ГЕН­РИК ИБСЕН: РЕ­ФОР­МА­ТОР ДРА­МЫ

Lichnosti - - В НОМЕРЕ - Оль­га Пе­ту­хо­ва Ди­зайн: Оль­га Се­ве­ри­на

СЕ­МЬЯ

В 1825 го­ду бу­ду­щий отец Ген­ри­ка Иб­се­на – Кнуд – же­нил­ся на сво­ей по­дру­ге дет­ства Ма­ри­хен Аль­тен­бург. Де­ло бы­ло в Ши­ене, пор­то­вом го­род­ке в юж­ной Но­р­ве­гии. Двух­ты­сяч­ный Ши­ен в ту по­ру счи­тал­ся ожив­лен­ным про­мыш­лен­ным цен­тром (все­го в Но­р­ве­гии на­счи­ты­ва­лось не бо­лее мил­ли­о­на граж­дан), процветающим бла­го­да­ря тор­гов­ле дре­ве­си­ной с Ан­гли­ей. В се­зон по­ло­во­дья энер­гия во­до­па­дов пи­та­ла мно­го­чис­лен­ные ши­ен­ские ле­со­пил­ки, и визг от них сто­ял оглу­ши­тель­ный. Соб­ствен­но, та­ким – неисто­во гро­хо­чу­щим – Ши­ен впо­след­ствии и за­пом­нил­ся дра­ма­тур­гу. Отец Иб­се­на при­над­ле­жал к чис­лу ста бо­га­тей­ших го­ро­жан: он тор­го­вал не толь­ко ле­сом, но и ко­нья­ком, са­ха­ром и пря­но­стя­ми, и в его се­мье еду по­да­ва­ли на се­реб­ря­ных блю­дах. Кнуд Ибсен про­ис­хо­дил из нор­веж­ско-шот­ланд­ско­го ро­да шки­пе­ров и куп­цов, и в мо­ло­дые го­ды слыл че­ло­ве­ком ост­ро­ум­ным и про­ни­ца­тель­ным. Его же­на Ма­ри­хен, нем­ка по кро­ви, с дет­ства бы­ла ба­ло­ва­на до­стат­ком: их ку­пе­че­ская се­мья вно­си­ла в го­род­скую каз­ну Ши­е­на наи­боль­шие сум­мы на­ло­гов. Брак с Кну­дом вско­ре разо­ча­ро­вал ее и, за­трав­лен­ная при­дир­ка­ми му­жа, она за­мкну­лась в се­бе. Ген­рик Ибсен по­явил­ся на свет 20 мар­та 1828 го­да. К то­му вре­ме­ни у че­ты Иб­се­нов уже под­рас­тал по­лу­то­ра­го­до­ва­лый сы­ниш­ка, но, к несча­стью, он умер в ап­ре­ле то­го же го­да. Так по во­ле судь­бы Ген­рик ока­зал­ся стар­шим из пя­те­рых де­тей. За-

бе­гая впе­ред, ска­жем, что к трем сво­им бра­тья­ми и сест­ре по­взрос­лев­ший Ген­рик осо­бой люб­ви не пи­тал, а они так ни­ко­гда и не удо­су­жи­лись про­честь его драм: как ис­то­вые при­хо­жане сек­ты неко­е­го Лам­мер­са, они по­ри­ца­ли лю­бую ли­те­ра­ту­ру. Боль­шин­ство био­гра­фов упо­ми­на­ют о слу­хах, яко­бы бро­див­ших при жиз­ни Иб­се­на о его неза­кон­ном про­ис­хож­де­нии. От­цов­ство при­пи­сы­ва­ли Тур­му­ду Кнуд­се­ну, по­эту и де­пу­та­ту стор­тин­га (пар­ла­мен­та). Они дей­стви­тель­но бы­ли по­хо­жи внешне, и яко­бы сам Ибсен по мо­ло­до­сти на ве­се­лой пи­руш­ке про­го­во­рил­ся дру­зьям об этой тайне, но у Ген­ри­ка бы­ло не­ма­ло по­во­дов злить­ся на от­ца, и его сло­ва мог­ли быть про­дик­то­ва­ны оби­дой. И все же: за­дат­ков к по­э­зии и жи­во­пи­си, ко­то­рые Ибсен мог бы уна­сле­до­вать, у его «офи­ци­аль­ной» род­ни не бы­ло и в по­мине, а при­род­ный яс­ный ум, на­блю­да­тель­ность и ра­ни­мость на­ту­ры Ген­ри­ка за­мет­но от­да­ля­ли его от се­мьи, за­кос­нев­шей в сек­тант­ских дог­мах и со­вер­шен­но за­уряд­ной. Ко­гда маль­чи­ку ис­пол­ни­лось семь лет, се­мья ра­зо­ри­лась: сна­ча­ла про­го­рел ви­но­ку­рен­ный за­вод, за­тем при­шел че­ред пла­тить по за­ру­беж­ным век­се­лям – при­шлось за­ло­жить и дом, и склад, и да­же ин­вен­тарь. По­сле банк­рот­ства се­мья пе­ре­бра­лась на при­над­ле­жав­ший им кро­шеч­ный ху­тор Вен­стоб, где по­се­ли­лась в де­ре­вян­ном до­ме, боль­ше по­хо­жем на вре­мян­ку. Преж­ние дру­зья се­мьи зло­пы­ха­тель­ство­ва­ли, а и без то­го рез­кий на язык отец вко­нец озло­бил­ся и пре­вра­тил­ся в до­маш­не­го ти­ра­на. На­бож­ность ма­те­ри ста­ла фа­на­тич­ной, и маль­чик, ощу­щая се­бя чу­жим, за­мкнул­ся в сво­ем оди­но­че­стве. «Чер­те­нок, злю­ка», – драз­ни­ли его сест­ра и бра­тья, а он пря­тал­ся от них в ко­мор­ке за кух­ней и там ри­со­вал мо­ре, иг­рал в свой кар­тон­ный ку­коль­ный те­атр и со­чи­нял. Он стал до то­го нелю­дим, что жал­кие свои кар­ман­ные гро­ши от­да­вал со­сед­ским де­тям, лишь бы они оста­ви­ли его в по­кое и не ме­ша­ли в оди­ноч­ку до­би­рать­ся до шко­лы. В дат­ской гим­на­зии (по­чти 400 лет Но­р­ве­гия бы­ла ко­ло­ни­ей Да­нии) он от­ли­чал­ся осо­бой ма­не­рой пи­сать со­чи­не­ния – за про­сты­ми ве­ща­ми он ви­дел жут­ко­ва­тый ска­зоч­ный фон и умел кра­соч­но об­лечь свои фан­та­зии в сло­ва. В Но­р­ве­гии, ни­ко­гда не знав­шей кре­пост­ни­че­ства, обу­че­ние бы­ло до­ступ­ным да­же для кре­стьян-бед­ня­ков, но ро­ди­те­ли Ген­ри­ка не же­ла­ли и слы­шать об уни­вер­си­те­те, и уже в 15 лет ото­сла­ли сы­на в со­сед­ний го­ро­док Грим­стад за­ра­ба­ты­вать се­бе на хлеб.

В УЧЕ­НИ­КИ К АПТЕКАРЮ

Боль­шин­ству оби­та­те­лей за­хо­луст­но­го Грим­ста­да ле­чить­ся бы­ло не по кар­ма­ну, и они об­хо­ди­лись де­ше­вы­ми сна­до­бья­ми мест­ных зна­ха­рок, а по­то­му хо­зя­ин Иб­се­на – мно­го­дет­ный и веч­но пья­ный ап­те­карь – все глуб­же увя­зал в дол­гах. Де­нег

уче­ни­ку он не пла­тил во­все, и тот ра­бо­тал у него за «стол и кров», от­че­го так по­из­но­сил­ся, что его ко­стюм стал блестеть, «как ка­фель­ная печь». Ген­рик сты­дил­ся это­го и ста­рал­ся не по­ка­зы­вать­ся на лю­ди: за шесть лет в Грим­ста­де он ни ра­зу не пе­ре­сту­пил по­ро­га до­ма ни од­ной из 150 мест­ных се­мей. Днем он го­то­вил на кухне ва­ле­ри­а­но­вые кап­ли и микс­ту­ры, а но­че­вал в ком­на­те с хо­зяй­ски­ми детьми. В 1846 го­ду, ко­гда Иб­се­ну шел 19-й год, 29-лет­няя слу­жан­ка ап­те­ка­ря, Со­фие Йен­сен, ро­ди­ла от него сы­на, и Ген­ри­ка суд обя­зал пла­тить на маль­чи­ка али­мен­ты. В тот же год вко­нец ра­зо­рив­ший­ся ап­те­карь про­дал свое де­ло но­во­му вла­дель­цу – Лар­су Ниль­се­ну. Ап­те­ка пе­ре­еха­ла в бо­лее про­стор­ное по­ме­ще­ние, Иб­се­ну на­зна­чи­ли ко­пе­еч­ное жа­ло­ва­нье и от­ве­ли соб­ствен­ную ком­на­ту. Он за­мет­но по­ве­се­лел: стал при­гла­шать дру­зей, ри­со­вал ка­ри­ка­ту­ры на мест­ных жи­те­лей, пи­сал паск­виль­ные сти­хи и эпи­грам­мы, был изоб­ре­та­те­лен по ча­сти устрой­ства мел­ких бес­по­ряд­ков, од­на­ко на ро­жон не лез, пред­по­чи­тая дер­жать­ся в те­ни. Ве­че­ра­ми в его ком­на­тен­ке со­би­ра­лась немно­го­чис­лен­ная ком­па­ния: в ба­ноч­ки из-под ле­карств раз­ли­ва­ли го­ря­чий пунш и ве­ли раз­го­во­ры о по­ли­ти­ке. В этот тес­ный «ре­во­лю­ци­он­ный» кру­жок меч­та­ли по­пасть да­же мо­ло­дые лю­ди из бур­жу­аз­ных се­мейств, но Ген­рик пре­зи­рал эти «доб­ро­по­ря­доч­ные кру­ги с пу­сты­ми баш­ка­ми и ту­гим ко­шель­ком», его вол­но­ва­ли про­ис­хо­дя­щие в Ев­ро­пе ре­во­лю­ции: фран­цуз­ская и вен­гер­ская, он чи­тал Воль­те­ра и слыл глав­ным воль­но­дум­цем в Грим­ста­де. В 1848 го­ду Ибсен при­нял­ся го­то­вить­ся к по­ступ­ле­нию в уни­вер­си­тет, на­де­ясь впо­след­ствии стать вра­чом: от­сы­лал со­чи­не­ния на но­р­веж­ском част­но­му учи­те­лю в Хри­сти­а­нию (ныне Ос­ло), брал уро­ки ла­ты­ни и гре­че­ско­го. Ген­рик по­чув­ство­вал в се­бе по­э­ти­че­ский зуд и взял­ся пи­сать сти­хи, по­свя­щая их жи­те­лям Грим­ста­да. Од­на­ко то, что вы­хо­ди­ло из-под пе­ра, не

очень-то ра­до­ва­ло и са­мо­го ав­то­ра, и он риск­нул по­про­бо­вать силы в дра­ма­тур­гии. Его драма «Ка­ти­ли­на» пе­ре­но­си­ла зри­те­лей во вре­ме­на Ци­це­ро­на, а все ее сю­жет­ные кол­ли­зии раз­во­ра­чи­ва­лись ис­клю­чи­тель­но по­сле за­ка­та солн­ца: как по­яс­нял ав­тор – от­то­го, что он пи­сал но­ча­ми. Те­атр Хри­сти­а­нии веж­ли­во от­ка­зал­ся по­ста­вить пье­су, и то­гда друг Иб­се­на Ул­ле Скюл­ле­рюд ре­шил­ся ис­тра­тить на ее пе­чать по­лу­чен­ное им неболь­шое на­след­ство: он опла­тил ти­раж в 250 эк­зем­пля­ров, из ко­то­рых уда­лось про­дать лишь 40. В ап­ре­ле 1850 го­да на пу­ти из Грим­ста­да в Хри­сти­а­нию Ген­рик за­ехал в род­ной Ши­ен, но из это­го ни­че­го доб­ро­го не вы­шло: он лишь на две неде­ли опять по­гру­зил­ся в бес­про­свет­ный ми­рок сво­е­го дет­ства и столк­нул­ся все с той же черст­во­стью род­ных. Боль­ше Ибсен ни­ко­гда не бы­вал в Ши­ене – да­же по­сле смер­ти ро­ди­те­лей, да­же ко­гда вос­тор­жен­ные го­ро­жане лю­без­но за­зы­ва­ли к се­бе уже про­слав­лен­но­го зем­ля­ка. Ни про­стить, ни за­быть сво­их ран­них обид он так и не смог.

В БУН­ТАР­СКОЙ СРЕ­ДЕ

Де­нег Иб­се­на ед­ва хва­ти­ло на са­мый ма­лый, трех­ме­сяч­ный курс под­го­то­ви­тель­ной «фаб­ри­ки сту­ден­тов», а по­то­му его про­ва­лы по ме­та­ма­те­ма­ти­ке и гре­че­ско­му бы­ли, увы, за­ко­но­мер­ны. В ито­ге в уни­вер­си­тет Хри­сти­а­нии он так и не по­сту­пил, за­то свел друж­бу с мест­ны­ми бун­та­ря­ми из чис­ла сту­ден­че­ской мо­ло­де­жи. Вме­сте с вер­ным Ул­ле Скюл­ле­рю­дом он по­се­лил­ся в чер­дач­ной ком­на­туш­ке в рай­оне по­лу­ни­щей бо­ге­мы, и стал пи­сать «ре­во­лю­ци­он­ные» ста­тьи для «Лист­ка ра­бо­чих со­ю­зов» и пре­по­да­вать в вос­крес­ной шко­ле для ра­бо­чих. Хо­тя фи­нан­со­вое по­ло­же­ние обо­их дру­зей бы­ло из рук вон пло­хо, оба бы­ли так гор­ды, что пы­та­лись скры­вать свою бед­ность да­же друг от дру­га. Но од­на­ж­ды, ко­гда при­шлось ту­го вко­нец, они про­да­ли оста­ток ти­ра­жа «Ка­ти­ли­ны» улич­но­му тор­гов­цу на обер­точ­ную бу­ма­гу. При­бе­ре­ги то­гда тор­го­вец хоть несколь­ко эк­зем­пля­ров этой кни­ги, его по­том­ки ста­ли бы весь­ма бо­га­ты: се­год­ня сто­и­мость пер­во­го из­да­ния «Ка­ти­ли­ны» ис­чис­ля­ет­ся сот­ня­ми ты­сяч крон.

Дру­зья из­да­ва­ли соб­ствен­ную га­зе­ту «Ан­д­хри­мнир» (так зва­ли по­ва­ра бо­гов в но­р­веж­ском эпо­се), но 200 ее под­пис­чи­ков ни­как не мог­ли про­кор­мить двух по­лу­го­лод­ных ли­те­ра­то­ров. По на­ту­ре раз­дра­жи­тель­ный и желч­ный, Ибсен с нема­лым удо­воль­стви­ем пи­сал раз­гром­ные ре­цен­зии на неудав­ши­е­ся спек­так­ли и са­ти­ри­че­ские за­мет­ки о ра­бо­те стор­тин­га. Но 7 июля 1851 го­да в сре­де ре­во­лю­ци­он­но на­стро­ен­ных го­ро­жан на­ча­лись аре­сты. Иб­се­ну по­вез­ло: во вре­мя обыс­ка в ти­по­гра­фии «Лист­ка ра­бо­чих со­ю­зов» его ру­ко­пи­си смах­ну­ли на пол, со­чли за му­сор и не ста­ли чи­тать. Несколь­ких его дру­зей по­сле су­да при­го­во­ри­ли к трем го­дам тюрь­мы и че­ты­рем го­дам ка­торж­ных ра­бот. Ибсен, и преж­де не от­ли­чав­ший­ся осо­бой храб­ро­стью, тут и во­все пе­ре­тру­сил, и по­сле об­лав от­ка­зал­ся да­же от пре­по­да­ва­ния в вос­крес­ной шко­ле.

«НЕЖЕ­ЛАН­НЫЙ» ДРА­МА­ТУРГ

В Хри­сти­а­нии Ген­рик Ибсен по­пал­ся на гла­за все­мир­но из­вест­но­му скри­па­чу Ул­ле Бюл­лю – че­ло­ве­ку, жад­но­му ко все­му но­во­му и слег­ка су­ма­сброд­но­му. В то вре­мя Ул­ле всей ду­шой отдавался де­лу раз­ви­тия са­мо­де­я­тель­но­го нор­веж­ско­го те­ат­ра в род­ном ему Бер­гене. Труп­па те­ат­ра про­дер­жа­лась уже два се­зо­на, и зал на 400 мест ни­ко­гда не пу­сто­вал. 23-лет­ний Ибсен, из­вест­ный в Хри­сти­а­нии од­ной­е­дин­ствен­ной по­ста­нов­кой пье­сы «Бо­га­тыр­ский кур­ган», по­ка­зал­ся Ул­ле удач­ной на­ход­кой, и он пред­ло­жил ему кон­тракт. Ибсен обя­зы­вал­ся еже­год­но пи­сать по од­ной пье­се и ста­вить ее на сцене 2 ян­ва­ря, в день рож­де­ния те­ат­ра. Для бер­ген­ской те­ат­раль­ной труп­пы при­езд дра­ма­тур­га ока­зал­ся не со­всем при­ят­ным сюрпризом, пред­ста­вив­ший его по-

кро­ви­тель Ул­ле тут же ука­тил на га­стро­ли, и Ибсен остал­ся один. Же­лая хоть как-то при­стро­ить ма­ло­све­ду­ще­го в те­ат­раль­ных де­лах че­ло­ве­ка, Ген­ри­ка ре­ши­ли обу­чить ре­жис­сер­ско­му ре­ме­с­лу. Над спек­так­лем то­гда ра­бо­та­ли сра­зу два ре­жис­се­ра: один про­го­нял с ак­те­ра­ми текст, дру­гой го­то­вил рек­ви­зит и раз­во­дил ми­зан­сце­ны. Функ­ции пер­во­го ре­жис­се­ра ис­пол­нял на­чаль­ник труп­пы, эн­цик­ло­пе­ди­че­ски обра­зо­ван­ный и утон­чен­ный Ло­динг, Иб­се­ну же пору­чи­ли ру­ко­во­дить ре­пе­ти­ци­я­ми тан­цев и под­би­рать ко­стю­мы. За пол­го­да в бер­ген­ском те­ат­ре бы­ло по­став­ле­но 54 спек­так­ля, и каж­дый из них шел не ме­нее двух раз; при та­ком тем­пе «под­го­тов­ки» ак­те­ры ед­ва ухит­ря­лись вер­но вто­рить за суф­ле­ром и не пу­тать, к ко­му об­ра­щать ре­пли­ки. Ибсен не знал тон­ко­стей сце­ни­че­ско­го дей­ства, и его ре­ши­ли от­пра­вить на ста­жи­ров­ку – в Ко­пен­га­ген, Дрез­ден, Бер­лин и Гам­бург, по­ста­вив усло­ви­ем от­ра­бо­тать в те­ат­ре по­сле­ду­ю­щие пять лет. По­езд­ка ока­за­лась да­же по­лез­нее, чем Ибсен мог пред­по­ло­жить: он про­шел блиц-курс ре­жис­су­ры в те­ат­ре Ко­пен­га­ге­на, по­зна­ко­мил­ся с Ан­дер­се­ном, и те­перь в го­раз­до мень­шей ме­ре ка­зал­ся се­бе про­вин­ци­аль­ным са­мо­уч­кой. Но в бер­ген­ском те­ат­ре пе­ре­ме­ны быст­ро со­шли на «нет». По сло­вам кол­лег, «на ре­пе­ти­ци­ях он хо­дил сре­ди ку­лис ти­хо, по­чти бес­шум­но, в сво­ей стран­ной, по­тер­той и очень про­стор­ной шу­бе. Он очень сму­щал­ся, ко­гда при­хо­ди­лось де­лать за­ме­ча­ния ак­те­рам и в осо­бен­но­сти ак­три­сам. Близ­ких дру­зей он не при­об­рел, и, воз­мож­но, сам стра­дал от неуме­ния схо­дить­ся с людь­ми». Бер­ген­ские «вер­хи» не при­ня­ли его – они сплошь со­сто­я­ли из тор­го­вой ари­сто­кра­тии, и до­ступ в их круг был за­крыт. Ре­во­лю­ци­он­но на­стро­ен­ная мо­ло­дежь опа­са­лась со­би­рать­ся в об­ще­ства, и Ибсен ока­зал­ся в изо­ля­ции. Три его пье­сы, по­став­лен­ные в 1853, 1854 и 1855 го­дах, зри­те­ли встре­ти­ли сви­стом и улю­лю­ка­ньем. Их иг­ра­ли по па­ре раз и за­тем снимали с ре­пер­ту­а­ра. Ди­рек­ция за­да­ва­лась во­про­сом: а за­чем, соб­ствен­но, при­гла­си­ли та­ко­го дра­ма­тур­га? Ему не вез­ло и в люб­ви: отец юной Ри­ке Хольст, его тай­ной неве­сты, про­знав о по­молв­ке, «по­зе­ле­нел от яро­сти», и же­них, пред­ви­дя по­след­ствия, пу­стил­ся на­у­тек. Про­ва­лы уси­ли­ли его ро­бость и не­уве­рен­ность в се­бе, и уже ка­за­лось, что ни­ка­ко­го дра­ма­тур­ги­че­ско­го чутья Ибсен не име­ет. Он не стал ни та­лант­ли­вым ре­жис­се­ром, ни за­мет­ной фи­гу­рой в про­све­щен­ных кру­гах, и да­же те ред­кие бер­ген­цы, что еще при­ни­ма­ли его у се­бя, счи­та­ли Ген­ри­ка неужив­чи­вым че­ло­ве­ком.

ПОД КО­ЛЕ­СОМ ФОР­ТУ­НЫ

В 1856 го­ду дра­ма­тург, на­ко­нец, пред­ста­вил пье­су, ко­то­рая при­шлась по вку­су бер­ген­ской пуб­ли­ке: то бы­ла драма «Пир в Са­уль­хей­ме», по­стро­ен­ная на сю­же­тах

на­род­ных по­эм. На­пи­сан­ная ча­стью сти­ха­ми, ча­стью про­зой, она рас­ска­зы­ва­ла о люб­ви и ко­вар­стве, ее мо­но­ло­ги зву­ча­ли ис­кренне, и спек­такль да­ва­ли шесть раз (небы­ва­лый успех!). По­сле пре­мье­ры ор­кестр, со­про­вож­да­е­мый тол­пой те­ат­ра­лов, сыг­рал под ок­на­ми дра­ма­тур­га се­ре­на­ду – Ибсен был на вершине сча­стья, он на­де­ял­ся, что те­перь уда­ча не по­ки­нет его. Но по­ста­нов­ка сле­ду­ю­щей на­пи­сан­ной им пье­сы про­ва­ли­лась с оглу­ши­тель­ным трес­ком, по­ло­же­ние дра­ма­тур­га в Бер­гене ста­ло пла­чев­нее преж­не­го, и он за­ду­мал вер­нуть­ся в Хри­сти­а­нию. По сло­вам его био­гра­фа Гер­хар­да Гра­на, «Ибсен, ко­то­рый в 1851 го­ду по­ки­нул Хри­сти­а­нию гол как сокол, воз­вра­тил­ся ту­да в 1857 еще бо­лее го­лым, и все, что за эти го­ды он су­мел при­об­ре­сти, – это ес­ли и не очень вну­ши­тель­ный, то, во вся­ком слу­чае, обре­ме­ни­тель­ный долг. И с ре­пу­та­ци­ей его де­ло об­сто­я­ло не на­мно­го луч­ше, чем с со­сто­я­ни­ем». В Хри­сти­а­нию Ибсен не вы­ехал – он по­про­сту сбе­жал, не пре­ду­пре­див об отъ­ез­де ди­рек­цию те­ат­ра, и уже из сто­ли­цы ото­слал в Бер­ген оправ­да­тель­ное пись­мо. В Хри­сти­а­нии ему пред­ло­жи­ли воз­гла­вить на­род­ный нор­веж­ский те­атр – ка­за­лось бы, за­вид­ная долж­ность, но пер­вый же се­зон разо­ча­ро­вал: пуб­ли­ка со­сто­я­ла сплошь из про­сто­на­ро­дья и мел­ких бур­жуа, обо­жа­ю­щих де­ше­вые фар­сы и за­ча­стую нетрез­вых. Труп­па бы­ла сла­бой, мно­гие ак­те­ры изъ­яс­ня­лись

на жар­гоне, и по­сле удач­ной де­бют­ной по­ста­нов­ки Ибсен уже не мог до­бить­ся от нее же­ла­е­мо­го успе­ха. В его че­мо­дане ле­жа­ла на­пи­сан­ная еще в Бер­гене пье­са «Во­и­те­ли в Халь­ге­лан­де», но ста­вить ее на сцене сво­е­го те­ат­ра Ген­рик не ре­шал­ся. Он от­дал рукопись в датский Хри­сти­а­ния-те­атр, но там спу­стя пол­го­да ему от­ве­ти­ли от­ка­зом. Нешу­точ­ное про­ти­во­сто­я­ние меж­ду сто­рон­ни­ка­ми дат­ско­го и нор­веж­ско­го ис­кус­ства вы­плес­ну­лось на стра­ни­цы га­зет. «Да­но­ман» Пе­тер­сен опуб­ли­ко­вал ста­тью, в ко­то­рой пи­сал: «Ибсен не дра­ма­тург, а пол­ней­шее ни­что­же­ство, и вряд ли на­ция ис­пы­ты­ва­ет осо­бое стрем­ле­ние взять его под за­щи­ту». (От­ме­тим, что в раз­гар га­зет­ных ба­та­лий Пе­тер­сен по­лу­чил но­вую долж­ность – на­чаль­ни­ка тюрь­мы.) В от­вет Ибсен за­явил, что его оп­по­нент при­бе­га­ет к нечи­сто­плот­ным при­е­мам. Хри­сти­а­ния-те­атр его пье­су так и не при­нял, и Генрику при­шлось ис­тра­тить не­ма­ло де­нег на ее по­ста­нов­ку на сво­ей сцене. Увы, по-на­сто­я­ще­му зри­те­ли оце­ни­ли «Во­и­те­лей...» го­раз­до поз­же – ко­гда сла­ва уже ма­сти­то­го дра­ма­тур­га осве­ти­ла и его ран­ние дра­мы.

ЧЕ­ГО ХО­ЧЕТ ЖЕН­ЩИ­НА...

Еще в Бер­гене, в ко­рот­кий счаст­ли­вый пе­ри­од по­сле три­ум­фа «Пи­ра в Са­уль­хей­ме», ко­гда пе­ред Иб­се­ном на вре­мя от­кры­лись две­ри са­ло­нов мест­ной эли­ты, дра­ма­тург по­зна­ко­мил­ся с 18-лет­ней Сю­зан­ной Ту­ре­сен. Де­вуш­ка бы­ла до­че­рью при­ход­ско­го свя­щен­ни­ка, вос­пи­ты­ва­лась ма­че­хой-пи­са­тель­ни­цей, име­ла ши­ро­кие взгля­ды и по­э­ти­че­ское чу­тье, к то­му же об­ла­да­ла во­ле­вым ха­рак­те­ром и при­род­ным шар­мом. По­сле пер­вой же встре­чи влюб­лен­ный Ибсен по­спе­шил при­слать Сю­занне сти­хи с пред­ло­же­ни­ем ру­ки и серд­ца, невеста немед­ля со­гла­си­лась, но сва­дьбы при­шлось ожи­дать два с по­ло­ви­ной го­да.

Бра­ко­со­че­та­ние про­шло со­всем ти­хо (все­го за несколь­ко дней до то­го скон­чал­ся отец неве­сты), и мо­ло­до­же­ны за­жи­ли в Хри­сти­а­нии на бо­лее чем скром­ное ди­рек­тор­ское жа­ло­ва­нье Ген­ри­ка. Спу­стя пол­то­ра го­да Сюзанна ро­ди­ла сы­на Си­гур­да. Ед­ва опра­вив­шись от труд­ных ро­дов, она ка­те­го­рич­но за­яви­ла му­жу, что не хо­чет боль­ше иметь де­тей. О ее ре­ше­нии, ве­ро­ят­но слиш­ком бур­но об­суж­дав­шем­ся су­пру­га­ми, ста­ло из­вест­но в те­ат­ре, и по­шли пе­ре­су­ды... Де­тей Сюзанна боль­ше не ро­жа­ла и, ве­ро­ят­нее все­го, оста­ва­лась му­жу лишь пре­дан­ной пла­то­ни­че­ской по­дру­гой. Ибсен, и без то­го мрач­ный по на­ту­ре, впал в дли­тель­ную де­прес­сию, опу­стил­ся и за­пил. Неряш­ли­во оде­тый «в паль­то, в ко­то­ром он жил», а точ­нее, в пон­чо – в под­по­я­сан­ном шер­стя­ном оде­я­ле с дыр­кой для го­ло­вы, он дня­ми си­дел в ка­бач­ке, от­ку­да его из­ред­ка вы­зы­ва­ли на за­се­да­ния прав­ле­ния те­ат­ра. За несколь­ко лет он на­пи­сал лишь два се­рьез­ных сти­хо­тво­ре­ния – «На вы­со­тах» и «Те­рье Ви­кен» (се­год­ня в Но­р­ве­гии их зна­ет каж­дый), и так за­пу­стил все де­ла, что до­вел те­атр до банк­рот­ства. Под­вы­пив, он буй­ство­вал на ули­цах, и Сюзанна уво­ди­ла его до­мой и вы­ха­жи­ва­ла. Ран­ние био­гра­фы Иб­се­на де­ли­кат­но на­зы­ва­ли это со­сто­я­ние дра­ма­тур­га «нерв­ной ли­хо­рад­кой».

В ИТА­ЛИЮ!

Тем вре­ме­нем то­ва­ри­щи Иб­се­на по це­ху – Бьерн­сон и Ви­нье – пре­успе­ли: оба по­лу­чи­ли сти­пен­дии для за­гра­нич­ных по­ез­док. Ген­рик то­же хлопотал о сво­ей сти­пен­дии, но на­прас­но: его са­ти­ру на мест­ных бур­жуа – «Ко­ме­дию люб­ви» – кри­ти­ка на­зва­ла «про­дук­том ли­те­ра­тур­ной нев­ра­сте­нии», и стор­тинг де­нег не дал. Де­лу по­мог­ла лишь на­пи­сан­ная в 1863 го­ду «Бит­ва за пре­стол». Эту пат­ри­о­ти­че­скую дра­му в Хри­сти­а­нии иг­ра­ли во­семь раз, и хва­леб­ные от­зы­вы о ней по­вли­я­ли-та­ки на парламент: дра­ма­тур­гу вы­де­ли­ли сум­му го­до­во­го со­дер­жа­ния за гра­ни­цей. Бо­лее не мед­ля, Ибсен по­ки­нул Но­р­ве­гию. Уязв­лен­ный в сво­ем че­сто­лю­бии, он уез­жал не на год, как пла­ни­ро­ва­лось, а, как по­ка­за­ло бу­ду­щее, на це­лых 27 лет: «Тя­жел он для воз­ду­ха, ле­гок для мо­ря. Вот, пти­ца-по­эт, в чем и ра­дость, и горе». Он по­се­лил­ся в Ита­лии, в Ген­ци­ане, непо­да­ле­ку от Ри­ма, и по­на­ча­лу мно­го вре­ме­ни про­во­дил, бро­дя по жи­во­пис­ным окрест­но­стям и рим­ским му­зе­ям. Все еще озлоб­лен­ный на зем­ля­ков, Ибсен ис­кал вы­хо­да сво­е­му сквер­но­му на­стро­е­нию, что вы­гля­де­ло бо­лее чем ори­ги­наль­но: он дер­жал на ра­бо­чем сто­ле в ста­кане скор­пи­о­на и на­сла­ждал­ся, наблюдая, как тот, уже за­ску­чав­ший, сра­зу ожи­ва­ет, впрыс­нув яд в под­бро­шен­ный ему лом­тик фрук­та.

«История ев­ро­пей­ско­го об­ще­ствен­но­го со­зна­ния ни­ко­гда не за­бу­дет тех по­ще­чин, тех по­ис­ти­не слав­ных по­ще­чин, ко­то­рые Ибсен на­нес чи­сто вы­мы­той, хо­ро­шо при­че­сан­ной и бле­щу­щей са­мо­до­воль­ством ме­щан­ской фи­зио­но­мии. (...) Он... ру­кою ге­ни­аль­но­го ма­сте­ра ого­лил пе­ред на­ми ме­щан­скую ду­шу и по­ка­зал, сколь­ко внут­рен­ней дрян­но­сти ле­жит в ос­но­ве ме­щан­ской бла­го­при­стой­но­сти и доб­ро­по­ря­доч­но­сти» / Лев Троц­кий. 1901

В те дни дра­ма­тург пи­сал сво­е­го «Бран­да» – по су­ти, первую зре­лую пье­су, в ко­то­рой его ге­ний про­явил се­бя во всей пол­но­те и си­ле. Впер­вые он рас­ска­зы­вал в дра­ме о та­ком ар­хи­ин­ди­ви­ду­а­ли­сте (Ниц­ше ска­зал бы «сверх­че­ло­ве­ке»), во­круг ко­то­ро­го дол­жен вра­щать­ся весь мир, и все про­бле­мы ко­то­ро­го мо­гут раз­ре­шить­ся не в ре­аль­ной жиз­ни, а внут­ри его соб­ствен­ной со­ве­сти. По-ви­ди­мо­му, внут­рен­ний на­кал дра­ма­тур­га был необык­но­вен­но си­лен, ина­че как объ­яс­нить по­сле­до­вав­шее спу­стя год от на­ча­ла ра­бо­ты стран­ное со­бы­тие? 12 сен­тяб­ря 1865 го­да Ген­рик от­пра­вил­ся в рим­ский со­бор Свя­то­го Пет­ра. Да­лее у ав­то­ра: «И тут ме­ня осе­ни­ло – я яс­но ви­дел все, что мне хо­те­лось вы­ска­зать в сво­ем про­из­ве­де­нии. Все, над чем я без тол­ку му­чил­ся, те­перь вы­ки­ну­то за борт. Я на­чал нечто но­вое, и оно про­дви­га­ет­ся впе­ред с та­кой быст­ро­той, с ка­кой мне ни­ко­гда преж­де не ра­бо­та­лось, хо­тя сю­жет и на­стро­е­ния дав­но пре­сле­до­ва­ли ме­ня как кош­мар...» Го­то­вая пье­са, по­на­ча­лу на­сто­ро­жен­но вос­при­ня­тая из­да­те­лем, име­ла небы­ва­ло огром­ный успех. Ее пе­ре­из­да­ва­ли че­ты­ре ра­за. Нор­веж­ский стор­тинг вы­де­лил Иб­се­ну по­жиз­нен­ную пи­са­тель­скую пен­сию. Все га­зе­ты со­об­ща­ли о три­ум­фе нор­веж­ско­го ли­те­ра­тур­но­го про­из­ве­де­ния. По­сле «Бран­да» Ибсен ра­зи­тель­но пе­ре­ме­нил­ся: его небреж­ный по­черк стал чет­ким и по­чти кал­ли­гра­фи­че­ским, каш­та­но­вую бо­ро­ду, не раз «ис­ку­пан­ную в пи­ве и су­пе», он остриг по фор­ме «фир­мен­ных» ба­кен­бард и об­ла­чил­ся в длин­но­по­лый сюр­тук. Те­перь, ко­гда фи­нан­со­вое по­ло­же­ние Иб­се­на ста­ло ста­биль­ным, его нор­веж­ский друг Бьерн­сон ре­шил­ся со­об­щить непри­ят­ные ве­сти: все иму­ще­ство дра­ма­тур­га про­да­ли за дол­ги на аук­ци­оне еще два го­да то­му на­зад... Осо­знав, что не толь­ко ме­бель, но и его пись­ма, и цен­ные бу­ма­ги пе­ре­шли в чу­жие ру­ки, Ибсен вновь озло­бил­ся на свою небла­го­дар­ную ро­ди­ну, и на во­прос при­я­те­ля, не хо­чет ли он вер­нуть­ся, от­ве­тил: «В Но­р­ве­гию? Ты ду­ма­ешь, мне хо­чет­ся поз­во­лить этим гу­сям рас­топ­тать ме­ня? Я не вер­нусь ту­да преж­де, чем Но­р­ве­гия ме­ня са­ма по­зо­вет».

ОТ «ПЕР ГЮНТА» ДО «ДИ­КОЙ УТ­КИ»

Все там же, в Ита­лии, в 1867 го­ду Ибсен на­пи­сал сво­е­го «Пер Гюнта» – эта­кую па­ро­дию на нор­веж­ский ха­рак-

тер и по­ис­ки са­мо­го се­бя. В 1868 го­ду, пе­ре­се­лив­шись в Дрез­ден, – по­ли­ти­че­скую и впо­след­ствии мно­го­крат­но осви­стан­ную зри­те­ля­ми пье­су «Со­юз мо­ло­де­жи». А в 1871 го­ду за­вер­шил фи­ло­соф­скую пье­су «Ке­сарь и Га­ли­ле­я­нин» – она ни­ко­гда не бы­ла по­став­ле­на на сцене из-за сво­ей непо­мер­ной дли­ны: по­ста­нов­ка по пол­но­му тек­сту дли­лась бы бо­лее две­на­дца­ти ча­сов... В Дрез­дене Ибсен впер­вые по­чув­ство­вал неко­то­рое го­ло­во­кру­же­ние от ли­те­ра­тур­но­го успе­ха и... ре­шил за­нять­ся жи­во­пи­сью. Од­на­ко зор­ко при­смат­ри­ва­ю­щая за су­пру­гом Сюзанна при­ло­жи­ла не­ма­ло уси­лий, что­бы от­ва­дить Ген­ри­ка от хол­ста и ки­сти. Да­же в те дни, ко­гда Ибсен ре­ши­тель­но не на­ме­рен был «тво­рить», она вкла­ды­ва­ла ему в ру­ку пе­ро, и со вре­ме­нем у него сло­жи­лась привычка «ожи­дать вдох­но­ве­ния» за ра­бо­чим сто­лом и пи­сать в опре­де­лен­ные ча­сы. Спу­стя го­ды не- вест­ка Иб­се­на так го­во­ри­ла о вли­я­нии Сю­зан­ны на Ген­ри­ка: «Ни­кто не мог вдох­но­вить его так, как же­на. Ес­ли он на­хо­дил­ся в по­дав­лен­ном со­сто­я­нии, ей уда­ва­лось вдох­нуть в него му­же­ство.... Ко­гда уни­что­жа­ю­щая кри­ти­ка мог­ла над­ло­мить Иб­се­на, она не те­ря­ла при­сут­ствия ду­ха, гла­за ее пы­ла­ли, и она го­во­ри­ла: “Ты ге­ни­а­лен, ка­кое те­бе де­ло до то­го, что пи­шет этот сброд”. И все­гда окан­чи­ва­лось тем, что он, успо­ко­ен­ный, са­дил­ся за ра­бо­ту». Окон­чив «Га­ли­ле­я­ни­на...», Ибсен за­ду­мал по­ло­жить на му­зы­ку сво­е­го «Пер Гюнта». Он на­пи­сал норвежскому ком­по­зи­то­ру Эд­вар­ду Гри­гу, пред­ла­гая ему го­но­рар в 200 да­ле­ров. О том, с ка­ким на­стро­е­ни­ем Григ при­нял­ся за ра­бо­ту, мож­но су­дить по его пись­му к Бьерн­стьерне Бьерн­со­ну. Ком­по­зи­тор пи­сал: «Изум­ля­юсь то­му по­то­ку ост­ро­умия и сар­каз­ма, что пле­щет­ся на про­тя­же­нии всей пье­сы, но рас­по­ло­же­ния мо­е­го эта вещь ни­ко­гда

не за­во­ю­ет. Ибсен об­ра­тил­ся ко мне с прось­бой и я, ра­зу­ме­ет­ся, вос­про­ти­вил­ся мыс­ли о том, что­бы пи­сать му­зы­ку к са­мо­му нему­зы­каль­но­му из всех сю­же­тов. Но за­тем я по­ду­мал о 200 да­ле­рах, и о том, как при­го­дят­ся они для пу­те­ше­ствия, и при­нес се­бя в жерт­ву. Все это да­вит на ме­ня как ка­кой-то кош­мар». Од­на­ко во­пре­ки тя­гост­но­му на­стро­е­нию ком­по­зи­то­ра, на­пи­сан­ная им к пье­се «Пер Гюнт» му­зы­ка зву­ча­ла свет­ло и ро­ман­тич­но и ста­ла луч­шим из со­здан­ных им про­из­ве­де­ний. По ме­ре ра­бо­ты над ней Ибсен не раз по­то­рап­ли­вал Гри­га – по­сле де­ся­ти­лет­не­го от­сут­ствия он все-та­ки пла­ни­ро­вал по­се­тить свою небла­го­дар­ную ро­ди­ну и хо­тел, что­бы его воз­вра­ще­ние озна­ме­но­ва­лось бо­га­той по­ста­нов­кой «Пер Гюнта». Од­на­ко – не вы­шло. Григ за­тя­нул ра­бо­ту бо­лее чем на два го­да и, ко­гда в июле 1874 го­да Ибсен при­был в Хри­сти­а­нию, му­зы­ка к пье­се еще не бы­ла го­то­ва. Но и без то­го успех дра­ма­тур­га на ро­дине был оглу­ши­тель­ным. Преж­де осви­стан­ный «Со­юз мо­ло­де­жи» сыг­ра­ли 27(!) раз, сту­ден­ты че­ство­ва­ли Иб­се­на, устра­и­вая со­бра­ния и фа­кель­ные ше­ствия. На од­ной из встреч с мо­ло­де­жью Ген­рик вы­сту­пил с ре­чью, в ко­то­рой кос­вен­но «по­ви­нил­ся» пе­ред зем­ля­ка­ми. Он ска­зал, что «при­над­ле­жит к чис­лу даль­но­зор­ких лю­дей, от­че­го ро­ди­на пред­став­ля­ет­ся ему наи­бо­лее пол­но и зри­мо лишь с чуж­би­ны». И по­сле тор­жеств вер­нул­ся в Дрез­ден. В 1876 го­ду в Хри­сти­а­нии, на­ко­нец, со­сто­я­лась бли­ста­тель­ная по­ста­нов­ка «Пер Гюнта». На глав­ной сцене стра­ны его сыг­ра­ли со­рок раз! Все те­ат­ры Скан­ди­на­вии те­перь охо­ти­лись за но­вы­ми пье­са­ми Иб­се­на, их из­да­ния рас­хо­ди­лись ты­сяч­ны­ми ти­ра­жа­ми, при­но­ся ав­то­ру со­лид­ные го­но­ра­ры. Осе­нью 1877 го­да Иб­се­ну при­сво­и­ли зва­ние «док­то­ра Упсаль­ско­го уни­вер­си­те­та» – и хо­тя чин был, ско­рее, «по­чет­ным», Ген­рик неве­ро­ят­но до­ро­жил им и про­сил, что­бы от­ныне к нему об­ра­ща­лись не ина­че как «гос­по­дин док­тор»: ска­зы­ва­лось бо­лез­нен­ное че­сто­лю­бие несо­сто­яв­ше­го­ся сту­ден­та. По воз­вра­ще­нии из Но­р­ве­гии Ген­рик за­нял­ся «труд­ней­шим ис­кус­ством со­зда­ния об­ра­зов жи­вых лю­дей с жи­вым язы­ком». Он на­пи­сал пье­сы «Ку­коль­ный дом» и «При­ви­де­ния». В Ев­ро­пе «При­ви­де­ния» со­чли скан­даль­ной «про­па­ган­дой ни­ги­лиз­ма и кро­во­сме­си­тель­ных свя­зей», хо­тя Ибсен стре­мил­ся рас­ска­зать со­всем не о том – и в «При­ви­де­ни­ях», и в «Ку­коль­ном до­ме» его ге­ро­и­ня­ми бы­ли женщины, обре­чен­ные на бесправие и за­ви­си­мость от муж­чин. За­тем дра­ма­тург на­пи­сал дра­мы «Враг на­ро­да» и «Ди­кая ут­ка» – но и они разо­ча­ро­ва­ли не го­то­вую к сце­ни­че­ско­му ре­а­лиз­му пуб­ли­ку.

СЕ­ДИ­НА В БО­РО­ДУ...

В 1885 го­ду Ген­рик вновь при­е­хал в Но­р­ве­гию, пе­ре­ссо­рил­ся там со ста­ры­ми дру­зья­ми, и обо­злен­ный вер­нул­ся в Гер­ма-

нию, где на этот раз по­се­лил­ся в Мюн­хене. Жил уеди­нен­но, с же­ной был свар­лив и раз­дра­жи­те­лен, с по­сто­рон­ни­ми – над­ме­нен и хо­ло­ден до мрач­но­сти. Ле­том 1889 го­да че­та Иб­се­нов (дра­ма­тур­гу в ту по­ру ис­пол­нил­ся 61 год) вы­бра­лась на аль­пий­ский ку­рорт, в го­ро­док Гос­сен­зас. Там его вни­ма­ние при­влек­ла 18-лет­няя ро­ман­тич­ная Эми­лия Бар­дах. По­ка же­на Иб­се­на и мать де­вуш­ки жа­ло­ва­лись друг дру­гу на одо­ле­ва­ю­щие их хво­ри, дра­ма­тург ис­кал об­ще­ства сво­ей вос­тор­жен­ной по­чи­та­тель­ни­цы. За­поз­да­лая лю­бовь со­зре­ла стре­ми­тель­но, и в пер­вых пись­мах, от­прав­лен­ных Эми­лии уже из Мюнхена, Ибсен пи­сал о же­ла­нии «рас­стать­ся со сво­ей по­даг­ри­че­ской су­пру­гой и от­пра­вить­ся в мир с мо­ло­дой жен­щи­ной, бес­пре­дель­но его лю­бя­щей». Но пыл ку­рорт­но­го ро­ма­на ско­ро со­шел на нет, и уже спу­стя год Ибсен на­зы­вал Эми­лию «ма­лень­кой де­мо­ни­че­ской раз­ру­ши­тель­ни­цей и хищ­ным зверь­ком, спо­соб­ной от­нять му­жа у дру­гой женщины». Эми­лия же це­ле­на­прав­лен­но стре­ми­лась стать «ле­ген­дой Иб­се­на» и по­сле его смер­ти по­то­ро­пи­лась опуб­ли­ко­вать их лич­ную пе­ре­пис­ку. В но­вое ле­то 1890 го­да дра­ма­тург от­ка­зал­ся от по­езд­ки на ку­рорт – в Мюн­хене он увлек­ся Эле­ной Ральф. К но­вой воз­люб­лен­ной Ибсен от­но­сил­ся оте­че­ски и в бе­се­дах с ней с ин­те­ре­сом об­суж­дал ню­ан­сы жен­ской пси­хо­ло­гии – он пи­сал

«Гед­ду Га­б­лер». Су­пру­же­ство Иб­се­нов, по-ви­ди­мо­му, в ту по­ру пе­ре­жи­ва­ло глу­бо­кий кри­зис – в 1891 го­ду они вме­сте пе­ре­бра­лись в Но­р­ве­гию, но по при­ез­де на ро­ди­ну разъ­е­ха­лись по раз­ным го­ро­дам. Ген­рик снял рос­кош­ные и од­но­вре­мен­но неудоб­ные апар­та­мен­ты в Хри­сти­а­нии; стра­дав­шая по­дагрой Сюзанна вско­ре от­пра­ви­лась на ле­че­ние в Ита­лию. Ибсен, чув­ствуя се­бя все бо­лее оди­но­ким, от­ча­ян­но хо­тел быть бли­же к сы­ну – Си­гурд толь­ко что оста­вил ди­пло­ма­ти­че­скую служ­бу за гра­ни­цей и по­се­лил­ся в Но­р­ве­гии. Ген­рик, вер­нув­шись на ро­ди­ну, по су­ти, по­про­сту пе­ре­ехал по­бли­же к сы­ну. В но­вом – и та­ком неуют­ном – жи­ли­ще они с Сю­зан­ной «воз­ве­ли кре­по­сти каж­дый в сво­ей ча­сти квар­ти­ры» и за­жи­ли обособ­лен­но. Но Ген­рик оста­вал­ся ра­бом сво­их при­вы­чек – и да­же в со­сто­я­нии вой­ны с же­ной не мог об­хо­дить­ся без нее. Ма­че­ха Сю­зан­ны, не один год на­блю­дав­шая се­мей­ную жизнь сво­ей пад­че­ри­цы, пи­са­ла: «Это два оди­но­ких че­ло­ве­ка, каж­дый сам по се­бе, в пол­ном оди­но­че­стве». Немуд­ре­но, что, ста­рея, Ибсен все ост­рее осо­зна­вал, что неко­то­рые про­стые че­ло­ве­че­ские ра­до­сти про­шли ми­мо него. Ко­гда Сюзанна уеха­ла в Ита­лию, Ибсен тес­но сдру­жил­ся с Хиль­дур Ан­дер­сен, 27-лет­ней про­фес­си­о­наль­ной пи­а­нист­кой и внуч­кой сво­ей дав­ней и доб­рой бер­ген­ской зна­ко­мой. Преж­де Ген­рик ви­дел Хиль­дур все­го один раз, де­ся­ти­лет­ней дев­чуш­кой, те­перь же пе­ред ним бы­ла мо­ло­дая жен­щи­на, свет­ская, энер­гич­ная и глав­ное – ис­кренне к нему рас­по­ло­жен­ная. Их ро­ман, длив­ший­ся де­вять лет, остал­ся тай­ной дво­их: Хиль­дур до са­мой сво­ей смер­ти не хо­те­ла го­во­рить о свя­зи с Иб­се­ном и уни­что­жи­ла все пись­ма дра­ма­тур­га. Ген­рик, по-ви­ди­мо­му, был по-оте­че­ски нежен с Хиль­дур, а она вно­си­ла раз­но­об­ра­зие в его за­мкну­тую жизнь: вы­во­ди­ла крайне нему­зы­каль­но­го пи­са­те­ля на кон­цер­ты, со­про­вож­да­ла его в те­атр и на лек­ции.

Зи­мой 1894 го­да Сюзанна сно­ва уеха­ла ле­чить­ся – и про­бы­ла в Ита­лии по­чти год. Она нена­ви­де­ла их квар­ти­ру в Хри­сти­а­нии, пол­ную мы­шей и неве­ро­ят­но сы­рую. За пол­го­да Ибсен по­слал жене 15 пи­сем, в ко­то­рых, меж­ду про­чим, ре­ко­мен­до­вал Сю­занне не то­ро­пить­ся с при­ез­дом, ле­чить­ся по­луч­ше и рас­ска­зы­вал, как он ла­дит с мы­ша­ми: по­ит их мо­ло­ком и кор­мит су­ха­ря­ми. Он тро­га­тель­но опи­сы­вал свою уеди­нен­ную жизнь, ни сло­вом не об­мол­вив­шись о Хиль­дур. Слу­хи о но­вой люб­ви Ген­ри­ка (и воз­мож­ном раз­во­де!) в Ита­лию до­нес­ла все та же Маг­да­ле­на Ту­ре­сен, ма­че­ха Сю­зан­ны. На гнев­ное пись­мо су­пру­ги Ген­рик от­ве­тил немно­го вы­со­ко­мер­но: «На­пы­щен­ные из­ре­че­ния тво­ей ма­че­хи и ее фаль­ши­вое глу­бо­ко­мыс­лие до ме­ня не до­хо­дят. Ни­ко­гда не мог их по­стиг­нуть. Но ко­гда она пи­шет, буд­то я “лю­бой це­ной хо­чу осво­бо­дить­ся”, то я го­тов тор­же­ствен­но при­сяг­нуть, что мне и в го­ло­ву не мог­ли прий­ти та­кие мыс­ли». 15 ок­тяб­ря 1895 го­да Ибсен пе­ре­брал­ся в но­вую квар­ти­ру, а спу­стя неде­лю из Ита­лии вер­ну­лась Сюзанна. Не зная, что жи­лье об­став­ля­ла Хиль­дур, она по­хва­ли­ла но­вый ин­те­рьер, и... при­рев­но­вав су­пру­га к вер­ной до­мо­пра­ви­тель­ни­це Лине, немед­ля рас­счи­та­ла ее. Яс­но, что ни о ка­ком раз­во­де ре­чи не за­хо­ди­ло, и Сюзанна, уве­рив­шись в кре­по­сти сво­е­го бра­ка, со­гла­си­лась за­крыть гла­за на дол­гое пла­то­ни­че­ское увле­че­ние му­жа.

КУ­МИР НА­ЦИИ

В день се­ми­де­ся­ти­ле­тия Иб­се­на по всей Ев­ро­пе про­шли спек­так­ли, по­став­лен­ные по его дра­мам. В Ко­пен­га­гене дра­ма­тур­гу вру­чи­ли на­гра­ду – боль­шой крест ор­де­на Да­не­борг. С этим ор­де­ном про­изо­шла за­бав­ная история: Ген­рик по­лу­чил ко­роб­ку с ими­та­ци­ей ор­де­на, и ужас­нул­ся – ре­шил, что над ним сыг­ра­ли злую шут­ку. Но, как ока­за­лось, по неглас­но­му за­ко­ну ими­та­ция слу­жи­ла на­ме­ком на­граж­да­е­мо­му, что неп­ло­хо бы ему са­мо­му опла­тить до­ро­го­сто­я­щий ори­ги­нал... Впро­чем, си­ту­а­ция вско­ре разъ­яс­ни­лась: к Генрику при­бы­ла де­пу­та­ция от при­двор­но­го юве­ли­ра и лич­но вру­чи­ла под­лин­ный ор­ден. Но на этом зло­клю­че­ния Иб­се­на в Ко­пен­га­гене не окон­чи­лись. По­сле спек­так­ля он опро­мет­чи­во со­гла­сил­ся прой­тись по ули­цам го­ро­да в фа­кель­ном ше­ствии, и тол­па фа­на­тов увлек­ла его за со­бой. Поспеш­но уно­ся но­ги от «на­род­ной люб­ви», Ибсен ки­нул­ся к сво­ей го­сти­ни­це. «Вход­ная дверь го­сти­ни­цы рас­пах­ну­лась, и в по­ме­ще­ние бук­валь­но вле­тел оша­ра­шен­ный Ибсен в разо­рван­ном паль­то, по­верх ко­то­ро­го бол­та­лись ор­ден­ские лен­ты, с ши­ро­ко­по­лым ци­лин­дром на за­тыл­ке», – так, с до­лей иро­нии, опи­сал эту сце­ну «спа­се­ния от сла­вы» пи­са­тель Пе­тер Нан­сен. В Сток­голь­ме Ибсен по­лу­чил боль­шой швед­ский ор­ден (он охот­но укра­шал се­бя ор­де­на­ми), и... увлек­ся мо­ло­день­кой тан­цов­щи­цей Ро­зой Фи­тин­гоф. Он слал ей страст­ные пись­ма всю вес­ну и ле­то, уве­ряя, что ее от­вет­ные по­сла­ния «хра­нят­ся в осо­бом угол­ке пись­мен­но­го сто­ла», и по утрам он за­гля­ды­ва­ет ту­да и «здо­ро­ва­ет­ся с Ро­зой». Ве­ро­ят­но, то бы­ла по­след­няя по­пыт­ка об­ре­сти ил­лю­зию мо­ло­до­сти...

В 1900 го­ду с Иб­се­ном слу­чил­ся пер­вый удар, по­сле че­го его пра­вая ру­ка и но­га ста­ли пло­хо ему по­ви­но­вать­ся. Вра­чи про­пи­са­ли мас­саж и мор­ские ванны, но спу­стя год про­изо­шло рез­кое ухуд­ше­ние, и дра­ма­тург уже не мог сво­бод­но пе­ре­дви­гать­ся. Же­лая про­явить за­бо­ту об Иб­сене, ко­ро­лев­ская че­та вы­да­ла ему клю­чи от за­кры­то­го для по­се­ще­ний ко­ро­лев­ско­го пар­ка – там он мог спо­кой­но от­ды­хать вда­ли от на­зой­ли­вых по­чи­та­те­лей. По­сле тре­тье­го уда­ра, слу­чив­ше­го­ся в 1903 го­ду, он про­жил еще три го­да, по­сте­пен­но те­ряя речь и яс­ность мыс­ли. 23 мая 1906 го­да Ген­рик Ибсен умер. От­дать дань ува­же­ния сво­е­му ку­ми­ру со­брал­ся весь цвет нор­веж­ской на­ции: во гла­ве по­хо­рон­ной про­цес­сии шел сам мо­ло­дой ко­роль, за ним – де­пу­та­ты стор­тин­га, ди­пло­ма­ты, пи­са­те­ли и мно­го­чис­лен­ные по­чи­та­те­ли та­лан­та. В сво­ей по­след­ней пье­се, «Ко­гда мы, мерт­вые, про­буж­да­ем­ся», Ибсен на­пи­сал: «Боль­шин­ство лю­дей уми­ра­ет, так по­на­сто­я­ще­му и не по­жив. К счастью для них, они это­го про­сто не осо­зна­ют». От­но­сил ли он се­бя к это­му боль­шин­ству? Жа­лел ли о го­дах, от­дан­ных ис­кус­ству и утра­чен­ных для про­стых жи­тей­ских ра­до­стей? Как знать? Он смо­ло­ду уве­рил се­бя, что не мо­жет про­жить жизнь «обыч­но­го че­ло­ве­ка»...

«И по­то­му-то так бес­по­щад­на мо­раль Иб­се­на, что она вся от­но­сит­ся не к об­ще­ству, а к каж­дой от­дель­ной ду­ше че­ло­ве­че­ской, что она об­ра­ща­ет че­ло­ве­ка не к дру­гим, а к са­мо­му се­бе. Дру­гим мы мо­жем лгать сколь­ко угод­но, но се­бе – на­едине с са­мим со­бою все рав­но не со­лжешь, от­вет­ствен­ность пред со­бою не скроешь от се­бя. И вот, по­буж­да­е­мые этой от­вет­ствен­но­стью пред со­бою, пред сво­ею соб­ствен­ной ду­шой (...), по­движ­ни­ки взва­ли­ва­ют се­бе на пле­чи тя­же­лый крест сво­е­го при­зва­ния и несут его до кон­ца, па­дая, из­не­мо­гая, об­ли­ва­ясь кро­вью, но не сда­ва­ясь...»

/ Кор­ней Чу­ков­ский. 1908

«ЛЮ­ДИ ОБЕ­ДА­ЮТ, ПЬЮТ ЧАЙ, А В ЭТО ВРЕ­МЯ ЛО­МА­ЮТ­СЯ ИХ СУДЬ­БЫ» – ЭТИ СЛО­ВА О ЧЕ­ХОВ­СКИХ «МА­ЛЕНЬ­КИХ ЛЮ­ДЯХ» КАК НЕЛЬ­ЗЯ ЛУЧ­ШЕ ПОД­ХО­ДЯТ И ГЕ­РО­ЯМ ИБСЕНОВСКИХ ПЬЕС. ТОТ ЖЕ КОН­ФЛИКТ ОБЫ­ДЕН­НО­СТИ И ДУ­ШЕВ­НО­ГО НАДЛОМА. НО ОТ­ДА­ДИМ ДОЛЖ­НОЕ НОРВЕЖСКОМУ ДРА­МА­ТУР­ГУ ГЕНРИКУ ИБ­СЕ­НУ: ПИ­САЛ ОН ДЕ­СЯ­ТИ­ЛЕ­ТИ­Я­МИ РА­НЕЕ РУС­СКО­ГО ЧЕ­ХО­ВА, И ПЕР­ВЫМ СО­ЗДАЛ ТУ СА­МУЮ «НО­ВУЮ ДРА­МУ», ЧТО В СЕ­РЕ­ДИНЕ XIX ВЕ­КА КАР­ДИ­НАЛЬ­НО ИЗ­МЕ­НИ­ЛА ТЕ­АТ­РАЛЬ­НОЕ РЕ­МЕС­ЛО ПО ВСЕЙ ЕВ­РО­ПЕ. ПЕР­ВЫМ ИЗ ДРА­МА­ТУР­ГОВ ОН ЗА­ЯВИЛ О ФАЛЬ­ШИ­ВОЙ МО­РА­ЛИ СО­ВРЕ­МЕН­НО­ГО ЕМУ ОБ­ЩЕ­СТВА, ПЕР­ВЫМ ПРИ­ЗВАЛ К «ЖИЗ­НИ НЕ ПО ЛЖИ», ПЕР­ВЫМ ПРО­ИЗ­НЕС СЛО­ВА: «ЧЕ­ЛО­ВЕК, БУДЬ ТЕМ, КТО ТЫ ЕСТЬ»

Ин­те­рьер ста­рин­ной ап­те­ки

Ка­фед­раль­ный со­бор в Хри­сти­а­нии. XIX век

ИБСЕН

На этом раз­во­ро­те: иллюстрации к «Пер Гюн­ту» Те­одо­ра Се­ве­ри­на Кит­тель­се­на

Ген­рик Ибсен. 1880-е

ИБСЕН

Ген­рик Ибсен. 1901

ИБСЕН

Свер­ху вниз: Сюзанна Ибсен; Хиль­дур Ан­дер­сен; Эми­лия Бар­дах

ИБСЕН Свер­ху вниз: че­та Ибсен в окру­же­нии дру­зей. 1874; «Ку­коль­ный дом». Из­да­ние 1879 го­да

Сце­ны из спек­так­лей. Свер­ху вниз: «Гед­да Га­б­лер» в те­ат­ре Хри­сти­а­нии, 1891; «Ку­коль­ный дом»

ИБСЕН

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.