ЧЕ­ХИЯ

Lichnosti - - МАРИНА ЦВЕТАЕВА: СОКРОВЕННОЕ -

В 1922 го­ду Ма­ри­на Цветаева с Алей эми­гри­ро­ва­ли из Со­вет­ской Рос­сии – сна­ча­ла в Гер­ма­нию, за­тем – в Че­хию. Чеш­ское пра­ви­тель­ство, учре­див спе­ци­аль­ное ма­те­ри­аль­ное по­со­бие, под­дер­жи­ва­ло рус­ских уче­ных и пи­са­те­лей. Ав­тор сбор­ни­ка «Вер­сты» (1921) бы­ла там на вы­со­ком сче­ту и мог­ла по­лу­чать на по­ря­док боль­ше, чем ее кол­ле­ги. В сущ­но­сти, по­хо­же, имен­но на это и рас­счи­ты­вал Сергей Эфрон, ко­то­рый вы­звал к се­бе же­ну, ибо сам он не со­би­рал­ся за­ра­ба­ты­вать, а был на­ме­рен про­дол­жать учить­ся, по­сту­пив на фи­ло­соф­ский фа­куль­тет Праж­ско­го уни­вер­си­те­та. В даль­ней­шем его жиз­нен­ным кре­до ста­нет «сов­ме­щать пять бес­плат­ных долж­но­стей».

Так на­чи­на­ет­ся пе­ри­од ски­та­ний Ма­ри­ны по ев­ро­пей­ским за­двор­кам, тя­же­ло­го тру­да, нелег­ко­го бы­та и непро­стой се­мей­ной жиз­ни. В Че­хии се­мья, несмот­ря на по­со­бие, не мог­ла поз­во­лить се­бе жить в Пра­ге, и при­шлось сни­мать в при­го­ро­де де­ре­вен­ский до­мик без удобств. Цветаева то­пи­ла пли­ту, тас­ка­ла хво­рост из ле­са, носила во­ду, мы­ла по­лы, го­то­ви­ла еду и... пи­са­ла сти­хи.

Труд­но­сти, прав­да, скра­ши­ва­лись вос­хи­ще­ни­ем эми­грант­ской мо­ло­де­жи и по­мо­щью бла­го­склон­ных че­хов. Жур­нал «Во­ля Рос­сии» со­гла­шал­ся пе­ча­тать Цве­та­е­ву, пре­не­бре­гая по­ли­ти­че­ским дис­со­нан­сом. А один из его ре­дак­то­ров, Марк Сло­ним, не толь­ко ис­крен­ний це­ни­тель цве­та­ев­ско­го та­лан­та, но и ее по­сле­до­ва­тель­ный за­щит­ник и про­сто муд­рый че­ло­век, снис­хо­ди­тель­но про­щал По­эту че­ло­ве­че­ские и жен­ские слабости.

В срав­не­нии с Па­ри­жем и Бер­ли­ном праж­ская эми­грант­ская куль­тур­ная жизнь бы­ла про­вин­ци­аль­ной. Но при этом име­ла го­раз­до бо­лее че­ло­веч­ное ли­цо. В Че­хии рус­ским бы­ло уют­но. Ма­ри­на ощу­ща­ла се­бя при­знан­ной, це­ни­мой, сто­я­щей на сво­ем лич­ном пье­де­ста­ле. Имен­но в чеш­ский пе­ри­од она до­стиг­ла пи­ка сво­их твор­че­ских воз­мож­но­стей и со­зда­ла луч­шие про­из­ве­де­ния. Не без вли­я­ния лич­ных драм...

В ин­тел­лек­ту­аль­ной сфе­ре по­эт Цветаева не име­ла та­бу. Но в част­ной жиз­ни ей недо­ста­ва­ло сво­бо­ды. Она бы­ла ско­ва­на за­стен­чи­во­стью. От­сю­да – и ее взгляд ми­мо со­бе­сед­ни­ка, и пись­ма вдо­гон­ку (по­то­му что не мог­ла ска­зать в ли­цо). Ей лег­ко бы­ло раз­де­лить с че­ло­ве­ком свое вдох­но­ве­ние, но труд­но – на­хо­дить­ся с ним в од­ной ком­на­те. И уж тем бо­лее ре­а­ли­зо­вать ту гро­мад­ную страсть, ко­то­рая жи­ла в ее по­движ­ном и глу­бо­ком уме. Де­сят­ки ее сим­па­тий во­пло­ща­лись ис­клю­чи­тель­но в во­об­ра­же­нии, рас­сы­па­ясь по сти­хам и пись­мам. По­это­му так мно­го ле­генд о ее увле­че­ни­ях, то­гда как, в сущ­но­сти, в жиз­ни у нее бы­ло два ре­аль­ных ро­ма­на – с Со­фьей Пар­нок и с Кон­стан­ти­ном Род­зе­ви­чем.

С Род­зе­ви­чем Цветаева по­зна­ко­ми­лась в 1923 го­ду в Че­хии че­рез сво­е­го му­жа, дру­гом ко­то­ро­го тот яко­бы был. Судь­ба Кон­стан­ти­на в чем-то схо­жа с эфро­нов­ской: оба про­шли граж­дан­скую вой­ну (хоть и по раз­ные сто­ро­ны), оба по­лу­чи­ли уни­вер­си­тет­ское об­ра­зо­ва­ние, так и не овла­дев спе­ци­аль­но­стью, и каж­дый в свой час стал в эми­гра­ции со­вет­ским аген­том.

На фото за­пе­чат­лен гос­по­дин в фу­раж­ке, о ко­то­ром го­во­ри­ли, что он был хо­рош со­бой, умел про­из­но­сить то­сты и не лю­бил по­э­зию, во вся­ком слу­чае, цве­та­ев­скую. От куль­тур­ной жиз­ни был да­лек. Ме­му­а­ры со­вре­мен­ни­ков ри­су­ют об­раз че­ло­ве­ка-пу­стыш­ки. Од­на­ко, к че­сти его, он не стре­мил­ся по­ста­вить свое имя воз­ле име­ни Цве­та­е­вой. Не тор­го­вал ин­тим­ной пе­ре­пиской и неод­но­крат­но под­чер­ки­вал, что был ее недо­сто­ин и ви­но­ват пе­ред нею. Па­мять об их от­но­ше­ни­ях он хра­нил с по­чте­ни­ем и бла­го­род­ством.

На пер­вый взгляд ка­жет­ся, что ре­ак­ция Ма­ри­ны Ива­нов­ны на этот неудач­ный ро­ман во мно­го раз пре­вос­хо­ди­ла его ин­тен­сив­ность и дли­тель­ность. Бы­ли ведь и дру­гие, не ме­нее бо­лез­нен­ные свя­зи. Но это лишь по­то­му, что на по­верх­но­сти фак­тов не вид­ны уси­лия ду­ши. Она во мно­гом по­шла на­пе­ре­кор се­бе. Бы­ли тай­ные встре­чи – од­но­вре­мен­но и же­лан­ные, и оскор­би­тель­ные для нее. Бы­ло нелю­би­мое ею во­пло­ще­ние «зем­ной люб­ви». И да­же го­тов­ность из­ме­нить жизнь, то есть уй­ти от Сер­гея.

Две по­э­мы, рож­ден­ные из этих пе­ре­жи­ва­ний, – «По­э­ма го­ры» и «По­э­ма кон­ца» – вер­ши­на ее по­э­ти­че­ско­го твор­че­ства. Они на­элек­три­зо­ва­ны стра­стью, от­ча­я­ни­ем и... оскорб­лен­ным чув­ством. Ма­ри­ну не про­сто от­верг­ли – ей пред­по­чли вы­год­ный брак. В под­строч­ни­ках ее от­но­ше­ний неред­ко аф­ро­ди­ты и эв­ри­ди­ки де­ко­ри­ро­ва­ли про­зу жиз­ни. А ее со все­ми ан­тич­ны­ми кра­со­та­ми про­ме­ня­ли на ор­ди­нар­ное бла­го­по­лу­чие. Цве­та­е­ву от­хле­ста­ла по щекам ре­аль­ность, мстя за ви­ра­жи во­об­ра­же­ния. Она то­же по-сво­е­му ото­мсти­ла Род­зе­ви­чу: от­ка­за­лась ска­зать, яв­ля­ет­ся ли рож­ден­ный в 1925 го­ду Геор­гий его сы­ном. А как по­эт – свою прав­ду уве­ко­ве­чи­ла в сти­хах.

В ее био­гра­фию впи­са­но кур­си­вом нема­ло зна­чи­тель­ных муж­ских имен. здесь в един­стве раз­но­об­ра­зия – по­эты Осип Ман­дель­штам, Рай­нер Ма­рия Риль­ке, Бо­рис Пастер­нак,

Ар­се­ний Тар­ков­ский, Юрий Иваск, из­да­тель Аб­рам Виш­няк. Меж­ду ни­ми – тра­ги­че­ски по­гиб­ший на­чи­на­ю­щий по­эт

Ни­ко­лай Грон­ский, тя­же­ло боль­ной ту­бер­ку­ле­зом Ана­то­лий Штей­гер и еще мно­го ку­да ме­нее за­мет­ных фа­ми­лий и нена­дол­го вспы­хи­ва­ю­щих стра­стей.

Со­хра­ни­лось пись­мо С. Эфро­на – М. Во­ло­ши­ну, в ко­то­ром он пи­шет об «ура­га­нах» же­ны, ко­то­рая бро­са­ет­ся из от­ча­я­ния страсти в от­ча­я­ние рас­ста­ва­ния, все са­ма при­ду­мы­ва­ет, а за­тем оце­ни­ва­ет каж­дый пред­мет люб­ви ци­нич­ным умом, от­ли­вая пе­ре­жи­тое в ма­те­ма­ти­че­ски точ­ной фор­му­ле сти­ха. В этом «раз­об­ла­че­нии» все вер­но, кро­ме пред­на­ме­рен­но­сти. Цветаева во всех мни­мых и ре­аль­ных увле­че­ни­ях чест-

на. В ней жи­вет огром­ная по­треб­ность да­рить се­бя, рав­но как и по­тря­са­ю­щий эго­изм – не за­ме­чать дру­го­го.

Ее лю­бов­ная пе­ре­пис­ка на­по­ми­на­ет рецензии Бор­хе­са на несу­ще­ству­ю­щие про­из­ве­де­ния. Неко­то­рые наи­бо­лее сме­лые со­бе­сед­ни­ки, как А. Штей­гер, пря­мо ука­зы­ва­ли ей на то, что она пред­по­чи­та­ет вы­ду­ман­но­го че­ло­ве­ка ре­аль­но­му. Бе­ря со­бе­сед­ни­ка за точ­ку от­сче­та, она со­чи­ня­ла и его, и лю­бовь, и во­об­ра­жа­е­мые их от­но­ше­ния. До­ста­точ­но пе­ре­честь пись­ма к Виш­ня­ку, на­при­мер, ко­то­рые со­ста­ви­ли цикл «Фло­рен­тий­ские но­чи». В дей­стви­тель­но­сти – не­вин­ные про­гул­ки по Бер­ли­ну в те­че­ние ко­рот­ких двух ме­ся­цев, а в пись­мах – эро­ти­че­ская и эпи­че­ская дра­ма.

В этом не бы­ло ни че­ло­ве­че­ской, ни по­э­ти­че­ской ко­ры­сти. Цве­та­ев­ские эпи­сто­ляр­ные ро­ма­ны бы­ли по­пыт­кой за­слу­жить лю­бовь, вы­ку­пив ее всем тем кра­си­вым, что есть в ду­ше. «Вся моя жизнь, – пи­са­ла она, – ро­ман с соб­ствен­ной ду­шою, с го­ро­дом, где жи­ву, с де­ре­вом на краю до­ро­ги, – с воз­ду­хом...» Ра­зу­ме­ет­ся, ее изум­ля­ло, что те, ко­му она вру­ча­ла свои со­кро­ви­ща, бы­ли не про­сто небла­го­дар­ны, а ино­гда еще и оби­же­ны. Вся со­сре­до­то­чен­ная на от­ча­ян­ной жаж­де быть лю­би­мой и же­лан­ной, она не на­шла един­ствен­ный вер­ный путь – по­го­во­рить с че­ло­ве­ком о нем са­мом.

Впро­чем, у ее лю­бов­ных ми­фов име­лось проч­ное пси­хо­ло­ги­че­ское обос­но­ва­ние. Цветаева – энер­гич­на, силь­на, здо­ро­ва, а судь­ба за­го­ня­ла ее в рам­ки ма­лень­кой се­мьи, ду­ши­ла нена­вист­ным бы­том, огра­ни­чи­вая ее ле­тя­щее «я» ку­хон­ным сто­лом, ко­то­рый неред­ко слу­жил – по бед­но­сти – и пись­мен­ным. Она не ве­ла пуб­лич­но­го об­ра­за жиз­ни, ни­где не слу­жи­ла, не ра­бо­та­ла. А ее жи­вой ум тре­бо­вал со­бы­тий­но­сти и сце­ны. И пыл­кое по­э­ти­че­ское «я», ис­поль­зуя ре­аль­ность как ос­но­ву, со­зда­ва­ло свой кру­жев­ной мир фан­та­зий, в ко­то­ром вы­ду­ма­но – все. Все, кро­ме ее чувств.

«Ма­ри­на – че­ло­век стра­стей. От­да­вать­ся с го­ло­вой сво­е­му ура­га­ну для нее ста­ло необ­хо­ди­мо­стью, воз­ду­хом ее жиз­ни. Все стро­ит­ся на са­мо­об­мане. Че­ло­век вы­ду­мы­ва­ет­ся, и ура­ган на­чал­ся. Се­го­дня – от­ча­я­ние, зав­тра – вос­торг, лю­бовь, от­да­ва­ние се­бя с го­ло­вой, и че­рез день сно­ва

от­ча­я­ние…» / Сергей Эфрон – Мак­су Во­ло­ши­ну

И в си­лу воз­рас­та, и в си­лу ха­рак­те­ра она ви­де­ла жизнь ве­се­лее, чем мать. Бы­ла иро­нич­на. Име­ла пра­во сво­их юных лет на лег­ко­мыс­лие. С ма­те­рью у нее сло­жи­лись непро­стые от­но­ше­ния: та ка­за­лась ей ли­це­мер­ной, ко­гда жа­ло­ва­лась на быт. Ведь это она, Аля, так ча­сто мы­ла по­су­ду, уби­ра­ла в до­ме и нян­чи­ла бра­та, это ее зна­ко­мые на­зы­ва­ли «ра­бой». Имен­но из-за это­го она не мог­ла за­нять­ся сво­им об­ра­зо­ва­ни­ем. Отец за­щи­щал дочь от бес­ко­неч­ных ма­те­рин­ских при­ди­рок, а она, лю­бя его, с юно­ше­ским мак­си­ма­лиз­мом не про­ща­ла Ма­рине Ива­новне ее мно­го­чис­лен­ные увле­че­ния.

С се­ре­ди­ны трид­ца­тых го­дов се­мья рас­ко­ло­лась на поч­ве эфро­нов­ских сим­па­тий к СССР – Аля и Мур раз­де­ля­ли его идею воз­вра­ще­ния на ро­ди­ну. Сын счи­тал (не без вли­я­ния «ле­во­го се­мей­но­го кры­ла»), что в Со­ю­зе у него есть бу­ду­щее. Мне­ние Ма­ри­ны Ива­нов­ны фак­ти­че­ски в рас­чет не при­ни­ма­лось; а ведь, су­дя по сти­хам и пись­мам, она-то как раз луч­ше всех по­ни­ма­ла по­ло­же­ние дел в Со­ю­зе.

От­чуж­де­ние бы­ло бо­лез­нен­ным. Еще недав­но она «тво­ри­ла» вре­мя, и все бы­ло со­гла­со­ва­но с ним, а те­перь са­мые близ­кие лю­ди счи­та­ли ее несо­вре­мен­ной и несвое­вре­мен­ной. Еще недав­но она ощу­ща­ла пол­но­ту жиз­ни, го­ре­ла стра­стью, а се­го­дня в рас­цве­та­ю­щей кра­со­те до­че­ри ей ви­де­лось горь­кое под­твер­жде­ние уга­са­ния соб­ствен­ной жен­ствен­но­сти.

О том, что имен­но в кон­це 30-х го­дов на­ме­тил­ся внут­рен­ний кон­фликт Ма­ри­ны Цве­та­е­вой, наи­бо­лее яр­ко сви­де­тель­ству­ет твор­че­ство. Сво­им иро­нич­ным сти­хо­тво­ре­ни­ем «Ав­то­бус» она под­черк­ну­ла по­треб­ность вос­кре­сить бы­лое. Те­перь ей хо­чет­ся вер­нуть­ся в дет­ство и юность, вос­ста­но­вить про­шлое, ожи­вив его те­ни.

Она вспо­ми­на­ет мать («Мать и музыка»), от­ца («От­кры­тие му­зея»), свою боль­шую и слож­ную се­мью («Дом у ста­ро­го Пи­ме­на»), дет­ство («Хлы­стов­ки», «Черт», «Же­них»), неко­гда до­ро­гих ей, а те­перь на­все­гда ушед­ших лю­дей («По­весть о Со­неч­ке», «Жи­вое о жи­вом» – очерк о Мак­се Во­ло­шине, «Плен­ный дух» – очерк об Ан­дрее Бе­лом и др.). Она с удо­воль­стви­ем ухо­дит из сво­е­го эми­грант­ско­го на­сто­я­ще­го в уют­ное про­стран­ство сво­е­го рос­сий­ско­го дет­ства. И пи­шет, впер­вые вни­ма­тель­но гля­дя на жизнь и вос­про­из­во­дя ее слож­ную кра­со­ту. В «По­ве­сти о Со­неч­ке» Ма­ри­на ума­ля­ет­ся до те­ни, си­дя­щей на ши­ро­ком под­окон­ни­ке на­про­тив сво­ей ге­ро­и­ни. Эту вещь она со­зда­ла за че­ты­ре го­да до смер­ти, слов­но рас­став­ляя точ­ки там, где неко­гда оста­ви­ла мно­го­то­чия.

А на­сто­я­щее бы­ло пу­га­ю­щим. В 1937 го­ду в Со­вет­скую Рос­сию уеха­ла по соб­ствен­но­му же­ла­нию Аля. В 1938-м был вы­нуж­ден бе­жать Сергей Эфрон, за­ме­шан­ный в опе­ра­ции по уни­что­же­нию раз­вед­чи­ка Иг­на­тия Рейс­са, вы­сту­пив­ше­го про­тив со­вет­ско­го ре­жи­ма и по­ки­нув­ше­го СССР. Эфрон ру­ко­во­дил его убий­ством из Па­ри­жа, был рас­крыт вме­сте со сво­ей груп­пой, со­вет­ские аген­ты ор­га­ни­зо­ва­ли ему по­бег – сна­ча­ла в Ис­па­нию, за­тем в Со­юз. Сво­и­ми дей­стви­я­ми он пред­ре­шил судь­бу же­ны, ко­то­рой при­шлось в июне 1939 го­да вме­сте с сы­ном по­ки­нуть Фран­цию на­все­гда.

По при­ез­де в Рос­сию Цветаева с Му­ром вос­со­еди­ни­лись с Алей и Сер­ге­ем. Ка­зен­ный дач­ный дом НКВД в Под­мос­ко­вье они де­ли­ли с быв­ши­ми аген­та­ми Кле­пи­ни­ны­ми. Вновь – об­щая кух­ня, тесный быт с чу­жи­ми людь­ми. Эфрон, эмо­ци­о­наль­но со­вер­шен­но раз­дав­лен­ный, ры­дал, за­крыв­шись в сво­ей ком­на­те. Аля удив­ля­ла мать на­туж­ным ве­се­льем – Ма­ри­на Ива­нов­на и не по­до­зре­ва­ла, что дочь и ее воз­люб­лен­ный Са­му­ил Гу­ре­вич бы­ли вы­нуж­де­ны до­но­сить обо всем, что про­ис­хо­дит в до­ме.

Неко­то­рые био­гра­фы утвер­жда­ют, что Цветаева рев­но­ва­ла дочь к ее люб- ви. С этим мож­но со­гла­сить­ся толь­ко с огром­ным чис­лом ого­во­рок. Но что дей­стви­тель­но мог­ло (и долж­но бы­ло!) ее раз­дра­жать – это эго­изм чле­нов се­мьи. Муж и дочь ли­ши­ли ее вы­бо­ра, толк­нув в чуж­дую дей­стви­тель­ность. А за­тем од­на по­гру­зи­лась в свое лич­ное сча­стье (то есть, по су­ти, ве­ла се­бя имен­но так, как она, Ма­ри­на, в мо­ло­до­сти), а дру­гой, с не мень­шей увле­чен­но­стью, в угры­зе­ния со­ве­сти.

Осо­зна­вая свою ли­те­ра­тур­ную изо­ля­цию в Со­вет­ской Рос­сии, Цветаева бы­ла за­гна­на в твор­че­ский и эмо­ци­о­наль­ный ту­пик. Млад­шим Кле­пи­ни­ным за­пом­ни­лась неле­пость ссор, воз­ни­кав­ших по вине

Москва, 1939 год. Фо­то­гра­фия Хар­ри­со­на Фор­ма­на

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.