший сти­мул для про­дол­же­ния ра­бо­ты. Осо­бен­но для та­ких ле­ни­вых ра­бот­ни­ков, как я. Я ведь боль­ше 4-5 ча­сов в день не ра­бо­таю.

Ина­че что, вдох­но­ве­ние те­ря­ет­ся?

Что та­кое вдох­но­ве­ние – я не по­ни­маю. Я по­ни­маю, что та­кое ра­бо­чее со­сто­я­ние. Утром, при лю­бом са­мо­чув­ствии я лег­ко мо­гу опре­де­лить, в ра­бо­чем я со­сто­я­нии или нет. Я всю жизнь пи­шу пе­рье­вой руч­кой, на ком­пе лишь пе­ре­пе­ча­ты­ваю и прав­лю…. А где руч­ка, там и по­черк. Так вот, ес­ли по­черк тверд, упруг, вня­тен – ты точ­но в ра­бо­чем со­сто­я­нии. А ес­ли бу­ков­ки идут враз­нос, сло­ва рых­лы и неудо­бо­чи­та­е­мы – день с утра не за­дал­ся и мно­го­го ты не до­бьешь­ся.

Что мож­но при­ду­мать, что­бы вос­ста­но­вить ра­бо­чее со­сто­я­ние?

Это бес­по­лез­но. Ну, раз­ве что пре­рвать ра­бо­ту и по­бро­дить по по­лям-ле­сам. Про ал­ко­голь я уже ска­зал – фаль­ши­вый сти­мул, на­прочь уби­ва­ю­щий ра­бо­ту. Как на­пи­сал ве­ли­кий по­эт Олег Чу­хон­цев, раз­ду­мы­вая, не стать ли ему про­за­и­ком: «Од­на бе­да: са­дясь за про­зу, не тяп­нешь во­доч­ки с мо­ро­за под ма­ло­соль­ный огу­рец». Сек­сом то­же за­ни­мать­ся луч­ше по­сле ра­бо­ты, а не до. Тем бо­лее что ху­до­же­ствен­ная ра­бо­та и секс – из од­но­го ис­точ­ни­ка. За­нял­ся сек­сом до ра­бо­ты – как даль­ше ра­бо­тать, ес­ли ты уже все ска­зал?

Пол­ное воз­дер­жа­ние или долж­на быть рит­мо­ло­гия?

До ра­бо­ты – пол­ное воз­дер­жа­ние, за­тем ра­бо­та, а по­сле ра­бо­ты – все что угод­но. Со­гла­си­тесь, в этом есть ка­кой-то ритм. Пи­са­тель – это про­фес­сия, ра­бо­та, зна­чит все долж­но быть под­чи­не­но ра­бо­те, и в ней нуж­но чер­пать ос­нов­ные сти­му­лы, пусть их да­же зо­вут вдох­но­ве­ни­ем. Еще их зо­вут «при­хо­дом Му­зы». Од­на­жды мо­е­го то­ва­ри­ща, пре­крас­но­го пи­са­те­ля Алек­сея Сла­пов­ско­го, од­на жур­на­лист­ка спро­си­ла о вдох­но­ве­нии: «Как и ко­гда к вам при­хо­дит Му­за?» Он от­ве­тил, что вста­ет в пять утра, са­дить­ся за пись­мен­ный стол, Му­за по­ни­ма­ет, что де­вать­ся ей уже неку­да, и при­хо­дит. А что ей еще оста­ет­ся?

В на­шей про­фес­сии, ко­неч­но, из­вест­ны стран­но­сти, ес­ли о сти­му­лах го­во­рить. На­при­мер, Шил­лер все­гда ра­бо­тал с за­кры­ты­ми ок­на­ми и ел гни­лые яб­ло­ки. Был та­кой пи­са­тель, Юрий Бон­да­рев – так он, го­во­рят, стя­ги­вал свой че­реп ре­зи­но­вым коль­цом. А кто-то ра­бо­та­ет, опу­стив ступ­ни в таз с го­ря­чей во­дой. Это что-то вро­де са­мо­вну­ше­ния. Мо­жет быть, это ко­му-то и по­мо­га­ет. Ак­те­ры на­зы­ва­ют это при­спо­соб­ле­ни­я­ми.

Эти при­спо­соб­ле­ния по­мо­га­ют че­ло­ве­ку скон­цен­три­ро­вать­ся?

Не ду­маю. При­спо­соб­ле­ния по­мо­га­ют че­ло­ве­ку ис­пы­ты­вать во вре­мя ра­бо­ты ве­ру в се­бя, в то, что он де­ла­ет. А ве­ра необ­хо­ди­ма. Че­ло­век в се­бе все­гда не уве­рен, и чем он про­фес­си­о­наль­нее, тем ме­нее в се­бе уве­рен, по­то­му что ста­вит пе­ред со­бой за­да­чи вы­со­ко­го про­фес­си­о­наль­но­го уров­ня, под­час да­же вы­ше сво­е­го уров­ня. Соб­ствен­но так уро­вень и рас­тет, так и под­ни­ма­ет­ся план­ка. Еже­днев­ное обре­те­ние ве­ры в се­бя и бес­страш­ная ра­бо­та. Ес­ли для об­ре­те­ния этой ве­ры нуж­ны при­спо­соб­ле­ния вро­де та­за с ки­пят­ком – пусть это бу­дет таз с ки­пят­ком. Но я пред­по­чи­таю пре­одо­ле­вать се­бя в се­бе, без по­сто­рон­не­го рек­ви­зи­та. 

Что та­кое вдох­но­ве­ние – я не по­ни­маю. Я по­ни­маю, что та­кое ра­бо­чее со­сто­я­ние

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.