ВЛА­ДИ­МИР МА­Я­КОВ­СКИЙ: ЛЕ­ВЫЙ МАРШ

Глаз ли по­мерк­нет ор­лий? В ста­рое ста­нем ли пя­лить­ся? Кре­пи у ми­ра на гор­ле про­ле­та­ри­а­та паль­цы! Гру­дью впе­ред бра­вой! Фла­га­ми небо окле­и­вай! Кто там ша­га­ет пра­вой? Ле­вой! Ле­вой! Ле­вой!

Lichnosti - - ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ: ЛЕВЫЙ МАРШ - Яна Ду­би­нян­ская

«Я – ПО­ЭТ. ЭТИМ И ИН­ТЕ­РЕ­СЕН». Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский не мог не знать, что ин­те­ре­сен не толь­ко этим. А еще и жел­той коф­той, двух­мет­ро­вым ро­стом, ки­не­ма­то­гра­фич­ной внеш­но­стью, ар­ти­стиз­мом, ха­риз­мой, эпа­та­жем. Он сам де­лал все, что­бы стать как мож­но ин­те­рес­нее – не толь­ко в по­э­зии. В со­вет­ских учеб­ни­ках ли­те­ра­ту­ры Ма­я­ков­ский был ин­те­ре­сен ре­во­лю­ци­он­ной юно­стью, нис­про­вер­же­ни­ем бур­жу­аз­но­го ис­кус­ства и вза­и­мо­от­но­ше­ни­я­ми с Ле­ни­ным. В пост­со­вет­ских таб­ло­и­дах – ро­ма­на­ми с кра­си­вы­ми жен­щи­на­ми, жиз­нью втро­ем с се­мей­ством Брик и скан­даль­ной тай­ной са­мо­убий­ства... Он пре­крас­но по­ни­мал необ­хо­ди­мость пра­виль­но и жест­ко рас­ста­вить ак­цен­ты. «Я – по­эт»

«Фа­ми­лия, по­хо­жая на псев­до­ним» до­ста­лась Ма­я­ков­ско­му от пред­ков по от­цов­ской ли­нии, вос­хо­див­шей к ка­за­кам За­по­рож­ской Се­чи. Дед по ма­те­ри то­же был ка­за­ком, толь­ко ку­бан­ским, укра­ин­цем – она под­чер­ки­ва­ла это в вос­по­ми­на­ни­ях. Сам по­эт на­зы­вал се­бя «по рож­де­нью гру­зи­ном». Се­мья лес­ни­ка Вла­ди­ми­ра Кон­стан­ти­но­ви­ча Ма­я­ков­ско­го жи­ла в жи­во­пис­ном, но глу­хом се­ле Баг­да­ди в два­дца­ти се­ми ки­ло­мет­рах от Ку­та­и­са (ны­неш­ний Ку­та­и­си). «Там не бы­ло ни школ, ни учи­те­лей, ни вра­чей, – вспо­ми­на­ла Алек­сандра Алек­се­ев­на Ма­я­ков­ская, урож­ден­ная Пав­лен­ко. – Как и все окру­жа­ю­щие, в труд­ном по­ло­же­нии ока­за­лись и мы». Ее стар­ший сын в три го­да не пе­ре­нес скар­ла­ти­ну, еще один умер во мла­ден­че­стве. Оста­лись де­воч­ки, Лю­да и Оля. Во­ло­дя, млад­ший сын, ро­дил­ся 7 [19] июля 1893 го­да, в день рож­де­ния сво­е­го от­ца. «Во­ло­дя с че­ты­рех лет по­лю­бил кни­ги, – так, с са­мо­го глав­но­го, на­ча­ла свои вос­по­ми­на­ния мать Ма­я­ков­ско­го. – Он ча­сто про­сил ме­ня чи­тать ему. Ес­ли я бы­ла за­ня­та и не мог­ла чи­тать, он рас­стра­и­вал­ся, пла­кал. То­гда я бро­са­ла все де­ла...» Пя­ти­лет­ний Во­ло­дя уже по­ра­жал го­стей де­кла­ма­ци­ей Лер­мон­то­ва на­изусть («ко всем име­ни­нам ме­ня за­став­ля­ют за­учи­вать сти­хи», – это уже из ав­то­био­гра­фии са­мо­го Ма­я­ков­ско­го). С дет­ства он об­ла­дал ве­ли­ко­леп­ной па­мя­тью, а по-гру­зин­ски го­во­рил, как на род­ном язы­ке: тем­но­во­ло­сых и чер­но­гла­зых бра­та и се­стер Ма­я­ков­ских то и де­ло при­ни­ма­ли за гру­зин­ских де­тей. Дет­ство Во­ло­ди про­хо­ди­ло сре­ди гор­ных ру­чьев, ле­сов и ви­но­град­ни­ков, под сте­на­ми старинной кре­по­сти, со зме­я­ми в тра-

ве и ста­я­ми ша­ка­лов в но­чи во­круг до­ма, с ми­не­раль­ны­ми во­да­ми и фрук­та­ми без сче­та, не то что в ариф­ме­ти­че­ских за­дач­ках. В эк­зо­ти­че­ской и пре­крас­ной, но без­на­деж­ной про­вин­ции. «Сни­жа­ют­ся го­ры к се­ве­ру. На се­ве­ре раз­рыв. Меч­та­лось – это Рос­сия. Тя­ну­ло ту­да неве­ро­ят­ней­ше». В 1900 го­ду Алек­сандра Алек­се­ев­на с Во­ло­дей пе­ре­бра­лись по­бли­же к ци­ви­ли­за­ции, на съем­ную квар­ти­ру в Ку­та­ис, где маль­чик два го­да го­то­вил­ся к по­ступ­ле­нию в гим­на­зию. С на­ча­лом его пер­во­го учеб­но­го го­да в Ку­та­ис пе­ре­еха­ла вся се­мья, кро­ме от­ца, при­вя­зан­но­го к лес­ни­че­ству. Учил­ся Во­ло­дя на «от­лич­но», мно­го чи­тал, те­перь уже сам – осо­бен­но фан­та­сти­ки, – а еще об­на­ру­жил спо­соб­но­сти к ри­со­ва­нию. Их взял­ся бес­плат­но раз­ви­вать ху­дож­ник Сер­гей Крас­ну­ха, ко­то­рый го­то­вил стар­шую сест­ру Во­ло­ди Люд­ми­лу к по­ступ­ле­нию в мос­ков­ское Стро­га­нов­ское ху­до­же­ствен­но-про­мыш­лен­ное учи­ли­ще. Лю­да уеха­ла в Моск­ву в 1904 го­ду. В том же го­ду Рос­сий­ская им­пе­рия на­ча­ла на Даль­нем Во­сто­ке ма­лень­кую по­бе­до­нос­ную вой­ну – и ре­жим за­ша­тал­ся.

ПЕР­ВАЯ РЕ­ВО­ЛЮ­ЦИЯ

«До­ро­гая Лю­да! Про­сти, по­жа­луй­ста, что я так дол­го не пи­сал. Как твое здо­ро­вье? Есть ли у вас за­ня­тия? У нас бы­ла пя­ти­днев­ная за­ба­стов­ка, а по­сле бы­ла гим­на­зия за­кры­та че­ты­ре дня, так как мы пе­ли в церк­ви “Мар­се­лье­зу”. В Ку­та­и­се 15-го ожи­да­ют­ся бес­по­ряд­ки, по­то­му что бу­дет на­бор но­во­бран­цев. 11-го здесь бы­ла за­ба­стов­ка по­ва­ров. По га­зе­там вид­но, что и у вас боль­шие бес­по­ряд­ки... Це­лую те­бя креп­ко. Твой брат Во­ло­дя». Вско­ре по­сле на­ча­ла рус­ско-япон­ской вой­ны Кав­каз пе­ре­стал быть про­вин­ци­ей с веч­ным ощу­ще­ни­ем «жиз­ни-не-здесь». В этих ме­стах им­пер­ская власть, успеш- но «усми­ряв­шая на­ро­ды» на про­тя­же­нии сто­ле­тий, име­ла осо­бен­но мно­го вра­гов, национальный ком­по­нент на­ло­жил­ся на все­об­щий клас­со­вый про­тест, и в ито­ге вол­не­ния за­бур­ли­ли с осо­бен­ной си­лой. Юно­му Ма­я­ков­ско­му это нра­ви­лось. «Две­на­дца­ти­лет­ний Во­ло­дя весь от­дал­ся со­бы­ти­ям, ко­то­рые он пе­ре­жи­вал с ис­клю­чи­тель­ной ак­тив­но­стью, – пи­са­ла Алек­сандра Алек­се­ев­на. – Он хо­дил ра­дост­ный и гор­дый. Ча­сто по­вто­рял: “Хо­ро­шо!”». В ре­во­лю­цию ушла вся се­мья Ма­я­ков­ских: Лю­да при­во­зи­ла из Моск­вы ан­ти­во­ен­ные и сатирические сти­хи про ца­ря Ни­ко­лая, Оля хо­ди­ла на тай­ные сход­ки и рас­про­стра­ня­ла про­кла­ма­ции. Мать, ес­ли су­дить по ее вос­по­ми­на­ни­ям, на­пи­сан­ным на склоне лет в стране по­бе­див­шей ре­во­лю­ции, все­це­ло одоб­ря­ла вы­бор де­тей, – но из ее пи­сем тех лет вид­но, как она вол­но­ва­лась за них, осо­бен­но за Во­ло­дю: «Ко­гда я чи­та­ла о бес­чин­ствах над уча­щи­ми­ся в Одес­се, то за­ми­ра­ло серд­це и сты­ла кровь: я бо­юсь за де­тей. Оля за­ни­ма­ет­ся в гим­на­зии, а Во­ло­дя толь­ко бе­га­ет на сход­ки, (...) он у нас большак, силь­но идет впе­ред и удер­жать не мо­гу». Уче­бу юный Ма­я­ков­ский за­бро­сил и, по его сло­вам, из­бе­жал ис­клю­че­ния из гим­на­зии лишь по­то­му, что явил­ся на пе­ре­эк­за­ме­нов­ку с пе­ре­бин­то­ван­ной го­ло­вой, раз­би­той в дра­ке. Тем вре­ме­нем Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский­стар­ший го­то­вил­ся сдать де­ла баг­дад­ско­го лес­ни­че­ства и пе­ре­ве­стись в Ку­та­ис, к се­мье. Сши­вая до­ку­мен­ты в пап­ке, он уко­лол бу­лав­кой па­лец и, не об­ра­тив вни­ма­ния на на­рыв, уехал в лес. Вер­нул­ся Вла­ди­мир Кон­стан­ти­но­вич уже с за­ра­же­ни­ем кро­ви, и спа­сти его не уда­лось. «С тех пор тер­петь не мо­гу бу­ла­вок», – пи­сал Ма­я­ков­ский. Со­вре­мен­ни­ки вспо­ми­на­ли, что он всю жизнь очень тща­тель­но, по­чти бо­лез­нен­но от­но­сил­ся к ги­ги­ене: все­гда но­сил при се­бе мы­ло, не пил из слу­чай­ных

ста­ка­нов, не при­ка­сал­ся к двер­ным руч­кам, а ма­лей­шую бо­лезнь вос­при­ни­мал очень се­рьез­но, при пер­вых же ее при­зна­ках укла­ды­ва­ясь в по­стель. Смерть от­ца под­ко­си­ла се­мью не толь­ко в мо­раль­ном, но и в ма­те­ри­аль­ном от­но­ше­нии. На­коп­ле­ний у Ма­я­ков­ских не бы­ло, пен­сию по утра­те кор­миль­ца на­зна­чи­ли ми­ни­маль­ную – де­сять руб­лей. Че­рез пол­го­да, ле­том 1906-го, за­няв у дру­зей де­нег на до­ро­гу, мать с детьми от­пра­ви­лись в Моск­ву, где учи­лась Лю­да.

Друг се­мьи вспо­ми­нал, как Во­ло­дя без­успеш­но ис­кал в Москве Во­ро­бье­вы го­ры, на­хо­дясь пря­мо на них: пред­став­ле­ние о го­рах у маль­чи­ка с Кав­ка­за бы­ло несколь­ко иное. Но к «быв­шей и бу­ду­щей» сто­ли­це он адап­ти­ро­вал­ся быст­ро. По­шел учить­ся в чет­вер­тый класс Пя­той гим­на­зии, па­рал­лель­но вме­сте с Олей хо­дил на ве­чер­ние кур­сы при Стро­га­нов­ском учи­ли­ще, под­ра­ба­ты­вал с сест­ра­ми вы­жи­га­ни­ем по де­ре­ву, но все это бы­ло блек­лым фо­ном для на­сто­я­щей жиз­ни на­чи­на­ю­ще­го ре­во­лю­ци­о­не­ра. Это бы­ли вре­ме­на по­стре­во­лю­ци­он­ной ре­ак­ции и мас­со­вых ре­прес­сий, но под­по­лье дей­ство­ва­ло ак­тив­но. Квар­ти­ра, где мать Ма­я­ков­ско­го, что­бы свести кон­цы с кон­ца­ми, сдавала уг­лы сту­ден­там, вско­ре пре­вра­ти­лась в яв­ку, сю­да при­хо­ди­ли ре­во­лю­ци­он­но на­стро­ен­ные «то­ва­ри­щи». Че­тыр­на­дца­ти­лет­ний Во­ло­дя – очень вы­со­кий для сво­их лет, он го­во­рил всем, что ему сем­на­дцать, – стал чле­ном РСДРП(б), рас­про­стра­нял неле­галь­ную ли­те­ра­ту­ру и вел аги­та­цию сре­ди бу­лоч­ни­ков, са­пож­ни­ков и ти­по­граф­ских ра­бо­чих. А в мар­те 1908-го – гим­на­зию он к то­му вре­ме­ни уже бро­сил – был аре­сто­ван, о чем пи­сал в ду­хе при­клю­чен­че­ско­го ки­но­сце­на­рия: «На­рвал­ся на за­са­ду в Гру- зи­нах. На­ша неле­галь­ная ти­по­гра­фия. Ел блок­нот. С ад­ре­са­ми и в пе­ре­пле­те». В пер­вый раз его осво­бо­ди­ли «под осо­бый надзор по­ли­ции» че­рез де­сять дней. Во вто­рой раз, че­рез год, Ма­я­ков­ский про­вел за ре­шет­кой пол­то­ра ме­ся­ца, пре­жде чем был осво­бож­ден «за от­сут­стви­ем улик». В по­ли­цей­ских ар­хи­вах он про­хо­дил под клич­кой «Вы­со­кий» и был слиш­ком за­ме­тен, а по­то­му его от­стра­ни­ли от ак­тив­но­го уча­стия в но­вой дерз­кой ак­ции – ор­га­ни­за­ции по­бе­га из мос­ков­ской Но­вин­ской тюрь­мы три­на­дца­ти по­ли­ти­че­ских ка­тор­жа­нок. Мать и сест­ры Ма­я­ков­ско­го ши­ли бег­лян­кам гим­на­зи­че­ские пла­тья, че­рез их квар­ти­ру ве­лась и ко­ор­ди­на­ция ак­ции. По­сле успеш­но­го по­бе­га Вла­ди­мир при­шел к дру­гу се­мьи, не зная, что кон­спи­ра­тив­ная квар­ти­ра про­ва­ле­на. «Я, Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский, при­шел сю­да по ри­со­валь­ной ча­сти, от­че­го я, при­став Ме­щан­ской ча­сти, на­хо­жу, что Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский ви­но­ват от­ча­сти, а по­се­му на­до разо­рвать его на ча­сти», – по ле­ген­де, имен­но этот риф­мо­ван­ный экс­промт юно­го ре­во­лю­ци­о­не­ра, пы­тав­ше­го­ся от­шу­тить­ся в от­ча­ян­ной си­ту­а­ции, и стал пер­вой про­бой узна­ва­е­мо­го ма­я­ков­ско­го пе­ра. На этот раз его по­са­ди­ли на­дол­го: в Бу­тыр­ской тюрь­ме шест­на­дца­ти­лет­ний юно­ша про­вел один­на­дцать ме­ся­цев. И, как при­зна­вал­ся по­том, ис­пи­сал це­лую тет­радь де­прес­сив­ны­ми стихами в под­ра­жа­ние сим­во­ли­стам, ко­то­рых от­крыл для се­бя в тю­рем­ной биб­лио­те­ке. Тет­радь ото­бра­ли при осво­бож­де­нии (и Ма­я­ков­ский утвер­ждал, что это к луч­ше­му), од­на­ко из­вест­но, что он пред­при­ни­мал по­пыт­ки разыс­кать эту тет­рад­ку в ар­хи­вах, и от­счет сво­е­го по­э­ти­че­ско­го «ста­жа» вел имен­но с 1909 го­да. Осво­бо­ди­ли его «по несо­вер­шен­но­ле­тию» по­сле упор­ных хло­пот ма­те­ри

«ОТЧИТАВ СО­ВРЕ­МЕН­НОСТЬ, ОБ­РУ­ШИЛ­СЯ НА КЛАС­СИ­КОВ, – ПИ­САЛ МА­Я­КОВ­СКИЙ О СВО­ЕМ ЧТЕ­НИИ В БУ­ТЫР­СКОЙ ТЮРЬ­МЕ. – БАЙРОН, ШЕКС­ПИР, ТОЛ­СТОЙ. ПО­СЛЕД­НЯЯ КНИ­ГА – “АН­НА КА­РЕ­НИ­НА”. НЕ ДО­ЧИ­ТАЛ. НО­ЧЬЮ ВЫ­ЗВА­ЛИ “С ВЕ­ЩА­МИ ПО ГО­РО­ДУ”. ТАК И НЕ ЗНАЮ, ЧЕМ У НИХ ТАМ, У КАРЕНИНЫХ, ИС­ТО­РИЯ КОН­ЧИ­ЛАСЬ»

и сест­ры. Оста­вать­ся в ре­во­лю­ции Вла­ди­мир мог, лишь пе­рей­дя на неле­галь­ное по­ло­же­ние, но де­лать это­го не стал. У юно­ши, пе­ре­чи­тав­ше­го в тюрь­ме клас­си­ков и со­вре­мен­ни­ков и опре­де­лив­ше­го всех ско­пом как «ста­рье», вы­стро­и­лись но­вые жиз­нен­ные при­о­ри­те­ты: «Хо­чу де­лать со­ци­а­ли­сти­че­ское ис­кус­ство». Он по­шел учить­ся.

О сти­хах Ма­я­ков­ский то­гда все­рьез не ду­мал, со­сре­до­то­чив­шись на жи­во­пи­си. Из Стро­га­нов­ско­го учи­ли­ща, ку­да Вла­ди­мир по­сту­пил еще по­сле пер­во­го аре­ста, его, ко­неч­но, ис­клю­чи­ли. Он на­чал го­то­вить­ся к по­ступ­ле­нию в Шко­лу жи­во­пи­си, ва­я­ния и зод­че­ства – в от­ли­чие от го­су­дар­ствен­ной Ака­де­мии ху­до­жеств, ту­да бра­ли без «сви­де­тель­ства о бла­го­на­деж­но­сти». В част­ной сту­дии ху­дож­ни­ка Пет­ра Ке­ли­на Ма­я­ков­ский за­ни­мал­ся несколь­ко ме­ся­цев, по­пы­тал­ся сдать эк­за­ме­ны, про­ва­лил­ся и остал­ся еще на год – за­то по­том по­сту­пил уже в «фи­гур­ный класс», то есть сра­зу на вто­рой курс. «Ма­я­ков­ский сам, ве­ро­ят­но, со­зна­вал, что жи­во­пись – не его при­зва­ние, – вспо­ми­нал со­курс­ник Вла­ди­ми­ра. – Он

пи­сал мас­лом, яр­ко рас­цве­чи­вая холст, достигая внеш­не­го весь­ма де­ше­во­го эф­фек­та. На­ши про­фес­со­ра (...) де­ла­ли вид, что не за­ме­ча­ют но­ва­тор­ских по­пы­ток Ма­я­ков­ско­го и да­же по­хва­ли­ва­ли его за ко­ло­рит и ста­ви­ли ему удо­вле­тво­ри­тель­ные от­мет­ки, ка­жет­ся, немно­го его по­ба­и­ва­ясь». Са­мо­му Ма­я­ков­ско­му не нра­вил­ся тра­ди­ци­о­на­лизм пе­да­го­гов. Впро­чем, эпа­таж­ный од­но­каш­ник-но­ва­тор раз­дра­жал его еще боль­ше: «Вид наг­лый. Лор­нет­ка. Сюр­тук. Хо­дит на­пе­вая. Я стал за- ди­рать». «Ка­кой-то нече­са­ный, немы­тый, с эф­фект­ным кра­си­вым ли­цом апа­ша вер­зи­ла пре­сле­до­вал ме­ня сво­и­ми шут­ка­ми и остро­та­ми “как ку­би­ста”, – под­твер­ждал в вос­по­ми­на­ни­ях тот. – До­шло до то­го, что я го­тов был пе­рей­ти к ку­лач­но­му бою». Ко­неч­но, в ито­ге они по­дру­жи­лись – Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский и Да­вид Бур­люк. «У Да­ви­да – гнев обо­гнав­ше­го со­вре­мен­ни­ков ма­сте­ра, у ме­ня – па­фос со­ци­а­ли­ста, зна­ю­ще­го неиз­беж­ность кру­ше­ния ста­рья. Ро­дил­ся рос­сий­ский фу­ту­ризм».

Пер­вые свои сти­хо­твор­ные опы­ты Ма­я­ков­ский про­чел имен­но Бур­лю­ку – и на­шел вос­тор­жен­но­го слу­ша­те­ля. «Мой ге­ни­аль­ный друг. Зна­ме­ни­тый по­эт Ма­я­ков­ский!» – пред­став­лял его Бур­люк зна­ко­мым, впол­го­ло­са при­бав­ляя: «Те­перь пи­ши­те. А то вы ме­ня ста­ви­те в глу­пей­шее по­ло­же­ние». Бур­люк, уже со­сто­яв­ший­ся ху­дож­ник и по­эт, це­ле­устрем­лен­но про­дви­гал Ма­я­ков­ско­го в бо­гем­ных кру­гах и да­же од­но вре­мя вы­да­вал дру­гу по пять­де­сят копеек в день, что­бы тот не го­ло­дал и про­дол­жал пи­сать. 17 но­яб­ря 1912 го­да Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский впер­вые чи­тал сти­хи на пуб­ли­ку, и пуб­ли­ку ис­ку­шен­ную – в зна­ме­ни­том пе­тер­бург­ском арт-ка­фе «Бро­дя­чая со­ба­ка».

«Оде­тый не по се­зо­ну лег­ко, в чер­ную мор­скую пе­ле­ри­ну со льви­ной за­стеж­кой на гру­ди, в ши­ро­ко­по­лой чер­ной шляпе,

на­дви­ну­той на са­мые бро­ви, – вспо­ми­нал со­вре­мен­ник, – он ка­зал­ся чле­ном си­ци­ли­ан­ской ма­фии, иг­рою слу­чая за­бро­шен­ным на Пе­тер­бург­скую сто­ро­ну». Пер­вая пуб­ли­ка­ция Ма­я­ков­ско­го со­сто­я­лась в кон­це 1912 го­да в аль­ма­на­хе под вы­зы­ва­ю­щим на­зва­ни­ем «По­ще­чи­на об­ще­ствен­но­му вку­су», где он вме­сте с Бур­лю­ком, Ве­ли­ми­ром Хлеб­ни­ко­вым и Алек­се­ем Кру­че­ных под­пи­сал­ся под ма­ни­фе­стом рус­ских фу­ту­ри­стов: «Толь­ко мы – ли­цо на­ше­го Вре­ме­ни. Рог вре­ме­ни тру­бит на­ми в сло­вес­ном ис­кус­стве. Прошлое тес­но. Ака­де­мия и Пуш­кин непо­нят­нее ги­еро­гли­фов. Бро­сить Пуш­ки­на, До­сто­ев­ско­го, Тол­сто­го и проч. и проч. с Па­ро­хо­да Со­вре­мен­но­сти». 1913-й, по­след­ний от­но­си­тель­но без­за­бот­ный год в рос­сий­ской ис­то­рии, про­шел для Вла­ди­ми­ра Ма­я­ков­ско­го под зна­ком по­ис­ков се­бя, по­стро­е­ния ими­джа и без­удерж­но­го эпа­та­жа. Имен­но то­гда по­яви­лась зна­ме­ни­тая жел­тая коф­та (ме­нее из­вест­на вто­рая, в жел­то-чер­ную по­лос­ку, вос­тре­бо­ван­ную ныне из­вест­ным брен­дом). Ма­я­ков­ский участ­во­вал в пуб­лич­ных дис­пу­тах о со­вре­мен­ном ис­кус­стве, по­э­ти­че­ских чте­ни­ях фу­ту­ри­стов, неиз­мен­но про­хо­див­ших со скан­да­ла­ми. В мае вы­шел в свет пер­вый сбор­ник сти­хов Ма­я­ков­ско­го ти­ра­жом в 300 эк­зем­пля­ров с вы­зы­ва­ю­щим на­зва­ни­ем «Я!», а в кон­це го­да бы­ла по­став­ле­на тра­ге­дия, по­име­но­ван­ная в честь ли­ри­че­ско­го ге­роя – «Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский». Пье­су по­ста­ви­ли на сред­ства об­ще­ства ху­дож­ни­ков «Со­юз мо­ло­де­жи», иг­ра­ли в ней непро­фес­си­о­наль­ные ак­те­ры – про­фи, на­бран­ные сна­ча­ла, от уча­стия в аван­тю­ре от­ме­же­ва­лись. На пре­мье­ре вто­ро­го де­каб­ря в пе­тер­бург­ском те­ат­ре «Лу­на-парк» был ан­шлаг, и пуб­ли­ка при­шла на спек­такль ра­ди скандала; оче­вид­цы от­ме­ча­ли, что те­атр охра­ня­ло в тот ве­чер ре­корд­ное ко­ли­че­ство по­ли­цей­ских. Стран­ную и непо­нят­ную пье­су осви­ста­ли, из за­ла нес­лись на­смеш­ли­вые вы­кри­ки, зри­те­ли тре­бо­ва­ли вер­нуть день­ги, а под ко­нец в Ма­я­ков­ско­го ки­ну­ли яй­цом – он это ве­ли­ко­леп­но про­игно­ри­ро­вал. Га­зе­ты пи­са­ли о про­ва­ле, но в шу­ме, под­ня­том «Вла­ди­ми­ром Маяковским», по­то­ну­ли да­же та­кие гром­кие со­бы­тия, как при­езд в Пе­тер­бург гол­ли­вуд­ской звез­ды Мак­са Лин­де­ра и га­стро­ли де­ся­ти­лет­не­го ди­ри­же­ра-вундеркинда Вил­ле Ферреро. Фу­ту­ри­сты оста­лись до­воль­ны эф­фек­том, и в на­ча­ле сле­ду­ю­ще­го го­да от­пра­ви­лись втро­ем – Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский, Да­вид Бур­люк и по­эт-ави­а­тор Ва­си­лий Ка­мен­ский – в турне по го­ро­дам юга им­пе­рии, от Сим­фе­ро­по­ля до Ба­ку. В Пол­та­ве Бур­лю­ка и Ма­я­ков­ско­го на­стиг­ло из­ве­стие об ис­клю­че­нии из Шко­лы жи­во­пи­си, ва­я­ния и зод­че­ства. «Это все рав­но, что вы­гнать че­ло­ве­ка из от­хо­же­го ме­ста на чи­стый воз­дух», – про­ком­мен­ти­ро­вал по­эт. А в Одес­се Ма­я­ков­ский влю­бил­ся. Ма­рия Де­ни­со­ва, юная ху­дож­ни­ца и скуль­птор, пла­мен­ных чувств фу­ту­ри­ста не раз­де­ли­ла – и ста­ла ли­ри­че­ской ге­ро­и­ней «Об­ла­ка в шта­нах». Ма­я­ков­ский рас­ска­зы­вал, буд­то за­глав­ную строч­ку он вы­дал вне­зап­ным экс­пром­том, об­ща­ясь со слу­чай­ной по­пут­чи­цей в по­ез­де. По­э­ма о фу­ту­ри­сти­че­ской люб­ви бы­ла до­пи­са­на и уви­де­ла свет в 1915 го­ду, во вре­мя вой­ны.

«При­нял взвол­но­ван­но, – пи­сал Ма­я­ков­ский о Пер­вой ми­ро­вой. – Сна­ча­ла толь­ко с де­ко­ра­тив­ной, с шу­мо­вой сто­ро­ны. Пла­ка­ты за­каз­ные и, ко­неч­но, вполне во­ен­ные. За­тем стих. “Вой­на объ­яв­ле­на”». Он да­же хо­тел пой­ти доб­ро­воль­цем на фронт, с тем, что­бы уви­деть вой­ну сво­и­ми

гла­за­ми, – спас­ло от­сут­ствие все то­го же сви­де­тель­ства о бла­го­на­деж­но­сти. Но че­рез год, ко­гда Ма­я­ков­ско­го все-та­ки при­зва­ли, во­е­вать он уже не хо­тел и устро­ил­ся на служ­бу в ты­лу – чер­теж­ни­ком в Во­ен­но-ав­то­мо­биль­ной шко­ле. Этот год Ма­я­ков­ский про­вел в смя­те­нии и твор­че­стве. На слу­чай­ный вы­иг­рыш уехал в ку­рорт­ную Ку­ок­ка­лу, где от­ды­ха­ла вся твор­че­ская ин­тел­ли­ген­ция: си­дя без де­нег, по­эт уста­но­вил «се­ми­зна­ко­мую си­сте­му», обе­дая каж­дый день в го­стях то у Чу­ков­ско­го, то у Ре­пи­на и так да­лее, со­чи­нял сти­хи, бро­дя по пля­жу, в со­сед­нем по­сел­ке Муста­мя­ки встре­тил­ся с Горь­ким. А ле­том име­ла ме­сто «РАДОСТНЕЙШАЯ ДА­ТА», как на­пи­сал он в ав­то­био­гра­фии за­глав­ны­ми бук­ва­ми: Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский по­зна­ко­мил­ся с су­пру­га­ми Брик, Ли­лей Юрьев­ной и Оси­пом Мак­си­мо­ви­чем. К Бри­кам Вла­ди­ми­ра при­ве­ла де­вуш­ка по име­ни Эл­ла Ка­ган, за ко­то­рой он од­но вре­мя уха­жи­вал в Москве, – млад­шая сест­ра Ли­ли Брик, бу­ду­щая фран­цуз­ская пи­са­тель­ни­ца Эль­за Три­о­ле. «Круг Ли­ли, то есть круг Бри­ков, по­на­ча­лу ока­зы­вал упор­ное со­про­тив­ле­ние по­э­зии Ма­я­ков­ско­го – под­со­зна­тель­но, – пи­са­ла она. – Тут, как и по­всю­ду, я и впрямь бы­ла вы­нуж­де­на бо­роть­ся, кри­чать и объ­яс­нять мас­су ве­щей, пре­жде чем они в ито­ге сни­зо­шли до то­го, что­бы по­слу­шать, как он чи­та­ет». Ма­я­ков­ский про­из­вел на Бри­ков впе­чат­ле­ние. В том же го­ду Осип Брик на свои сред­ства из­дал «Об­ла­ко в шта­нах», и на по­э­ме уже сто­я­ло по­свя­ще­ние Ли­ле Брик – пер­вое в длин­ней­шем ря­ду. Брик из­дал и сле­ду­ю­щую по­э­му Ма­я­ков­ско­го «Флей­та-по­зво­ноч­ник», а в ок­тяб­ре 1916-го в из­да­тель­стве «Парус», с ко­то­рым со­труд­ни­чал Горь­кий, вы­шел пер­вый «офи­ци­аль­ный» сбор­ник по­э­зии Ма­я­ков­ско­го – «Про­стое как мы­ча­ние». Ли­ля Брик вспо­ми­на­ла, как пе­ре­пле­ла эк­зем­пляр в ко­жу с вы­тис­нен­ной по­пе­рек ко­реш­ка фа­ми­ли­ей Ма­я­ков­ско­го – ко­гда-то Да­вид Бур­люк ска­зал, что толь­ко по­сле та­ко­го ко­реш­ка при­зна­ет его ма­сти­тым по­этом. 31 ян­ва­ря 1917 го­да Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский, про­хо­див­ший непыль­ную во­ен­ную служ­бу в ав­то­шко­ле, был на­граж­ден ме­да­лью «За усер­дие» на Ста­ни­слав­ской лен­те. Мень­ше чем че­рез ме­сяц власть, пред­ста­вив­шая его к неле­пой на­гра­де, рух­ну­ла.

Февраль­ская ре­во­лю­ция вы­зва­ла у него вос­торг. Со­вре­мен­ник вспо­ми­нал, как Ма­я­ков­ский без ору­жия бе­жал на звук вы­стре­лов, за­труд­ня­ясь по­яс­нить, за­чем. А ко­гда на ре­во­лю­ци­он­ной волне на­ча­лись бур­ные про­цес­сы в ли­те­ра­тур­ных сфе­рах на сты­ке по­ли­ти­ки и ис­кус­ства, Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский, уже без жел­той коф­ты, тем не ме­нее ока­зал­ся ед­ва ли не са­мой за­мет­ной фи­гу­рой на мно­го­чис­лен­ных дис­пу­тах и ми­тин­гах. Впро­чем, фев­раль вос­тор­жен­но при­ня­ли мно­гие де­я­те­ли ис­кус­ства; слож­нее ока­за­лось с ок­тяб­рем. Ма­я­ков­ский, в от­ли­чие от ме­нее ле­вых и ра­ди­каль­ных кол­лег, не ко­ле­бал­ся. «При­ни­мать или не при­ни­мать? Та­ко­го во­про­са для ме­ня (и для дру­гих моск­ви­чей-фу­ту­ри­стов) не бы­ло. Моя ре­во­лю­ция». В 1918 го­ду Ма­я­ков­ский ра­бо­тал над «Ми­сте­ри­ей-буфф» – дра­ма­ти­че­ской по­э­мой для со­вер­шен­но но­во­го, ре­во­лю­ци­он­но­го те­ат­ра, ко­то­рую он хо­тел по­ста­вить к пер­вой го­дов­щине ок­тяб­ря. Про­чи­тав пье­су в кон­це сен­тяб­ря пе­ред Лу­на­чар­ским (она по­нра­ви­лась не толь­ко са­мо­му нар­ко­му, но и его шо­фе­ру), Ма­я­ков­ский все же не до­бил­ся по­ста­нов­ки

в ака­де­ми­че­ском те­ат­ре, и ему при­шлось на­би­рать ак­те­ро­вэн­ту­зи­а­стов по объ­яв­ле­нию в га­зе­те; с ре­жис­су­рой, впро­чем, ему по­мо­гал Все­во­лод Мей­ер­хольд. Пре­мье­ра со­сто­я­лась в Те­ат­ре му­зы­каль­ной дра­мы, вы­звав недо­уме­ние кри­ти­ки и скан­дал. Успех к но­ва­тор­ской пье­се при­шел поз­же, уже в про­фес­си­о­наль­ных по­ста­нов­ках. Эту пье­су сту­ден­ты ВХУТЕМАСа го­ря­чо ре­ко­мен­до­ва­ли по­смот­реть Ле­ни­ну, ко­то­рый до тех пор при­дер­жи­вал­ся мне­ния, что «Пуш­кин луч­ше». «По­сле это­го Ильич немно­го по­доб­рел к Ма­я­ков­ско­му, – пи­са­ла На­деж­да Круп­ская. – При этом име­ни ему вспо­ми­на­лась вху­те­ма­сов­ская мо­ло­дежь, пол­ная жиз­ни и ра­до­сти, го­то­вая умереть за со­вет­скую власть, не на­хо­дя­щая слов на со­вре­мен­ном язы­ке, что­бы вы­ра­зить се­бя и ищу­щая это­го вы­ра­же­ния в ма­ло­по­нят­ных сти­хах Ма­я­ков­ско­го. Поз­же Ильич по­хва­лил од­на­жды Ма­я­ков­ско­го за сти­хи, вы­сме­и­ва­ю­щие со­вет­ский бю­ро­кра­тизм». Од­на­ко по­э­му Ма­я­ков­ско­го «150 000 000» Ле­нин осу­дил ка­те­го­ри­че­ски, сде­лав вы­го­вор Лу­на­чар­ско­му за ее из­да­ние. Со­чи­няя «Ми­сте­рию-буфф», Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский па­рал­лель­но по­про­бо­вал се­бя и в «важ­ней­шем из ис­кусств». По ле­ген­де, вы­сту­пая пе­ред пуб­ли­кой со стихами, по­эт за­явил, что не прочь снять­ся в филь­ме: «Хо­ро­шо бы сде­лать­ся эта­ким Моз­жу­хи­ным!» – и его услы­ша­ли си­дев­шие в за­ле су­пру­ги Ан­тик, вла­дель­цы ки­но­фир­мы «Неп­тун». В бо­лее про­за­и­че­ской вер­сии со­бы­тий его с Ан­ти­ка­ми все-та­ки по­зна­ко­ми­ли дру­зья. Ма­я­ков­ский стал ав­то­ром сце­на­рия рус­ской адап­та­ции «Мар­ти­на Иде­на» – «Не для де­нег ро­див­ший­ся» и сам сыг­рал глав­но­го ге­роя по име­ни Иван Нов; к со­жа­ле­нию, кар­ти­на не со­хра­ни­лась. В том же го­ду – филь­мы то­гда сни­ма­лись быст­ро – по­эт на­пи­сал еще два сце­на­рия: «Ба­рыш­ня и ху­ли­ган» и «За­ко­ван­ная филь­мой», сыг­рав в обо­их глав­ные муж­ские ро­ли. От по­след­ней кар­ти­ны остал­ся ин­три­гу­ю­щий ре­клам­ный пла­кат ра­бо­ты Ма­я­ков­ско­го – Ли­ля Брик в коль­цах ки­но­плен­ки.

«Ма­я­ков­ский хо­дил от жен­щи­ны к жен­щине и, нена­сыт­ный и жад­ный, страш­но гру­стил, – пи­са­ла Эль­за Три­о­ле. – Они бы­ли нуж­ны ему все, и в то же вре­мя ему хо­те­лось еди­ной люб­ви. Лю­бил Ли­лю, од­ну, и в то же вре­мя бро­сал­ся к дру­гим, во­об­ра­жал дру­гое. Та­ким он был по на­ту­ре сво­ей». Еще в до­во­ен­ные фу­ту­ри­сти­че­ские го­ды у Ма­я­ков­ско­го бы­ло нема­ло ро­ма­нов: ху­дож­ни­цы Ев­ге­ния Ланг, Ве­ра Шех­тель и Ан­то­ни­на Гу­ми­ли­на, сту­дент­ка Со­фья Ша­мар­ди­на, са­ма

Эл­ла Ка­ган. По­чти все оста­ви­ли о нем вос­по­ми­на­ния, по­чти все бы­ли пре­дель­но от­кро­вен­ны в са­мых ин­тим­ных мо­мен­тах. Но с по­яв­ле­ни­ем в его жиз­ни Ли­ли Брик, пи­са­ла ее сест­ра, ни­ка­кие дру­гие жен­щи­ны уже не мог­ли ни на что на­де­ять­ся. В го­лод­ные вре­ме­на во­ен­но­го ком­му­низ­ма Ма­я­ков­ский и Ли­ля Брик вме­сте де­ла­ли аги­та­ци­он­ные пла­ка­ты «Ок­на РО­СТА»: он ри­со­вал кон­ту­ры, она рас­кра­ши­ва­ла, он «на­во­дил гля­нец» и со­чи­нял сти­хо­твор­ные под­пи­си – ино­гда до вось­ми­де­ся­ти тем в день. «В боль­шой ком­на­те, у длин­но­го сто­ла, за­ва­лен­но­го пла­ка­та­ми, я уви­де­ла огром­но­го бри­то­го­ло­во­го че­ло­ве­ка, – вспо­ми­на­ла пе­ре­вод­чи­ца Ри­та Райт. – Сму­щен­но улы­ба­ясь, как про­ви­нив­ший­ся гим­на­зист, смот­рел он на ры­жую то­нень­кую и боль­шегла­зую жен­щи­ну, ко­то­рая яв­но за что-то его от­чи­ты­ва­ла». Трак­то­вок стран­но­го со­ю­за Ма­я­ков­ско­го и су­пру­гов Брик, мно­го лет жив­ших в од­ной квар­ти­ре, нема­ло. Его пе­ри­пе­тии, хро­но­ло­гию раз­ры­вов и но­вых встреч ис­сле­до­ва­те­ли со­би­ра­ют по кру­пи­цам из мно­же­ства ме­му­а­ров, сви­де­тельств со­вре­мен­ни­ков и об­на­ру­жи­ва­ют меж­ду строк по­эм «Про это», «Люб­лю» и «Хо­ро­шо». «Фи­зи­че­ски О.М. не был мо­им му­жем с 1916 г., а В.В. – с 1925 г.», – мель­ком черк­ну­ла Ли­ля Юрьев­на Брик на по­лях ру­ко­пи­си, пред­ло­жив био­гра­фам хоть ка­кую-то кон­кре­ти­ку; впро­чем, она поз­во­ля­ла се­бе и го­раз­до бо­лее про­во­ка­ци­он­ные вы­ска­зы­ва­ния. «Я ни­ко­гда Ли­лич­ке не из­ме­нял!» – го­во­рил Ма­я­ков­ский Эль­зе Три­о­ле. Но, ра­зу­ме­ет­ся, дру­гие жен­щи­ны бы­ли. Ху­дож­ни­ца Ли­лия Ла­вин­ская, кол­ле­га по «Ок­нам РО­СТА»: есть вер­сия, буд­то скуль­птор Ни­ки­та Ла­вин­ский – сын Ма­я­ков­ско­го. А о том, что рус­ская эми­грант­ка Ели­за­ве­та Зи­берт, в за­му­же­стве Эл­ли Джонс, с ко­то­рой Ма­я­ков­ский по­зна­ко­мил­ся во вре­мя по­езд­ки в Аме­ри­ку, ро­ди­ла от него дочь Пат­ри­цию, по­эт знал и да­же раз ви­дел де­воч­ку в Ниц­це. Роман с рус­ской па­ри­жан­кой Та­тья­ной Яко­вле­вой – пусть на рас­сто­я­нии – про­дол­жал­ся вплоть до са­мо­убий­ства Ма­я­ков­ско­го. А еще был ку­рорт­ный роман в Ял­те с харь­ков­ской сту­дент­кой На­та­льей Хмель­ниц­кой, и дру­гая На­та­ша – «то­ва­рищ де­вуш­ка» из Го­сиз­да­та На­та­лья Брю­ха­нен­ко, с ко­то­рой чуть не до­шло до сва­дьбы. «По­жа­луй­ста, не же­нись все­рьез, а то ме­ня все уве­ря­ют, что ты страш­но влюб­лен и обя­за­тель­но же­нишь­ся!» – по­лу­шут­ли­во пи­са­ла Ма­я­ков­ско­му Ли­ля Брик, и он не же­нил­ся. И, на­ко­нец, мо­ло­дая ак­три­са Ве­ро­ни­ка По­лон­ская, ко­то­рой пред­сто­я­ло услы­шать из при­хо­жей вы­стрел; с ней Ма­я­ков­ско­го по­зна­ко­мил Осип Брик, воз­мож­но, по ини­ци­а­ти­ве же­ны.

Ко­гда в 1928 го­ду вы­хо­дил пер­вый том со­бра­ния со­чи­не­ний Вла­ди­ми­ра Ма­я­ков­ско­го, он по­ста­вил на фор­за­це по­свя­ще­ние: «Л.Ю.Б». «Все, что я на­пи­сал, – твое, я все по­свя­щаю те­бе. Мож­но?» – со­глас­но вер­сии Ли­ли Юрьев­ны, по­про­сил он. Она раз­ре­ши­ла.

В 1922 го­ду Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский впер­вые при­е­хал в Па­риж, где его ги­дом ста­ла Эль­за Три­о­ле. Че­рез три го­да он сно­ва был в Па­ри­же, со­би­ра­ясь в пу­те­ше­ствие в Аме­ри­ку. В го­сти­нич­ном ре­сто­ране из кар­ма­на его пи­джа­ка вы­та­щи­ли все день­ги, скоп­лен­ные на по­езд­ку – 25 ты­сяч фран­ков, од­на­ко Ма­я­ков­ский от идеи не от­ка­зал­ся и со­вер­шил рейд по «со­вет­ским рус­ским» (в Па­ри­же про­хо­ди­ла Все­мир­ная вы­став­ка), со­би­рая день­ги в долг и все­рьез оби­жа­ясь на всех, кто не да­вал. Впро­чем, ос­нов­ную сум­му все-та­ки воз­ме­сти­ло Торг­пред­ство под га­ран­тии Го­сиз­да­та, в счет го­но­ра­ра за со­бра­ние со­чи­не­ний. По Мек­си­ке и Со­еди­нен­ным Шта­там по­эт пу­те­ше­ство­вал пол­го­да, при­вез мно­го «аме­ри­кан­ских» сти­хов и цикл очер­ков «Мое от­кры­тие Аме­ри­ки». По Со­вет­ской Рос­сии, а за­тем СССР Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский то­же ко­ле­сил нема­ло, вы­сту­пая пе­ред чи­та­те­ля­ми: в про­грам­ме обыч­но бы­ли лек­ция, чте­ние сти­хов и сво­бод­ное об­ще­ние. Со­вре­мен­ни­ки вспо­ми­на­ли, что Ма­я­ков­ский вир­ту­оз­но под­чи­нял се­бе ауди­то­рию, от­ве­чал на са­мые рез­кие во­про­сы, ед­ко вы­сме­и­вал от­кро­вен­ных ха­мов. Од­на­жды, ко­гда ему тра­ди­ци­он­но за­яви­ли, что «Пуш­кин луч­ше», Ма­я­ков­ский при­нял­ся чи­тать на­изусть «Ев­ге­ния Оне­ги­на», про­чел всю первую часть и не оста­нав­ли­вал­ся, по­ка пуб­ли­ка не за­про­си­ла по­ща­ды. С на­ча­ла два­дца­тых Ма­я­ков­ский воз­глав­лял дви­же­ние фу­ту­ри­стов «ЛЕФ» («Ле­вый фронт ис­кусств») и ре­дак­ти­ро­вал од­но­имен­ный жур­нал – в пер­вом но­ме­ре бы­ла на­пе­ча­та­на по­э­ма «Про это». Но­вое ис­кус­ство, по идео­ло­гии ЛЕФа, смы­ка­лось с про­из­вод­ством, в част­но­сти, ува­жа­е­мым жан­ром про­воз­гла­ша­лась ре­клам­ная агит­ка ти­па «Ни­где кро­ме как в Мос­сель­про­ме!». Яд­ро дви­же­ния со­став­ля­ли Осип Брик, Ни­ко­лай Асеев, Алек­сандр Род­чен­ко, Ан­тон Ла­вин­ский и дру­гие. Не сло­жи­лось со­труд­ни­че­ство жур­на­ла с Сер­ге­ем Есе­ни­ным, тре­бо­вав­шим се­бе отдел под на­зва­ни­ем «Рос­си­я­нин». «А ку­да же вы, Есе­нин, Укра­и­ну де­не­те? – спро­сил Ма­я­ков­ский. – Ведь она то­же име­ет пра­во се­бе отдел по­тре­бо­вать...» Смерть Сер­гея Есе­ни­на по­тряс­ла ли­те­ра­тур­ную сре­ду и вы­зва­ла вол­ну са­мо­убийств сре­ди мо­ло­дых чи­та­те­лей. В ста­тье «Как де­лать сти­хи» Ма­я­ков­ский по­ша­го­во опи­сал со­зда­ние

сти­хо­тво­ре­ния «Сер­гею Есе­ни­ну», где убе­ди­тель­но, си­лой по­э­ти­че­ско­го сло­ва, до­ка­зы­вал: самоубийство не яв­ля­ет­ся кра­си­вым и до­стой­ным вы­хо­дом – это во­об­ще не вы­ход. К де­ся­ти­ле­тию ре­во­лю­ции Вла­ди­ми­ру Ма­я­ков­ско­му за­ка­за­ли по­э­му, ко­то­рая сна­ча­ла по­лу­чи­ла на­зва­ние «Ок­тябрь», а за­тем, вый­дя да­ле­ко за рамки за­ка­за – «Хо­ро­шо!». Из­вест­но, что Ма­я­ков­ский за­ду­мал и по­э­му-ан­ти­те­зу – «Пло­хо!» – но она так и не по­яви­лась на свет.

К кон­цу два­дца­тых со­вет­ская но­мен­кла­ту­ра на­ча­ла под­ми­нать под се­бя но­ва­тор­ское по­стре­во­лю­ци­он­ное ис­кус­ство, и Ма­я­ков­ский стал в неко­то­ром смыс­ле оди­оз­ной фи­гу­рой. В на­ча­ле 1930-го он по­дал за­яв­ле­ние о вступ­ле­нии в РАПП* и был при­нят со скри­пом и разъ­яс­не­ни­я­ми о необ­хо­ди­мо­сти по­рвать с бур­жу­аз­ным фу­ту­ри­сти­че­ским про­шлым. Прес­синг на­рас­тал со всех сто­рон. На юби­лей­ную вы­став­ку Ма­я­ков­ско­го «20 лет ра­бо­ты» не при­шел по­чти ни­кто из при­гла­шен­ных ли­те­ра­тур­ных зна­ме­ни­то­стей. Из все­го ти­ра­жа жур­на­ла «Пе­чать и ре­во­лю­ция» по рас­по­ря­же­нию свы­ше вы­рва­ли порт­рет Ма­я­ков­ско­го. В те­ат­ре име­ни Мей­ер­холь­да про­ва­ли­лась по­ста­нов­ка «Ба­ни». Кри­ти­ка на­пе­ре­бой пи­са­ла о том, что Ма­я­ков­ский – не на­сто­я­щий по­эт ре­во­лю­ции, а так, «по­пут­чик»... «Ко­гда я умру, вы со сле­за­ми уми­ле­ния бу­де­те чи­тать мои сти­хи, – ска­зал Ма­я­ков­ский на встре­че со сту­ден­та­ми Пле­ха­нов­ско­го ин­сти­ту­та, и в ауди­то­рии за­сме­я­лись. – А те­перь, по­ка я жив, обо мне го­во­рят мно­го вся­кой глу­по­сти, ме­ня мно­го ру­га­ют...» 14 ап­ре­ля 1930 го­да бы­ло пер­вым ап­ре­ля по ста­ро­му сти­лю. Услы­хав о про­изо­шед­шем в тот день, мно­гие со­вре­мен­ни­ки при­ни­ма­ли это за пер­во­ап­рель­скую шут­ку. Ве­ро­ни­ка По­лон­ская вспо­ми­на­ла, как по­эт за­ехал за ней с утра. В его ком­на­те на Лу­бян­ке меж­ду ни­ми про­изо­шло оче­ред­ное объ­яс­не­ние, Ма­я­ков­ский тре­бо­вал, что­бы она немед­лен­но ушла от му­жа и не еха­ла в те­атр на ре­пе­ти­цию. За­тем буд­то бы успо­ко­ил­ся и от­пу­стил. «Я вы­шла, про­шла несколь­ко ша­гов до па­рад­ной две­ри. Раз­дал­ся вы­стрел». Он уже два дня но­сил в кар­мане пред­смерт­ное пись­мо. «В том, что уми­раю, не ви­ни­те ни­ко­го и, по­жа­луй­ста, не сплет­ни­чай­те. По­кой­ник это­го ужас­но не лю­бил...»

* Рос­сий­ская ас­со­ци­а­ция про­ле­тар­ских пи­са­те­лей.

Сле­ва на­пра­во: се­мья Ма­я­ков­ских с дру­зья­ми на мо­сту око­ло до­ма К. Ку­чу­хид­зе. Баг­да­ди. 1900; ма­лень­кий Во­ло­дя с сест­рой Олей. Ку­та­ис. 1896

Во­ло­дя Ма­я­ков­ский – уче­ник 3-го клас­са Ку­та­ис­ской гим­на­зии. Фраг­мент груп­по­вой се­мей­ной фо­то­гра­фии 8

МА­Я­КОВ­СКИЙ

12

13

Фу­ту­ри­сты Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский, Да­вид Бур­люк, Aлек­сей Кру­че­ных, Ни­ко­лай Бур­люк, Бе­не­дикт Лив­шиц и дру­гие. 1914

Свер­ху вниз: Ли­ля Брик; эс­киз де­ко­ра­ций к «Ми­сте­рии-буфф». 1919; Ма­я­ков­ский в кад­ре из филь­ма «Ба­рыш­ня и ху­ли­ган» 18

Свер­ху вниз: в филь­ме «Ба­рыш­ня и ху­ли­ган»; об­лож­ка кни­ги В. Ма­я­ков­ско­го «Про это». 1923; Ма­я­ков­ский и Ли­ля Брик в Кры­му. 1926

20

Свер­ху вниз: 1930 год. Ма­я­ков­ский на от­кры­тии вы­став­ки его твор­че­ства 1 фев­ра­ля 1930 го­да и в пы­лу бе­се­ды

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.