ПОХОЖДЕНИЯ ЮМОРИСТА ГАШЕКА

Lichnosti - - ПОХОЖДЕНИЯ ЮМОРИСТА ГАШЕКА - Ди­зайн: Ири­на Ши­я­нов­ская

ИЗ­ВЕСТ­НЫЙ ЧЕШСКИЙ ПИ­СА­ТЕЛЬ-ЮМОРИСТ КАРЕЛ ЧАПЕК ОД­НА­Ж­ДЫ ЗА­МЕ­ТИЛ, ЧТО СМЕХ В ОБ­ЩЕ­СТВЕ РАСПРЕДЕЛЕН КАК-ТО НЕРАВНОМЕРНО, И УБЫВАЕТ ОТ НИЗОВ К ВЕРХАМ. «ТРОЕ КАМЕНЩИКОВ ПО ЧА­СТИ ШУТОК СПО­СОБ­НЫ НА БОЛЬ­ШЕЕ, ЧЕМ ЧЕ­ТЫР­НА­ДЦАТЬ МИ­НИ­СТРОВ... УЛЕНШПИГЕЛЬ – ЧЕ­ЛО­ВЕК ИЗ НА­РО­ДА. ШВЕЙК – РЯ­ДО­ВОЙ СОЛ­ДАТ: СМЕХ В СУЩ­НО­СТИ СВО­ЕЙ ДЕМОКРАТИЧЕН». ВЕР­НО, ДЕМОКРАТИЧНЫ И ЛЮ­ДИ, ВЫЗЫВАЮЩИЕ СМЕХ: НЕ ПО­ТО­МУ ЛИ ЧЕШСКИЙ «КО­РОЛЬ ЮМО­РА» ЯРО­СЛАВ ГАШЕК БО­ЛЕЕ ВСЕ­ГО ЛЮ­БИЛ ЖИЗНЬ ПРАЖСКОГО «ДНА», ОБОЖАЛ ЗА­ВО­ДИТЬ ЗНА­КОМ­СТВА С КОЛОРИТНЫМИ ЗАВСЕГДАТАЯМИ КАБАЧКОВ, А СТЕПЕННОЙ И РАЗМЕРЕННОЙ ЖИЗ­НИ ПРЕД­ПО­ЧИ­ТАЛ БЕСШАБАШНОЕ БРОДЯЖНИЧЕСТВО. ОН ЖИЛ, КАК ПИ­САЛ, – ВОЛЬ­НО, «С ПЕРЧИНКОЙ» И БЕЗ ОГЛЯДКИ НА АВТОРИТЕТЫ

Бы­ло что-то в на­ту­ре Га­ше­ков сти­хий­но-бун­тар­ское: не­да­ром же дед пи­са­те­ля Фран­ти­шек, по­ки­нув свой дом в юж­но­чеш­ском се­ле Мыд­ло­ва­ры, ле­том 1848 го­да ушел в Пра­гу – за­щи­щать сво­бо­ду род­ной Че­хии от ав­стрий­цев. То­гда ре­во­лю­ция бы­ла по­дав­ле­на, но в се­мье пи­са­те­ля ча­сто вспо­ми­на­ли о де­де – ре­во­лю­ци­о­не­ре и де­пу­та­те от на­ро­да в Кро­мер­жиж­ский сейм. Отец юмориста, Йо­зеф, на­про­тив, был че­ло­ве­ком по­кла­ди­сто­го ха­рак­те­ра. Бра­ка со сво­ей из­бран­ни­цей Ка­тер­жи­ной Яре­шо­вой он до­жи­дал­ся три­на­дцать лет, и к сва­дьбе по­до­шел трид­ца­ти­пя­ти­лет­ним. Бра­ко­со­че­та­ние от­кла­ды­ва­ли из-за бед­но­сти: же­них так и не окон­чил уни­вер­си­те­та, и мог пре­по­да­вать лишь в част­ных ре­аль­ных учи­ли­щах. Поз­же Йо­зеф сме­нил служ­бу и стал ста­ти­стом-стра­хо­ви­ком в бан­ке «Сла­вия», но от нуж­ды ему уй­ти так и не уда­лось. Уны­ние и дол­ги ста­ли по­во­дом за­гля­ды­вать в рюм­ку... Пред­ки ма­те­ри пи­са­те­ля, Ка­тер­жи­ны, так­же кре­стьян­ство­ва­ли, а ее отец сто­ро­жил по­ля и рыб­ные пру­ды у кня­зей Швар­цен­бер­гов. По­же­нив­шись, Йо­зеф и Ка­тер­жи­на по­се­ли­лись в Пра­ге, на съем­ной квар­ти­ре в ста­ром до­ме на Школь­ской ули­це. Здесь 30 ап­ре­ля 1883 го­да на свет по­явил­ся их зна­ме­ни­тый сын, по­лу­чив­ший имя Яро­слав Ма­тей Фран­ти­шек. В праж­ской гим­на­зии Ярек по­на­ча­лу, как сын пре­по­да­ва­те­ля, «дер­жал мар­ку» при­мер­но­го уче­ни­ка: «к ша­ло­стям осталь­ных он обыч­но при­со­еди­нял­ся са­мым по­след­ним, – вспо­ми­нал один из его од­но­каш­ни­ков, – ско­рее был страш­но стыд­лив, чем за­ди­рист». Но под­рас­тая, пре­одо­лел

врож­ден­ную ро­бость и про­явил не толь­ко чи­сто «га­ше­ков­ское» стрем­ле­ние к воль­ни­це, но и недю­жин­ную из­во­рот­ли­вость. К при­ме­ру, еще маль­чиш­кой, в 1897 го­ду, во вре­мя ан­ти­не­мец­ких вы­ступ­ле­ний в Пра­ге, Яро­слав швы­рял кам­ня­ми в кон­ных по­ли­цей­ских. Ко­гда же его за­дер­жа­ли, он стал уве­рять, что кам­ни, ока­зав­ши­е­ся в его кар­ма­нах, при­об­ре­те­ны для школь­ной кол­лек­ции ми­не­ра­лов. Из участ­ка он по­слал за­пис­ку до­мой: «До­ро­гая ма­моч­ка! Зав­тра ме­ня к обе­ду не жди­те, так как я бу­ду рас­стре­лян. Гос­по­ди­ну учи­те­лю Гас­пер­гу ска­жи­те, что по­лу­чен­ные мною ми­не­ра­лы на­хо­дят­ся в по­ли­цей­ском управ­ле­нии. Ко­гда бу­дут мои по­хо­ро­ны, еще не из­вест­но...» В 1896 го­ду отец Ярослава умер от ослож­не­ния по­сле грип­па. Ка­тер­жи­на оста­лась без средств к су­ще­ство­ва­нию и с под­рас­та­ю­щи­ми детьми на ру­ках: сы­но­вья­ми – Яро­сла­вом и Бо­гу­сла­вом, и при­ня­той в дом оси­ро­тев­шей пле­мян­ни­цей Ма­ри­ей. Дол­ги за жи­лье гна­ли се­мью с квар­ти­ры на квар­ти­ру, так что при­шлось сме­нить бо­лее по­лу­то­ра де­сят­ков ад­ре­сов. По иро­нии судь­бы, эти ран­ние ски­та­ния ста­ли про­об­ра­зом по­сле­ду­ю­щей бро­дя­жьей до­ли Гашека.

В 1898 го­ду уче­ба Ярослава в гим­на­зии за­кон­чи­лась: то ли его от­чис­ли­ли за уча­стие в бес­по­ряд­ках, то ли он са­мо­сто­я­тель­но бро­сил ее, до­под­лин­но неиз­вест­но. С ра­бо­той у ап­те­ка­ря, спеш­но най­ден­ной ему ма­те­рью, Яро­слав то­же рас­стал­ся, при­чем с яв­ным об­лег­че­ни­ем – всей ду­шой он рвал­ся бро­дяж­ни­чать. В ком­па­нии с бра­том Бо­гу­сла­вом, без гро­ша в кар­мане, Яро­слав ис­хо­дил всю цен­траль­ную Сло­ва­кию. За­тем при­шел че­ред экс­кур­сий в со­сед­ние стра­ны – Га­ли­цию, Вен­грию, Ба­ва­рию, Ру­мы­нию, Бол­га­рию, Ав­стрию. В это вре­мя, вплоть до 1902 го­да, Гашек оста­вал­ся вполне при­мер­ным сту­ден­том пражского Ком­мер­че­ско­го учи­ли­ща, а по окон­ча­нии опре­де­лил­ся в банк «Сла­вия», где неко­гда ра­бо­тал и его отец. Но служ­ба юно­ше ско­ро на­до­е­ла. «В один пре­крас­ный ве­чер на­ка­нуне при­хо­да вес­ны 1903 го­да, – вспо­ми­нал при­я­тель Ярослава Ла­ди­слав Га­ек, – Гашек осо­бен­но раз­меч­тал­ся. “Как, на­вер­ное, бу­дет хо­ро­шо в Сло­ва­кии вес­ной”». На Тын­ской ули­це оста­но­вил­ся, под­нял гла­за к луне и буд­то бы ска­зал: «Се­год­ня я по­лу­чил сверх­уроч­ные. День­ги на до­ро­гу есть. Пря­мо сей­час, но­чью, по­еду в Сло­ва­кию». И ис­чез. 3 июня 1903 го­да банк «Сла­вия» пись­мен­но из­ве­стил сво­е­го со­труд­ни­ка об уволь­не­нии. Вер­нул­ся Гашек лишь в на­ча­ле ок­тяб­ря – обо­рван­ный и счаст­ли­во­без­мя­теж­ный. По­сме­и­ва­ясь, вспо­ми­нал, как по воз­вра­ще­нии из Поль­ши, где он бро­дил, «вы­пра­ши­вая кне­дли­ки, точ­но без­ра­бот­ный», его аре­сто­ва­ли и как неиму­ще­го бро­дя­гу бро­си­ли в «тюрь­му над Вис­лой». Хо­ди­ли так­же слу­хи,

что он до­брал­ся до Бал­кан, где яко­бы свя­зал­ся с бол­гар­ски­ми и ма­ке­дон­ски­ми по­встан­ца­ми. Бы­ло за­мет­но, что за пол­го­да ски­таль­че­ской жиз­ни Яро­слав во мно­гом пе­ре­ме­нил­ся: при­стра­стил­ся к сли­во­ви­це и про­чим креп­ким на­пит­кам, при­вык ку­рить и же­вать та­бак. Огру­бел, и бы­ло яс­но, что на­зад, в кан­це­ля­рию бан­ка, он про­сить­ся не ста­нет. Впро­чем, вот уже два го­да вре­мя от вре­ме­ни Яро­слав пуб­ли­ко­вал в праж­ских га­зе­тах, ча­ще дру­гих – в «На­род­ных ли­стах», неболь­шие очер­ки. Их неза­тей­ли­вые сю­же­ты Гашек чер­пал из бро­дя­жьих впе­чат­ле­ний. Он, бес­спор­но, об­ла­дал за­вид­ной на­блю­да­тель­но­стью и умел неожи­дан­но и ко­мич­но раз­вер­нуть сю­жет в иное рус­ло. К то­му же за ра­бо­ту в га­зе­те по­ла­гал­ся го­но­рар, и этот факт окон­ча­тель­но убе­дил Гашека в боль­шой поль­зе (и не мень­шей при­ят­но­сти) жур­на­лист­ско­го ре­мес­ла.

Доб­рое имя Га­ше­ку со­зда­ли, несо­мнен­но, «На­род­ни ли­сты», хо­тя от­да­вал он свои опу­сы без раз­бо­ру и в «Пра­во ли­ду», и в жур­нал «Илюст­ро­ва­ны свет», и в га­зе­ту «Бе­се­ды ли­ду»... Его на ред­кость рас­ко­ван­ное пе­ро не зна­ло удер­жу, и юмо­рес­ки рож­да­лись де­сят­ка­ми. Од­на­ко пер­вая же по­пыт­ка со­зда­ния сти­хо­твор­но­го сбор­ни­ка по­тер­пе­ла фиа­ско: «Май­ские вы­кри­ки», на­пе­ча­тан­ные в 1903 го­ду сов­мест­но с Ла­ди­сла­вом Гае­ком, не по­лу­чи­ли ни­че­го, кро­ме яз­ви­тель­ной кри­ти­ки. Но это не тро­ну­ло серд­ца ли­те­ра­тур­но­го по­ден­щи­ка: сла­ва, ин­те­ре­со­вав­шая Гашека, жи­ла не в ве­ках, а во­пло­ща­лась немед­ля – в звоне быст­рой мо­не­ты. Он ни­ко­гда не скры­вал, что ра­бо­та­ет ис­клю­чи­тель­но ра­ди де­нег, не вда­вал­ся в тон­ко­сти спле­те­ний сти­лей и ли­те­ра­тур­ных жан­ров и от­то­го пи­сал све­жо и про­сто. В «Хро­ни­ке мо­ей жиз­ни» Йо­зеф Ла­да вспо­ми­нал: «Свои юмо­рес­ки он мог и вправ­ду со­зда­вать на гла­зах у за­каз­чи­ка. Он об­ла­дал уме­ни­ем ра­бо­тать где угод­но — в трам­вае, пив­ной, ка­фе, сколь­ко бы там ни шу­ме­ли. Пи­сал быст­ро, без дол­гих оста­но­вок, раз­бор­чи­вым, кра­си­вым по­чер­ком...» Есте­ствен­но, та­кой «кон­вей­ер» вре­дил ка­че­ству и под­ры­вал ав­то­ри­тет, но и в этом Гашек не ви­дел бе­ды: свои мно­го­чис­лен­ные ста­тей­ки он за­ча­стую под­пи­сы­вал псев­до­ни­ма­ми. В чис­ле ста псев­до­ни­мов пи­са­те­ля оты­щут­ся име­на род­ствен­ни­ков и зна­ко­мых, а так­же и во­все слу­чай­ные – взя­тые из объ­яв­ле­ний и фир­мен­ных вы­ве­сок. Ис­ход­ным ма­те­ри­а­лом для про­из­ве­де­ний слу­жи­ло за­ча­стую по­лу­ни­щее, по­лу­бо­гем­ное окру­же­ние юмориста. «Ис­кать при­клю­че­ния, ски­тать­ся, си­деть в трак­ти­ре или корч­ме са­мо­го низ­ко­го по­ши­ба, раз­го­ва­ри­вать с незна­ко­мы­ми людь­ми,

рас­ска­зы­вать им вся­кую вся­чи­ну, слу­шать их рас­ска­зы, узна­вать раз­ные ис­то­рии – все это бы­ло на­пи­са­но Га­ше­ку на ро­ду...» – вспо­ми­нал Ла­ди­слав Га­ек.

Кол­ле­ги Гашека по жур­на­лист­ско­му це­ху поз­же рас­ска­зы­ва­ли, что Яро­слав «с его бес­по­кой­ным ха­рак­те­ром труд­но при­вы­кал к си­сте­ма­ти­че­ско­му тру­ду у ре­дак­ци­он­но­го сто­ла». Он без кон­ца ме­нял ме­ста служ­бы: к при­ме­ру, в 1906 го­ду под­ви­зал­ся пи­сать для анар­хи­стов, за­тем сбе­жал от них пу­те­ше­ство­вать по Ба­ва­рии, а по­сле вер­нул­ся как ни в чем не бы­ва­ло. В анар­хист­ской «Ом­ла­дине» к Га­ше­ку бы­ли доб­рее, чем в «Сла­вии», и при­ня­ли на­зад, но про­кор­мить­ся за­ра­бот­ком в га­зе­те все рав­но не по­лу­ча­лось. 1 мая 1907 го­да, во вре­мя ми­тин­га, устро­ен­но­го анар­хи­ста­ми, слу­чи­лась стыч­ка с по­ли­ци­ей: в стра­жа по­ряд­ка швыр­ну- ли ка­мень, и Гашека, об­ви­нив в под­стре­ка­тель­стве к бес­по­ряд­кам, при­го­во­ри­ли к ме­ся­цу тюрь­мы. Неко­то­рые био­гра­фы по­ла­га­ют, что тай­ная по­ли­ция все­рьез счи­та­ла его «осо­бо опас­ным анар­хи­стом» и дер­жа­ла в по­ле сво­е­го зре­ния. Но, ве­ро­ят­нее, Гашек лишь ис­поль­зо­вал ре­пу­та­цию анар­хи­ста-за­ди­ры для соб­ствен­ной вы­го­ды: «Лю­бой дру­гой по­пла­тил­ся бы тюрь­мой за со­тую до­лю то­го, что поз­во­лял се­бе Гашек в осме­я­нии по­ли­ции, ар­мии, бю­ро­кра­тии, все­го ав­стрий­ско­го, а ему все схо­ди­ло с рук, – рас­ска­зы­вал Га­ек. – Ес­ли он по­па­дал в по­ли­цию, то объ­яс­нял все та­ким об­ра­зом, что по­ли­цей­ские по­ка­ты­ва­лись со сме­ху и от­пус­ка­ли его».

Од­на­ко прак­ти­че­ски то­гда же Яро­слав по­рвал с анар­хи­ста­ми. При­чи­ной по­слу­жи­ла... влюб­лен­ность и стрем­ле­ние уго­дить су­ро­во­му от­цу сво­ей неве­сты. Гос­по­дин

Май­ер, отец мо­ло­день­кой Яр­ми­лы, су­мел вы­бить­ся в со­сто­я­тель­ные лю­ди: он был со­вла­дель­цем фир­мы гип­со­вых укра­ше­ний «Ан­то­нин Редль и К°», вы­стро­ил для сво­ей се­мьи че­ты­рех­этаж­ный особ­няк и во­все не стре­мил­ся по­род­нить­ся с че­ло­ве­ком без пер­спек­тив и твер­дой поч­вы под но­га­ми. Жур­на­лист­ская ра­бо­та (тем бо­лее на анар­хист­ские из­да­ния) как спо­соб со­дер­жать се­мью ка­те­го­ри­че­ски не нра­ви­лась бу­ду­ще­му те­стю юмориста. Но ни­что, да­же ав­то­ри­тет от­ца, не мог­ли удер­жать Яр­ми­лу от же­лан­но­го бра­ка. Оба­я­тель­ная спон­тан­ность ее Яро­у­ше­ка и жи­вая непо­сред­ствен­ность его на­ту­ры бы­ли по­ис­ти­не неот­ра­зи­мы, и де­вуш­ка по­те­ря­ла го­ло­ву: «Вы не мо­же­те се­бе пред­ста­вить, как кра­сив мо­ло­дой че­ло­век, у ко­то­ро­го хва­та­ет сме­ло­сти все­гда де­лать толь­ко то, что он хо­чет. У Гашека эта сме­лость бы­ла всю жизнь, да­же впо­след­ствии, ко­гда в угол­ках его рта по­яви­лись горь­кие склад­ки, а в во­ло­сах се­реб­ря­ные ни­ти», – вспо­ми­на­ла Яр­ми­ла мно­го лет спу­стя. А он и впрямь был та­ким – без­удерж­ным и от­ча­ян­ным: из­ве­стен слу­чай, ко­гда в 1908 го­ду в праж­ском пар­ке Стро­мов­ка по­нес­ли ко­ни, за­пря­жен­ные в эки­паж ак­три­сы Сла­вин­ской. Гашек, не раз­ду­мы­вая, бро­сил­ся на­пе­ре­рез, но был сбит с ног... Ак­три­са, увы, по­гиб­ла, но са­ма по­пыт­ка Гашека спа­сти ее го­во­рит о мно­гом. Весь в дол­гу как в шел­ку, Гашек по­сто­ян­но на­хо­дил­ся в по­ис­ках за­ра­бот­ка и, ес­ли ве­рить его иро­нич­ным вос­по­ми­на­ни­ям, од­на­ж­ды на­нял­ся в жур­нал пе­ре­плет­чи­ков: «Как-то мне по­счаст­ли­ви­лось на­пи­сать ста­тью о том, что по ги­ги­е­ни­че­ским со­об­ра­же­ни­ям кни­ги пе­ре­пле­тать нель­зя, ибо в крах­ма­ле, ис­поль­зу­е­мом для пе­ре­пле­те­ния книг, жи­вет огром­ное мно­же­ство бак­те­рий. Ста­тья вы­зва­ла боль­шое по­тря­се­ние в кру­гах пе­ре­плет­чи­ков, и я был из­гнан от­ту­да. По­лу­чив богатый жур­на­лист­ский опыт в этом из­да­нии, я на­чал со­труд­ни­чать в есте­ствен­но­на­уч­ном жур­на­ле».

«Есте­ствен­но­на­уч­ный жур­нал», упо­мя­ну­тый Га­ше­ком, на­зы­вал­ся «Свит звир­жат» («Мир жи­вот­ных») – то бы­ло на­уч­но­по­пу­ляр­ное из­да­ние, ори­ен­ти­ро­ван­ное на вла­дель­цев до­маш­них пи­том­цев. При ре­дак­ции бы­ла псар­ня – и со­труд­ни­ки меж­ду де­лом при­гля­ды­ва­ли за по­ро­ди­сты­ми со­ба­ка­ми. По­пав­ший в ре­дак­тор­ское крес­ло по про­тек­ции сво­е­го дру­га Га­е­ка, Яро­слав по­лу­чил бо­лее низ­кую, чем его пред­ше­ствен­ник, зар­пла­ту. Од­на­ко хо­зя­ин из­да­тель­ства гос­по­дин Фукс, оце­нив при­стра­стия сво­е­го но­во­го со­труд­ни­ка, ре­шил до­пла­чи­вать ему на­ту­рой: еже­днев­но в ре­дак­цию при­но­си­ли два двух­лит­ро­вых би­до­на пи­ва. То ли пен­ный на­пи­ток сти­му­ли­ро­вал фан­та­зию Гашека в опре­де­лен­ном на­прав­ле­нии, то ли сте­пен­ность на­уч­но­го ма­те­ри­а­ла спро­во­ци­ро­ва­ла же­ла­ние по­ша­лить, но Гашек пу­стил­ся в ми­сти­фи­ка­ции. Он ма­стер­ски, по­чти прав­до­по­доб­но со­чи­нял «на­уч­но-фан­та­сти­че­ские» ис­то­рии о жи­вот­ных. Че­го толь­ко сто­ят за­го­лов­ки в руб­ри­ке «За­ни­ма­тель­ные фак­ты»: «Ис­поль­зо­ва­ние сви­ней как тяг­ло­вой силы в Ба­ко­ни в Вен­грии», «Го­рил­ла пьет из тро­пи­че­ско­го шле­ма», «Ки­тай­ские пев­чие мы­ши», «Ис­то­ри­че­ские над­пи­си на над­гро­бьях со­бак»... Са­мое за­бав­ное, что ко­ечто бы­ло при­ня­то спе­ци­а­ли­ста­ми все­рьез и удо­сто­и­лось жи­вей­ше­го об­суж­де­ния. Про­дер­жав­шись в жур­на­ле око­ло го­да, в ок­тяб­ре 1910-го Гашек вновь остал­ся без ра­бо­ты – о при­чи­нах уволь­не­ния нетруд­но до­га­дать­ся.

15 мая 1910 го­да Гашек на­ко­нец об­вен­чал­ся с Яр­ми­лой Май­е­ро­вой. По­на­ча­лу все шло от­лич­но – ам­би­ци­оз­ная Яр­ми­ла од­ной из

пер­вых оце­ни­ла неза­у­ряд­ные спо­соб­но­сти сво­е­го му­жа и вся­че­ски пы­та­лась со­дей­ство­вать его ли­те­ра­тур­но­му успе­ху. В те­че­ние 1911 го­да Гашек опуб­ли­ко­вал небы­ва­лое чис­ло са­тир и юмо­ре­сок – око­ло 120, и мог по пра­ву счи­тать­ся од­ним из са­мых пло­до­ви­тых пи­са­те­лей Че­хии. Но из «пле­не­ния в счаст­ли­вом се­мей­ном оча­ге» Гашек рвал­ся на­зад, к бо­гем­ной хо­ло­стяц­кой жиз­ни: он вновь стал блуж­дать по ка­бач­кам и вин­ным по­греб­кам. Его фи­нан­со­вое по­ло­же­ние ста­но­ви­лось от­ча­ян­ным, и без­ра­бот­ный Гашек пу­стил­ся в рис­ко­ван­ное пред­при­я­тие –

непо­да­ле­ку от до­ма за­вел тор­гов­лю со­ба­ка­ми под брос­кой вы­вес­кой «Ки­но­ло­ги­че­ский ин­сти­тут». Поз­же он с юмо­ром опи­сал, как пе­ре­кра­ши­вал двор­няг под по­ро­ди­стых со­бак и втри­до­ро­га про­да­вал их кли­ен­там. Од­на­ко история, вы­гля­дев­шая столь за­бав­но в пе­ре­ска­зе, на де­ле име­ла пе­чаль­ные по­след­ствия: Яр­ми­ла, как офи­ци­аль­ная вла­де­ли­ца пред­при­я­тия, пред­ста­ла пе­ред су­дом по об­ви­не­нию в нечест­ной тор­гов­ле. Тяж­ба, длив­ша­я­ся боль­ше го­да, окон­ча­тель­но ра­зо­ри­ла су­пру­гов. Яро­слав пе­ре­би­вал­ся за­ра­бот­ка­ми хро­ни­ке­ра в га­зе­те «Чесь­ке сло­во», но это не по­мо­га­ло да­же сво­дить кон­цы с кон­ца­ми. 10 фев­ра­ля 1911 го­да Гашек от­ва­жил­ся на по­сту­пок, ко­то­рый в рав­ной ме­ре мог быть и ша­гом от­ча­я­ния, и... оче­ред­ной эпа­таж­ной вы­ход­кой: ре­шил бро­сить­ся с мо­ста во Вл­та­ву. Про­хо­див­ший ми­мо по­жи­лой па­рик­ма­хер Брой­ер яко­бы по­ме­шал ему, а при­быв­ший по­ли­цей­ский врач ди­а­гно­сти­ро­вал силь­ный нев­роз. Пи­са­те­ля до­ста­ви­ли в «Ин­сти­тут для ду­шев­но­боль­ных», но ока­зав­шись в ле­чеб­ни­це, он со­вер­шен­но ис­кренне за­явил, что не со­би­рал­ся кон­чать жизнь са­мо­убий­ством, а про­сто хо­тел узнать, как от­ре­а­ги­ру­ют на его по­ве­де­ние про­хо­жие. В Ин­сти­ту­те он стал изу­чать ис­то­рии бо­лез­ней, по­яс­няя, что этот ма­те­ри­ал при­го­дит­ся ему для бу­ду­щих рас­ска­зов. И по­про­сил немно­го по­дер­жать его в ме­д­учре­жде­нии, по­то­му что на­ме­рен от­вык­нуть от ал­ко­го­ля. Па­ци­ен­ту по­шли на­встре­чу и вы­пи­са­ли толь­ко спу­стя две неде­ли. Не­удав­ший­ся пры­жок с па­ра­пе­та имел, как ми­ни­мум, од­но бла­го­при­ят­ное по­след­ствие: пи­са­тель на­ла­дил от­но­ше­ния с же­ной. Но, увы, нена­дол­го. 20 ап­ре­ля 1912 го­да Яр­ми­ла ро­ди­ла сы­на Ри­хар­да, и это зна­ме­на­тель­ное со­бы­тие, вме­сто то­го что­бы укре­пить су­пру­же­ский со­юз, вко­нец раз­ру­ши­ло его. По се­мей­ной ле­ген­де, счаст­ли­вый отец от­пра­вил­ся в ка­ба­чок, при­хва­тив с со­бою мла­ден­ца, что­бы по­хва­стать­ся пе­ред при­я­те­ля­ми, а вы­пив, там его по­за­был. Че­рез три дня за­гу­ляв­ший Гашек на­ко­нец хва­тил­ся ре­бен­ка – и об­на­ру­жил, что хо­зяй­ка за­ве­де­ния дав­но вер­ну­ла его ма­те­ри. Брак, за­клю­че­ния ко­то­ро­го мо­ло­дые лю­ди ожи­да­ли че­ты­ре го­да, рас­пал­ся, не про­су­ще­ство­вав и двух лет.

Вер­нув­шись к хо­ло­стой жиз­ни, Гашек ски­тал­ся по Пра­ге, на­хо­дя при­ют у ста­рых дру­зей, а то и у слу­чай­ных зна­ко­мых. По сло­вам сво­е­го при­я­те­ля Опо­чен­ско­го, к ко­то­ро­му пи­са­тель вре­мя от вре­ме­ни яв­лял­ся «по­го­стить», «он был по­ра­зи­тель­но нетре­бо­ва­те­лен: да­же зи­мой спал на ку­шет­ке, не ина­че как

укры­ва­ясь соб­ствен­ным паль­то, под го­ло­вой – ска­тан­ный ста­рый ков­рик, от по­ду­шек и оде­ял ре­ши­тель­но от­ка­зы­вал­ся». Он так ча­сто ме­нял ад­ре­са, что су­деб­ные при­ста­вы не мог­ли отыс­кать про­ви­нив­ше­го­ся, что­бы вру­чить ему уве­дом­ле­ние об оче­ред­ном штра­фе или взыс­ка­нии. Впро­чем, эти по­ис­ки бы­ли бес­по­лез­ны: де­нег у юмориста ни­ко­гда не во­ди­лось. Рас­про­щав­шись с ра­бо­той хро­ни­ке­ра в га­зе­те «Чесь­ке сло­во», Гашек пе­ре­би­вал­ся вы­ступ­ле­ни­я­ми в ка­ба­ре «Мон­мартр» и ре­сто­ране «Ком­пан­ка» и пи­сал «По­ли­ти­че­скую и со­ци­аль­ную ис­то­рию пар­тии уме­рен­но­го про­грес­са в рам­ках за­ко­на». Эта пар­тия, вклю­чив­ша­я­ся в пред­вы­бор­ную гон­ку еще вес­ной 1911 го­да, бы­ла за­ду­ма­на как ед­кая ка­ри­ка­ту­ра на по­ли­ти­че­ские ор­га­ни­за­ции Че­хии. Ее ос­но­ва­тель и «ду­хов­ный вождь» Гашек с им­про­ви­зи­ро­ван­ной три­бу­ны оче­ред­но­го ка­бач­ка обе­щал из­би­ра­те­лям «пе­ре­дать лом­бар­ды в ве­де­ние ду­хо­вен­ства», раз­вер­нуть про­грам­му «на­ци­о­на­ли­за­ции двор­ни­ков» и устро­ить па­ни­хи­ду по про­ва­лив­шим­ся кан­ди­да­там. По окон­ча­нии вы­бо­ров (за пар­тию про­го­ло­со­ва­ло око­ло трех де­сят­ков фа­на­тов) Гашек опи­сал «ис­то­рию пар­тии», вве­дя в нее шар­жи на из­вест­ных по­ли­ти­ков. Их роб­кие прось­бы не упо­ми­нать о тех или иных сла­бо­стях за­бав­ля­ли юмориста, и он с пре­ве­ли­ким удо­воль­стви­ем на­но­сил удар в обо­зна­чен­ную «про­си­те­ля­ми» ахил­ле­со­ву пя­ту.

К кон­цу 1914 го­да всю Ев­ро­пу ис­по­ло­со­ва­ли ли­нии фрон­тов Пер­вой ми­ро­вой, сол­да­ты Ав­ст­ро-Вен­гер­ской им­пе­рии кор­ми­ли вшей в око­пах и ты­ся­ча­ми гиб­ли

за ин­те­ре­сы хо­тя и «об­щей», но все же чу­жой им ро­ди­ны. Яро­сла­ву Га­ше­ку по­вест­ка при­ш­ла в ян­ва­ре 1915 го­да. По­лу­чив ее, он по­на­ча­лу рас­пе­вал сол­дат­ские пес­ни и про­явил по­ис­ти­не швей­ков­ское по­каз­ное рве­ние во­е­вать, но за­тем впал в ханд­ру, и его здоровье вко­нец рас­стро­и­лось: то шла но­сом кровь, то вос­па­ля­лись поч­ки, но укло­нить­ся от при­зы­ва Яро­сла­ву все же не уда­лось. Про­ща­ясь с дру­зья­ми, он «по­де­лил­ся пла­на­ми»: «Пой­ду слу­жить в ар­мию и пе­ре­бе­гу к рус­ским». В Чеш­ских Бу­дей­о­ви­цах, ку­да Гашек при­был в со­ста­ве 91-го пе­хот­но­го пол­ка, он раз­гу­ли­вал в штат­ской одеж­де и ци­лин­дре, не про­пус­кал ни од­но­го ка­бач­ка, от­си­дел на гауп­вах­те, а по­сле си­му­ли­ро­вал рев­ма­тизм. На фронт в Га­ли­цию он от­был в аре­стант­ском ва­гоне, а в по­сле­ду­ю­щем пе­шем пе­ре­хо­де ис­пол­нял обя­зан­но­сти по­гон­щи­ка ско­та, но вско­ре вновь ска­зал­ся боль­ным и «при­лип» к ты­ло­вым ча­стям. По при­бы­тии пол­ка в рай­он же­лез­но­до­рож­но­го уз­ла Со­ка­ля, что в Га­ли­ции, про­изо­шла до­воль­но стран­ная история: Гашек и обер-лей­те­нант Лу­каш, са­ми то­го не ожи­дая, взя­ли в плен три­ста рус­ских сол­дат. Сра­же­ния шли кро­во­про­лит­ные, и рос­сий­ские ча­сти, воз­му­щен­ные бес­смыс­лен­ной бой­ней и го­лод­ным пай­ком, доб­ро­воль­но сда­ва­лись на ми­лость че­хов. Гашек, уже то­гда вполне сво­бод­но го­во­рив­ший по-русски, про­вел пе­ре­го­во­ры и при­вел плен­ных к зда­нию шта­ба. И тут слу­чил­ся кон­фуз: ко­ман­дир пол­ка май­ор Вен­цель впал в па­ни­ку и уда­рил­ся в бе­га, ре­шив, что вра­ги про­рва­ли фронт. За ним яко­бы по­сле­до­ва­ло и все ко­ман­до­ва­ние бри­га­ды. Ко­гда си­ту­а­ция про­яс­ни­лась, Га­ше­ку вы­да­ли ме­даль «за му­же­ство» и по­вы­си­ли в чине. Но же­ла­ние но­во­ис­пе­чен­но­го еф­рей­то­ра са­мо­му сдать­ся в плен про­тив­ни­ку оста­лось в си­ле, и при пер­вом же удоб­ном слу­чае он и его за­ка­дыч­ный при­я­тель Фран- ти­шек Страш­лип­ка (ре­аль­ный про­то­тип Швей­ка) пе­ре­бе­жа­ли на сто­ро­ну рус­ских. Слу­чи­лось это в бит­ве у Хору­пан 24 сен­тяб­ря 1915 го­да. В род­ном пол­ку их со­чли по­гиб­ши­ми. В праж­ских га­зе­тах на­пе­ча­та­ли некро­ло­ги.

И все же из­бе­жать тя­гот вой­ны не уда­лось. С плен­ны­ми, да­же пе­ре­шед­ши­ми доб­ро­воль­но, не це­ре­мо­ни­лись, раз­ни­цы меж­ду ни­ми и взя­ты­ми си­лою ав­стрий­ца­ми и нем­ца­ми не де­ла­ли. И тех и дру­гих се­ли­ли в ла­ге­ря, об­не­сен­ные ко­лю­чей про­во­ло­кой, за­ра­жен­ные ди­зен­те­ри­ей и ти­фом. По­на­ча­лу Гашека от­пра­ви­ли в ла­герь в Дар­ни­це, что под Ки­е­вом, за­тем пе­ре­вез­ли в се­ло Тоц­кое в Са­мар­ской гу­бер­нии. Юморист, и преж­де при­выч­ный к ски­та­ни­ям, к тя­го­там пле­на при­спо­со­бил­ся рань­ше дру­гих: слу­чай­но

об­на­ру­жен­ный та­бак об­ме­ни­вал на хлеб; был неиз­мен­но ве­сел и без кон­ца сы­пал анек­до­та­ми. Од­на­ко зи­мой 1915 го­да в Тоц­ком ла­ге­ре ста­ло во­все ту­го: раз­ра­зив­ша­я­ся эпи­де­мия ти­фа унес­ла жиз­ни 12 ты­сяч плен­ных, вы­жить уда­лось лишь од­но­му из каж­дых трех за­клю­чен­ных. Гашек пе­ре­бо­лел, но вы­здо­ро­вел – ска­за­лась бро­дя­жья за­кал­ка. Вес­ной ла­герь пе­ре­шел в ве­де­ние Крас­но­го Кре­ста, и с эпи­де­ми­ей по­не­мно­гу спра­ви­лись. Сре­ди во­ен­но­плен­ных по­яви­лись аги­та­то­ры, пред­ла­гав­шие пе­рей­ти в Чеш­скую дру­жи­ну, под­кон­троль­ную рус­ской ар­мии. Гашек за­пи­сал­ся, не осо­бо раз­ду­мы­вая, – и уже в июне 1916 го­да слу­жил пи­са­рем в сфор­ми­ро­ван­ном на тер­ри­то­рии Укра­и­ны доб­ро­воль­че­ском пол­ку име­ни Яна Гу­са. Мед­ко­мис­сия при­зна­ла его негод­ным к стро­е­вой служ­бе, и Гашек стал пи­сать для га­зе­ты Че­хо­сло­вац­ко­го ле­ги­о­на, из­да­ва­е­мой в Ки­е­ве. Пи­са­тель с пы­лом аги­ти­ро­вал плен­ных со­оте­че­ствен­ни­ков про­тив Ав­строВен­гер­ской им­пе­рии, за со­юз Че­хии и Рос­сии. Од­на­ж­ды он на­пе­ча­тал в «Че­хо­сло­ване» оскор­би­тель­ный для че­сти императора «Рас­сказ о порт­ре­те Фран­ца Ио­си­фа I», за что на ро­дине был за­оч­но осуж­ден как из­мен­ник. А дру­гой его ед­кий фе­лье­тон – «Клуб чеш­ских Пик­ви­ков» – воз­му­тил ру­ко­вод­ство Че­хо­сло­вац­ко­го ле­ги­о­на. Гашека пре­да­ли су­ду че­сти и от­пра­ви­ли из ты­ла на пе­ре­до­вую. В 1918 го­ду Рос­сия вы­шла из Пер­вой ми­ро­вой вой­ны, за­клю­чив уни­зи­тель­ный Брест­ский мир. Для Чеш­ско­го ле­ги­о­на ко­нец вой­ны озна­чал эва­ку­а­цию в Ев­ро­пу. Но Гашек не со­би­рал­ся воз­вра­щать­ся на ро­ди­ну. В его по­ли­ти­че­ских взгля­дах про­изо­шел оче­ред­ной «пе­ре­во-

рот» – он увлек­ся иде­я­ми боль­ше­ви­ков. В Рос­сии ца­рил ре­во­лю­ци­он­ный ха­ос, и Гашек, са­мо­воль­но по­ки­нув в Ки­е­ве свою во­ин­скую часть, пеш­ком на­пра­вил­ся в Моск­ву. Здесь он всту­пил в ком­му­ни­сти­че­скую пар­тию и стал гла­ша­та­ем ре­во­лю­ции в чеш­ской га­зе­те «Пру­коп­ник» («Пер­во­про­хо­дец»). Но вско­ре в Моск­ву при­бы­ли ки­ев­ляне, знав­шие Гашека как ле­ги­о­не­ра и не до­ве­ряв­шие ему. По-ви­ди­мо­му, Яро­слав ре­шил, что по­лез­нее сме­нить окру­же­ние, и, ко­гда в ап­ре­ле 1918 го­да пар­тия пред­ло­жи­ла ему от­пра­вить­ся в Са­ма­ру, от­был ту­да немед­ля. В Са­ма­ре он вер­бо­вал доб­ро­воль­цев для крас­но­ар­мей­ско­го от­ря­да. 120 че­хов и сер­бов пе­ре­шли на сто­ро­ну ре­во­лю­ции и су­ме­ли удер­жать го­род в сво­их ру­ках, ко­гда анар­хи­сты и бе­ло­ка­за­ки под­ня­ли мя­теж. Од­на­ко в июне 1918 го­да Са­ма­ру все же за­хва­ти­ли че­хи-бе­ло­гвар­дей­цы, и три взво­да доб­ро­воль­цев Гашека бы­ли вы­нуж­де­ны от­сту­пить на юго-во­сток, к Бу­зу­лу­ку. Яро­слав со­про­во­дил сво­их лю­дей на вок­зал, но в эше­лон не сел: по од­ной из вер­сий – вер­нул­ся в штаб­к­вар­ти­ру, что­бы лик­ви­ди­ро­вать ар­хив с име­на­ми бой­цов, пе­ре­шед­ших в ря­ды Крас­ной Ар­мии. За­тем, пе­ре­одев­шись, он пеш­ком ушел на се­ве­ро-во­сток Са­мар­ской гу­бер­нии. О том, как он спа­сал­ся «в бе­гах», по­чти нет све­де­ний. Из­вест­но лишь, что неко­то­рое вре­мя Гашек скры­вал­ся сре­ди мор­дов­ских кре­стьян. А в од­ном из пи­сем дру­гу Яро­слав упо­ми­нал, что ему «два ме­ся­ца при­шлось иг­рать роль сла­бо­ум­но­го сы­на немец­ко­го ко­ло­ни­ста из Тур­ке­ста­на, ко­то­рый в мо­ло­до­сти ушел из до­му и бро-

дит по све­ту, че­му ве­ри­ли и дош­лые пат­ру­ли чеш­ских войск, про­че­сы­вав­шие мест­ность». В сен­тяб­ре Яро­сла­ву уда­лось пе­ре­брать­ся че­рез ли­нию фрон­та и осесть в боль­ше­вист­ском Сим­бир­ске. Из Сим­бир­ска со­про­вож­да­е­мый груп­пой ре­во­лю­ци­он­ных чу­ва­шей пи­са­тель от­был в Бу­гуль­му по Вол­ге и Ка­ме. В этом та­тар­ском го­род­ке Га­ше­ку бы­ло суж­де­но до­стиг­нуть вы­сот сво­ей пар­тий­ной ка­рье­ры: спу­стя все­го два ме­ся­ца по при­ез­де он уже вер­шил пра­во­су­дие в Бу­гуль­ме в ка­че­стве пол­но­прав­но­го ко­мен­дан­та го­ро­да. И, су­дя по со­хра­нив­шим­ся до­ку­мен­там, во­ен­ный ко­мен­дант Гашек был непри­ми­рим к вра­гам ре­во­лю­ции и лич­но от­да­вал при­ка­зы о рас­стре­лах. В на­ча­ле 1919 го­да Гашека от­ко­ман­ди­ро­ва­ли в Пя­тую ар­мию Во­сточ­но­го фрон­та, ко­то­рая тес­ни­ла вой­ска Кол­ча­ка вглубь Си­би­ри. В ян­ва­ре, ко­гда Уфа пе­ре­шла в ру­ки Крас­ной Ар­мии, «то­ва­ри­щу чеш­ско­му жур­на­ли­сту Га­ше­ку» пред­ло­жи­ли воз­гла­вить уфим­скую ти­по­гра­фию. По сло­вам со­слу­жив­цев пи­са­те­ля, «рус­ские сло­ва он про­из­но­сил с ак­цен­том, на­по­ми­нав­шим немец­кое про­из­но­ше­ние, ино­гда уда­ре­ния де­лал не там, где сле­до­ва­ло», фе­лье­то­ны по-русски пи­сал су­хо­ва­то, хо­тя, как и в преж­ние вре­ме­на, был неве­ро­ят­но пло­до­вит. В Уфе на рус­ском язы­ке он из­да­вал га­зе­ту «Наш путь», пе­ре­брав­шись в Ир­кутск, пи­сал на немец­ком и вен­гер­ском язы­ках для га­зе­ты «Штурм-Ро­гам», го­то­вил ма­те­ри­а­лы для бу­рят­ской га­зе­ты «Урр» («Рас­свет»). И да­же – по од­ной из вер­сий – дол­жен был воз­гла­вить ко­рей­ско-ки­тай­ское из­да­ние, для че­го успел осво­ить око­ло вось­ми­де­ся­ти иеро­гли­фов. Здесь же, в Ир­кут­ске, в мае 1920 го­да Яро­слав же­нил­ся на ти­по­граф­ской ра­бо­чей из Уфы Алек­сан­дре Ль­во­вой, Шу­линь­ке, как он ее на­зы­вал. Ве­ро­ят­но, не же­лая мо­раль­но трав­ми­ро­вать но­вую суже­ную, Гашек ута­ил от нее факт сво­е­го пер­во­го бра­ка.

Ир­кут­ские при­я­те­ли пи­са­те­ля вспо­ми­на­ли впо­след­ствии, что Яро­слав в те дни был боль­шею ча­стью «хмур и за­дум­чив», оде­вал­ся небреж­но и, ве­ро­ят­но, втайне тя­го­тил­ся уста­нов­лен­ным жест­ким «су­хим за­ко­ном». Зи­мой 1920 го­да ди­рек­ти­вой из Моск­вы ком­му­ни­сту Га­ше­ку ве­ле­ли сроч­но от­быть на ро­ди­ну: в чеш­ском го­ро­де Клад- но ра­бо­чие про­воз­гла­си­ли «со­вет­скую рес­пуб­ли­ку», и пар­тия по­ста­но­ви­ла ото­слать по до­мам всех пат­ри­о­тов-ком­му­ни­стов – «раз­жи­гать огонь ми­ро­вой ре­во­лю­ции».

Гашек при­был в Пра­гу 19 де­каб­ря 1920 го­да, не по­до­зре­вая, что за че­ты­ре дня до то­го

пра­ви­тель­ствен­ные вой­ска по­да­ви­ли вос­ста­ние «ле­вых» и око­ло трех ты­сяч участ­ни­ков про­те­стов уже аре­сто­ва­ны. Ока­зав­шись в со­мни­тель­ном ста­ту­се «же­сто­ко­го крас­но­го ко­мис­са­ра», да к то­му же еще и «двое­жен­ца», Гашек ре­шил, что без­опас­нее одеть­ся в ли­чи­ну преж­не­го «до­во­ен­но­го» бо­гем­но­го ба­ла­гу­ра. Но не тут-то бы­ло. Друг Ярослава Лон­ген вспо­ми­нал: «Ве­сель­ча­ком он боль­ше не был. Его лу­ка­вая улыб­ка утра­ти­ла мяг­кость и ча­ру­ю­щую сер­деч­ность, а хит­рый, при­щу­рен­ный взгляд был мрач­но на­смеш­лив. Гашек, как преж­де, сы­пал остро­та­ми, но гла­за его при этом яв­но на­сме­ха­лись над слу­ша­те­ля­ми. Его внеш­ность и дви­же­ния при­об­ре­ли ка­кую-то жест­кость». Пи­са­тель вы­сту­пил в ка­ба­ре со ску­пы­ми рас­ска­за­ми о сво­ем боль­ше­вист­ском про­шлом – и не про­из­вел ожи­да­е­мой сен­са­ции. Он сде­лал по­пыт­ку при­ми­рить­ся с Яр­ми­лой и сви­дел­ся со сво­им де­вя­ти­лет­ним сы­ном Ри­шей. «Он был бед­ный, как цер­ков­ная мышь, – вспо­ми­на­ла Яр­ми­ла, – ко­гда ска­зал мне: “На­пи­шу Швей­ка. На­чал я это в Рос­сии, но ни­че­го с со­бой не при­вез. На­пи­шу все сно­ва”». Это бы­ла уже тре­тья, и как ока­за­лось, – са­мая удач­ная по­пыт­ка рас­ска­зать о по­хож­де­ни­ях бра­во­го сол­да­та, «по­сме­ять­ся над все­ми ду­ра­ка­ми» и за­од­но вер­нуть се­бе бы­лую сла­ву юмориста.

Пер­вое рож­де­ние Швей­ка про­изо­шло, ве­ро­ят­нее все­го, еще в один из май­ских дней 1911 го­да. Как-то ве­че­ром Яро­слав, из­ряд­но утом­лен­ный по­хо­да­ми по ка­бач­кам, вер­нул­ся до­мой и на­ца­ра­пал несколь­ко слов на клоч­ке бу­ма­ги. На­ут­ро он при­нял­ся ис­кать на­пи­сан­ное, уве­ряя, что это – ге­ни­аль­ный на­бро­сок. В кон­це кон­цов ском­кан­ный ли­сток отыс­ка­ли в му­сор­ном вед­ре. «На вось­муш­ке ли­ста бы­ло на­пи­са­но на­зва­ние рас­ска­за – «Иди­от на дей­стви­тель­ной». Под этим мож­но бы­ло про­честь фра­зу: “Он сам по­тре­бо­вал, что­бы его осмот­ре­ли и убе­ди­лись, ка­кой из него бу­дет ис­прав­ный сол­дат”. Да­лее сле­до­ва­ло несколь­ко нераз­бор­чи­вых слов», – при­пом­ни­ла Яр­ми­ла. 22 мая 1911 го­да жур­нал «Ка­ри­ка­ту­ры» опуб­ли­ко­вал рас­сказ «Бра­вый сол­дат Швейк», но в те дни Гашек знал о во­ин­ской жиз­ни лишь со слов сво­их при­я­те­лей, и история еще не бы­ла та­кой ки­пу­че-жи­вой, ка­кою она ста­ла впо­след­ствии. Сле­ду­ю­щее упо­ми­на­ние о Швей­ке от­но­сит­ся к зи­ме 1917 го­да. В то вре­мя Гашек на­хо­дил­ся в Ки­е­ве, по­пал в ка­кую-то пе­ре­дря­гу и из-за кон­флик­та с по­ли­ци­ей ока­зал­ся в бор­исполь­ской тюрь­ме. В за­пис­ке, ко­то­рую Гашек по­слал сво­им ки­ев­ским дру­зьям, бы­ли яко­бы и та­кие сло­ва: «Си­жу здесь в без­опас­но­сти и пи­шу Швей­ка. То-то ре­бя­та бу­дут сме­ять­ся. Стра­даю за прав­ду». 16 фев­ра­ля то­го же го­да в ре­дак­ции «Че­хо­сло­ва­на» Гашек про­чи­тал на­ча­ло сво­ей ру­ко­пи­си о «Швей­ке в плену», а уже к ле­ту но­вая кни­га бы­ла

окон­че­на и опуб­ли­ко­ва­на – юморист, как все­гда, пи­сал быст­ро и на­бе­ло. По иро­нии судь­бы, бор­исполь­ская тюрь­ма по­слу­жи­ла Га­ше­ку от­лич­ным «ра­бо­чим ка­би­не­том». В тре­тий раз юморист при­нял­ся пи­сать Швей­ка по воз­вра­ще­нии из Рос­сии. Под­на­ко­пив не­ма­ло во­ен­но­го опы­та и оце­нив из­нан­ку сол­дат­ско­го ге­рой­ства, он стре­мил­ся по­сме­ять­ся над глуп­ца­ми в мун­ди­рах от ли­ца эта­ко­го чеш­ско­го Сан­чо Пан­сы. Ро­ман, на­ча­тый в Пра­ге, боль­шей ча­стью пи­сал­ся в ме­стеч­ке Лип­ни­це, ку­да Гашек, по сво­е­му обык­но­ве­нию, уехал спон­тан­но, увя­зав­шись за при­я­те­лем.

По бы­ту­ю­щей об отъ­ез­де в Лип­ни­це ле­ген­де, 25 ав­гу­ста 1921 го­да Гашек вы­шел с кув­ши­ном за пи­вом и на­ткнул­ся на зна­ко­мо­го ху­дож­ни­ка Па­нуш­ку, взял­ся под­не­сти ему этюд­ник до по­ез­да, а за- тем и сам усел­ся в ва­гон. Уже в су­мер­ках оба при­я­те­ля рас­по­ло­жи­лись в лип­ниц­ком го­сте­при­им­ном трак­ти­ре, хо­зя­ин ко­то­ро­го со­гла­сил­ся предо­ста­вить «па­ну пи­са­те­лю» стол и кров в дол­го­сроч­ный кре­дит. Идил­лии ти­хой жиз­ни в Лип­ни­це при­шел ко­нец, ко­гда спу­стя па­ру дней ту­да при­бы­ла рус­ская же­на Гашека Шу­линь­ка, Па­нуш­ка уехал, а кре­дит за­кон­чил­ся. Ока­зав­шись в весь­ма стес­нен­ных об­сто­я­тель­ствах, Гашек слал сво­е­му праж­ско­му из­да­те­лю Сау­э­ру от­ча­ян­ные пись­ма: «Ра­ди Бо­га, про­шу те­бя – при­шли де­нег. У ме­ня не оста­лось ни гел­ле­ра, и да­же что­бы по­слать это пись­мо, при­хо­дит­ся одал­жи­вать...» Сау­эр вы­дал че­ты­ре­ста крон и вза­мен на­стой­чи­во по­тре­бо­вал про­дол­же­ния ро­ма­на о Швей­ке. Пи­сал Гашек с лен­цой, но до­воль­но ско­ры­ми тем­па­ми. Его здоровье быст­ро ухуд­ша­лось – ска­зы­ва­лись два­жды пе­ре-

несен­ный тиф и под­хва­чен­ная в Вен­грии бо­лот­ная ли­хо­рад­ка, и при­шлось на­нять в се­кре­та­ри Кли­мен­та Ште­па­не­ка, мест­но­го па­рень­ка. Тот по­яв­лял­ся у Гашека, как бы­ло до­го­во­ре­но, с утра, но за ра­бо­ту пи­са­тель са­дил­ся боль­шей ча­стью лишь к ве­че­ру. Яро­слав быст­ро дик­то­вал но­вый текст, из­ред­ка по­гля­ды­вая в кар­ту, что­бы вер­но обо­зна­чить марш­рут «швей­ков­ских» стран­ствий. Слу­ча­лось, что Га­ше­ку при­хо­ди­лось пре­ры­вать­ся на раз­го­во­ры с трак­тир­щи­ком, же­ной или го­стем, но и то­гда он не те­рял ни­ти по­вест­во­ва­ния и лег­ко до­го­ва­ри­вал на­ча­тый ра­нее фраг­мент. От­прав­ляя из­да­те­лю оче­ред­ную пор­цию тек­ста, он про­сил Ште­па­не­ка остав­лять в за­пи­сях лишь по­след­ний аб­зац, что­бы на­зав­тра увя­зать с ним но­вую дик­тов­ку. Гашек ни­ко­гда не пе­ре­чи­ты­вал на­пи­сан­ное и не пра­вил тек­ста. Ве­ро­ят­нее все­го, ав­тор так ни ра­зу и не про­чел го­то­вую часть сво­е­го «Швей­ка» це­ли­ком. История о Швей­ке по­лю­би­лась чи­та­те­лям. Не­ма­лую леп­ту внес Йо­зеф Ла­да, со­здав­ший до сих пор не пре­взой­ден­ные иллюстрации к «Похождениям бра­во­го сол­да­та...» Уже первую часть ро­ма­на пе­ре­из­да­ва­ли пять раз, и воз­рос­ший го­но­рар поз­во­лил Га­ше­ку под­ла­тать финансы. В июне 1922 го­да здесь же, в Лип­ни­це, за 25000 крон он ку­пил до­мик «под зам­ком», точ­нее – стран­ную ла­чу­гу под го­рой, с од­ной сто­ро­ны – двух­этаж­ную, а с дру­гой – од­но­этаж­ную, сте­ной упи­ра­ю­щу­ю­ся в склон. Раз­ме­стив­шись в од­ной из ком­нат, Гашек пре­вра­тил ее од­но­вре­мен­но и в ка­би­нет, и в спаль­ню, при­чем но­че­вал по ста­рин­ной при­выч­ке на го­лом пру­жин­ном мат­ра­се. Его са­мо­чув­ствие ухуд­ша­лось день ото дня, и он уже не от­ва­жи­вал­ся, как бы­ва­ло, на длин­ные пе­шие про­гул­ки. Те­ло оте­ка­ло, му­чи­ли бо­ли в же­луд­ке и одыш­ка. Не имея сил до­брать­ся до трак­ти­ра, Яро­слав со­би­рал ком­па­нию в сво­ей «но­вострой­ке», и от ду­ши уго­щал каж­до­го, пе­ре­сту­пив­ше­го его по­рог. В канун Но­во­го 1923 го­да Гашек слег, но все еще про­дол­жал дик­то­вать. Пред­чув­ствуя ско­рый ко­нец, он на­шел силы под­пи­сать за­ве­ща­ние и со­об­щил, что «Швейк тяж­ко уми­ра­ет»... 3 ян­ва­ря 1923 го­да бо­лезнь по­бе­ди­ла – юморист не до­жил да­же до со­ро­ка­ле­тия. История по­хож­де­ний Швей­ка оста­лась неокон­чен­ной. Мест­ный свя­щен­ник по­на­ча­лу от­ка­зал­ся хо­ро­нить пи­са­те­ля по хри­сти­ан­ско­му об­ря­ду, на­ста­и­вая, что­бы его, как без­бож­ни­ка, по­греб­ли за огра­дой клад­би­ща, но в по­след­ний мо­мент под­дал­ся на уго­во­ры – и от­вел ме­сто для мо­ги­лы у даль­ней сте­ны. По­явив­ши­е­ся в праж­ской прес­се со­об­ще­ния о смер­ти Ярослава Гашека по­чти ни­кто все­рьез не вос­при­нял – со­чли, что этот шут­ник про­сто оче­ред­ной раз всех разыг­рал.

88

Свер­ху вниз: мать Ярослава Гашека, Ка­тер­жи­на Яре­шо­ва; отец пи­са­те­ля, Йо­зеф Гашек; улоч­ка ста­рой Пра­ги

Праж­ские за­ко­ул­ки. 1915 89

Мо­ло­дой Яро­слав Гашек

Йо­зеф Ла­да. «В пив­ной»

Яр­ми­ла Га­ше­ко­ва-Май­е­ро­ва. 1931

ГАШЕК Спра­ва на­ле­во: ле­ген­дар­ный Швейк, со­зда­ние Гашека и Ла­ды; Яро­слав с сы­ном Ри­хар­дом. 1921

Сле­ва на­пра­во и свер­ху вниз: Гашек в фор­ме крас­но­ар­мей­ца. 1918; око­пы Пер­вой ми­ро­вой; с со­слу­жив­ца­ми. 1915 ГАШЕК

Са­ма­ра в на­ча­ле ХХ ве­ка ГАШЕК

ГАШЕК Член­ский би­лет Ком­му­ни­сти­че­ской пар­тии (боль­ше­ви­ков) Ярослава Гашека

Свер­ху вниз и сле­ва на­пра­во: за круж­кой пи­ва с при­я­те­ля­ми; по­след­няя фо­то­гра­фия пи­са­те­ля. Де­кабрь 1922-го; Яро­слав Гашек во вре­мя про­гул­ки. 1921

Яро­слав и Шу­линь­ка, рус­ская же­на пи­са­те­ля

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.