СОФЬЯ ПЕРОВСКАЯ: БОМ­БА ДЛЯ ЦА­РЯ

Оль­га Пе­ту­хо­ва

Lichnosti - - СОФЬЯ ПЕРОВСКАЯ: БОМБА ДЛЯ ЦАРЯ -

ИЗ ПАСТУХОВ – ВЦ АРЕДВОРЦЫ

Не та­кие уж дав­ние пред­ки дво­рян Пе­ров­ских – ма­ло­зе­мель­ные ка­за­ки из укра­ин­ско­го се­ла Ле­ме­ши – са­ми сни­ма­ли шап­ки пе­ред гос­по­да­ми. Сво­им же воз­вы­ше­ни­ем они бы­ли обя­за­ны оба­я­нию и кра­со­те быв­ше­го пас­туш­ка, а за­тем цер­ков­но­го пев­че­го Алек­сея Ро­зу­ма. Им­пе­ра­три­ца Ели­за­ве­та Пет­ров­на при­смот­ре­ла его се­бе в фа­во­ри­ты и да­же, как по­го­ва­ри­ва­ли, в тай­ные му­жья... Так кре­стья­нин Ро­зум стал гра­фом Ра­з­умов­ским. Пе­ре­па­ло от щед­рот ца­ри­цы и его родне: млад­ше­го бра­та Ра­з­умов­ско­го Ки­рил­ла Ели­за­ве­та же­ни­ла на сво­ей тро­ю­род­ной сест­ре Ека­те­рине На­рыш­ки­ной и да­ро­ва­ла ему чин гет­ма­на Вой­ска За­по­рож­ско­го.

Сын гет­ма­на (пра­дед Со­фьи Пе­ров­ской) Алексей Ки­рил­ло­вич Ра­з­умов­ский, разъ­е­хав­шись с за­кон­ной су­пру­гой, по­се­лил при се­бе ме­щан­ку Ма­рию Со­бо­лев­скую и имел с нею де­ся­те­рых вне­брач­ных де­тей. Все они по­лу­чи­ли фа­ми­лию «Пе­ров­ские», ве­ро­ят­но, от на­зва­ния под­мос­ков­но­го име­ния Пе­ро­во. Не­за­кон­но­рож­ден­ность ни­чуть не вре­ди­ла их бу­дущ­но­сти: отец су­мел до­бить­ся при­зна­ния дво­рян­ства сво­их на­след­ни­ков.

Бо­лее сто­ле­тия Пе­ров­ские рев­ност­но слу­жи­ли рос­сий­ской ко­роне, и сре­ди мно­го­чис­лен­ной род­ни бу­ду­щей на­ро­до­вол­ки чис­ли­лись ми­ни­стры внут­рен­них дел и про­све­ще­ния, ге­не­рал­за­во­е­ва­тель Сред­ней Азии и гу­бер­на­тор Тав­рии (дед Со­фьи). Да и сам отец Со­фьи, Лев Ни­ко­ла­е­вич Пе­ров­ский, на взле­те ка­рье­ры гу­бер­на­тор­ство­вал в сто­ли­це им­пе­рии Пе­тер­бур­ге.

Но успеш­ную ка­рье­ру Пе­ров­ско­го-стар­ше­го раз­ру­ши­ло по­ку­ше­ние на ца­ря. Гу­бер­на­то­ра от­пра­ви­ли в от­став­ку, а сту­ден­та Дмит­рия Ка­ра­ко­зо­ва, стре­ляв­ше­го, пусть и не мет­ко, в Алек­сандра Вто­ро­го, каз­ни­ли. По злой иро­нии судь­бы этот слу­чай пред­вос­хи­тил пе­чаль­ную участь од­ной из Пе­ров­ских – Со­фьи.

Лев Ни­ко­ла­е­вич ста­рал­ся, но так и не смог ис­ку­пить сво­ей ви­ны пе­ред са­мо­дер­жа­ви­ем, и до кон­ца дней оста­вал­ся на вто­рых ро­лях: слу­жил в со­ве­те при ми­ни­стер­стве внут­рен­них дел, струк­ту­ре, за­ня­той слеж­кой за ре­во­лю­ци­о­не­ра­ми и охра­ной по­ряд­ка.

СЕМЕЙСТВО ПЕ­РОВ­СКИХ

Софья ро­ди­лась 1(13) сен­тяб­ря 1853 го­да в Пе­тер­бур­ге. О се­мье Пе­ров­ских в те, пер­вые го­ды жиз­ни Со­фьи, из­вест­но немно­гое. Ее мать, Вар­ва­ра Сте­па­нов­на Ве­се­лов­ская, про­ис­хо­ди­ла из обед­нев­ших псков­ских дво­рян. Это бы­ла ум­ная, спо­кой­ная и ли­шен­ная свет­ско­сти жен­щи­на, лю­бив­шая де­рев-

ню и де­тей, ко­то­рых у нее бы­ло чет­ве­ро. По­ка гла­ва се­мей­ства слу­жил в сто­лич­ном бан­ке чи­нов­ни­ком с неболь­шим жа­ло­ва­ньем, в до­ме ца­рил мир. Но ко­гда Лев Ни­ко­ла­е­вич Пе­ров­ский по­лу­чил пост ви­це-гу­бер­на­то­ра Пс­ко­ва (в 1856 го­ду), а за­тем и ви­це-гу­бер­на­то­ра Тав­рии (в 1858-м), его ам­би­ции ста­ли про­еци­ро­вать­ся и на се­мей­ную жизнь. Же­на ока­за­лась неспо­соб­ной под­дер­жать его пре­стиж в об­ще­стве вы­со­ко­род­ных хо­зя­ев крым­ских име­ний, Лев Ни­ко­ла­е­вич раз­дра­жал­ся и сры­вал зло на до­маш­них. Со­ня во мно­гом уна­сле­до­ва­ла ха­рак­тер Вар­ва­ры Сте­па­нов­ны, под­рас­тая, она все силь­нее со­пе­ре­жи­ва­ла ей и про­ни­ка­лась непри­яз­нью к от­цу. У  нее по­явил­ся осо­бый взгляд – ис­под­ло­бья, не по-дет­ски се­рьез­ный, так не вя­жу­щий­ся с на­ив­ной округ­ло­стью щек. Не из тех ли дет­ских ду­шев­ных ца­ра­пин и вол­не­ний воз­ник­нет позд­нее тре­пет­ная и неж­ная за­бо­та о ма­те­ри?.. Да­же пе­ред каз­нью Со­ня бу­дет тре­во­жить­ся не о се­бе, а о ней, и ма­те­ри по­свя­тит са­мые тро­га­тель­ные стро­ки сво­е­го про­щаль­но­го пись­ма.

Как млад­шая в се­мье, де­воч­ка ско­ро оста­лась без об­ще­ства стар­ших: сы­но­вей отец опре­де­лил в муж­ские учеб­ные за­ве­де­ния, сест­ру Ма­шу по­ме­стил в ин­сти­тут бла­го­род­ных де­виц. Бы­ла еще нем­ка-гу­вер­нант­ка, но ее ком­па­нии Софья пред­по­чи­та­ла уеди­не­ние с кни­га­ми по есте­ство­зна­нию и ис­то­рии. На ка­ни­ку­лы де­ти съез­жа­лись до­мой, из до­рож­ных су­мок по­яв­ля­лись за­пре­щен­ные Пи­са­рев,

Д об­ро­лю­бов, Гер­цен: пер­вые уро­ки ни­ги­лиз­ма Со­ня по­лу­чи­ла до­ма. Го­раз­до ху­же ей да­ва­лись «дам­ские» пред­ме­ты – тан­це­ва­ла она пло­хо, за­то от­лич­но пла­ва­ла и ез­ди­ла вер­хом. Она лю­би­ла риск и ма­ло че­го бо­я­лась.

По­сле от­став­ки с по­ста ге­не­рал-гу­бер­на­то­ра Пе­тер­бур­га у Ль­ва Ни­ко­ла­е­ви­ча от­кры­лись дол­ги, ко­то­рые нечем бы­ло по­крыть. Се­мью вы­се­ли­ли из ка­зен­ной пе­тер­бурж­ской квар­ти­ры, и Вар­ва­ра Сте­па­нов­на вы­нуж­ден­но, но не без удо­воль­ствия вер­ну­лась в их юж­ное по­ме­стье Киль­бурн. Спу­стя три го­да это име­ние пошло с мо­лот­ка, и се­мья вновь пе­ре­еха­ла в сто­ли­цу. К то­му вре­ме­ни Со­фью уже тя­го­ти­ло их про­вин­ци­аль­ное уеди-

нение. Од­на­ко ока­зав­шись в Пе­тер­бур­ге сре­ди свет­ских зна­ко­мых от­ца и их до­че­рей, Софья за­мкну­лась в се­бе, и за гла­за бы­ла про­зва­на «мрач­ной де­ви­цей». Она твер­до ре­ши­ла по­лу­чить про­фес­сию и об­ре­сти са­мо­сто­я­тель­ность.

КУР­СИСТ­КА

Меч­тать об уче­бе в рос­сий­ских уни­вер­си­те­тах не при­хо­ди­лось: в них де­ву­шек и дам до­пус­ка­ли толь­ко для слу­ша­ния неко­то­рых лек­ций. Ед­ва ли не един­ствен­ным шан­сом по­лу­чить выс­шее об­ра­зо­ва­ние бы­ло по­ступ­ле­ние на толь­ко что (в 1869 го­ду) от­кры­тые Алар­чин­ские кур­сы. На них жен­щин обу­ча­ли по про­грам­ме муж­ских гим­на­зий, вы­пуск­ни­цы мог­ли учи­тель­ство­вать. Лек­то­ры там бы­ли из чис­ла луч­ших в Пе­тер­бур­ге: ма­те­ма­ти­ку чи­тал А.Н. Стран­но­люб­ский, фи­зи­ку – К.Д. Кра­е­вич, хи­мию – А.Н. Эн­гель­гардт.

На кур­сы Софья по­сту­пи­ла во­пре­ки во­ле от­ца. С пер­вых же за­ня­тий она об­на­ру­жи­ла недю­жин­ные спо­соб­но­сти в ис­кон­но «муж­ских» дис­ци­пли­нах – ма­те­ма­ти­ке, фи­зи­ке и осо­бен­но хи­мии. Впо­след­ствии ис­то­ри­ки от­ме­ча­ли, что ре­во­лю­ция от­ня­ла у на­у­ки мно­го та­лан­тов: изоб­ре­та­те­ля Н. Ки­баль­чи­ча, эт­но­ло­га и гео­гра­фа П. Кро­пот­ки­на, воз­мож­но, хи­ми­ка или ма­те­ма­ти­ка С. Пе­ров­скую... Но, от­дав­шись слу­же­нию на­ро­ду, Софья ни­ко­гда не по­жа­ле­ла об из­бран­ном пу­ти.

В сре­де ни­ги­ли­стов бы­ло слиш­ком ма­ло ис­тин­ных праг­ма­ти­ков. На­род­ник Степ­няк-крав­чин­ский* вспо­ми­нал: «Она ви­де­ла все ве­щи в на­сто­я­щем све­те и в на­сто­я­щую ве­ли­чи­ну, и сво­ей ло­ги­кой без вся­кой по­ща­ды раз­би­ва­ла ил­лю­зии сво­их бо­лее вос­тор­жен­ных то­ва­ри­щей».

По­сту­пив на Алар­чин­ские кур­сы, Софья, с точ­ки зре­ния от­ца (да и вла­стей), по­па­ла в дур­ную ком­па­нию. Ее по­дру­ги кур­сист­ки чи­та­ли за­пре­щен­ную ли­те­ра­ту­ру и в ско­ром бу­ду­щем од­на за дру­гой ушли в ре­во­лю­цию. Участь боль­шин­ства из них ока­за­лась пе­чаль­на: близ­кую по­дру­гу Со­фьи дочь фаб­ри­кан­та Алек­сан­дру Кор­ни­ло­ву осу­ди­ли «по де­лу 193-х» и со­сла­ли в Си­бирь. Ан­ну При­бы­ле­ву-кор­бу за уча­стие в ис­пол­ко­ме «На­род­ной во­ли» при­го­во­ри­ли к два­дца­ти го­дам ссыл­ки. Ле­шерн фон Гер­ц­фельдт за­ме­ни­ли смерт­ную казнь ка­тор­гой, на ко­то­рой она и умер­ла...

О том, что дочь як­ша­ет­ся со «стри­же­ны­ми ни­ги­лист­ка­ми», Лев Ни­ко­ла­е­вич узнал слу­чай­но, за­став у Со­фьи в го­стях ее по­дру­гу Ан­ну Виль­берг. На тре­бо­ва­ние, что­бы дочь «не пре­вра­ща­ла их дом в при­тон» и немед­лен­но пре­кра­ти­ла непод­хо­дя­щие

зна­ком­ства, та от­ре­а­ги­ро­ва­ла по-сво­е­му, пе­ре­се­лив­шись к по­дру­гам. Два ме­ся­ца отец с по­мо­щью по­ли­ции пы­тал­ся вер­нуть строп­ти­ви­цу, но та уеха­ла в Ки­ев. В кон­це кон­цов, обес­по­ко­ен­ный воз­мож­но­стью оглас­ки Лев Ни­ко­ла­е­вич усту­пил и от­дал до­че­ри ее пас­порт, предо­ста­вив тем са­мым пра­во рас­по­ря­жать­ся сво­ей судь­бой.

В ян­ва­ре 1871 го­да 18-лет­няя де­вуш­ка уже вполне ле­галь­но по­се­ли­лась в ком­муне – об­щей квар­ти­ре, в ко­то­рой жи­ли кур­сист­ки, де­ля по­ров­ну свои скром­ные до­хо­ды. Для боль­шин­ства жен­щин, са­мо­воль­но оста­вив­ших се­мьи, необ­ра­зо­ван­ных и без­ра­бот­ных, ком­му­ны бы­ли един­ствен­ным спа­се­ни­ем, но ни­ги­лист­ки на­хо­ди­ли в этом ни­щем об­ще­жи­тии и вы­со­кий иде­ал то­ва­ри­ще­ско­го сбли­же­ния. Ве­ра Кор­ни­ло­ва вспо­ми­на­ла: ком­му­ны «да­ва­ли воз­мож­ность при­ме­нять идеи со­ци­а­лиз­ма на прак­ти­ке в сво­ей лич­ной жиз­ни, не раз­ли­чая в кру­гу то­ва­ри­щей меж­ду тво­им и мо­им и жи­вя в об­ста­нов­ке не луч­шей, а да­же худ­шей, чем у за­вод­ских ра­бо­чих».

ХОЖДЕНИЕ В НАРОД

Дво­рян­ки и до­че­ри раз­но­чин­цев, ма­ло зна­ко­мые с ис­тин­ной жиз­нью кре­стьян и се­рьез­ны­ми про­ти­во­ре­чи­я­ми их бы­тия, иде­а­ли­зи­ро­ва­ли народ. Ощу­щая ви­ну пе­ред бед­ней­ши­ми мас­са­ми за то, что ин­тел­ли­ген­ция «учит­ся и жи­вет за счет де­рев­ни», они меч­та­ли от­дать долг рос­сий­ско­му кре­стьян­ству. Те, кто ста­но­ви­лись фельд­ше­ра­ми или учи­те­ля­ми, не про­сто еха­ли учить и ле­чить, а от­но­си­лись к это­му как к неко­му мес­си­ан­ско­му слу­же­нию.

Не­фор­маль­ные на­род­ни­че­ские круж­ки с по­доб­ной идео­ло­ги­ей со­зда­ва­лись по­все­мест­но: в Пе­тер­бур­ге, Москве, Одес­се, Ки­е­ве, Ни­ко­ла­е­ве. В 1872 го­ду несколь­ко пе­тер­бурж­ских круж­ков, ор­га­ни­зо­ван­ных сту­ден­том Мар­ком На­тан­со­ном, сест­ра­ми Кор­ни­ло­вы­ми и Со­фьей Пе­ров­ской, сли­лись во­еди­но, об­ра­зо­вав сту­ден­че­ское со­об­ще­ство «чай­ков­цев» (по фа­ми­лии од­но­го из его чле­нов Ни­ко­лая Чай­ков­ско­го). Мо­ло­дые лю­ди шту­ди­ро­ва­ли тру­ды Марк­са, Мил­ля и Лас­са­ля, да­ва­ли чи­тать зна­ко­мым за­пре­щен­ные бро­шю­ры ни­ги­ли­стов, «хо­ди­ли в народ», то есть ве­ли аги­та­цию сре­ди ра­бо­чих го­род­ских окра­ин. Софья от­да­ва­лась на­род­ни­че­ству с непод­дель­ной, а под­час и пу­га­ю­щей стра­стью: «Ко­гда, устре­мив на че­ло­ве­ка свой пыт­ли­вый взор, она го­во­ри­ла со сво­им се­рьез­ным ви­дом: “Пой­дем!” – кто мог от­ве­тить ей: “Не пой­ду”?... Она са­ма шла с увле­че­ни­ем, с эн­ту­зи­аз­мом кре­сто­нос­ца, иду­ще­го на за­во­е­ва­ние гро­ба Гос­под­ня», – вспо­ми­нал Степ­няк-крав­чин­ский.

В 1871 го­ду Софья впер­вые по­па­ла на по­ли­цей­ское до­зна­ние по де­лу «чай­ков­цев», но сле­дов по­ли­ти­че­ско­го пре­ступ­ле­ния в де­я­тель­но­сти чле­нов круж­ка то­гда не на­шли, и де­вуш­ку от­пу­сти­ли. Хо­тя ее имя все же в спис­ки «по­ли­ти­че­ски небла­го­на­деж­ных» за­нес­ли, а год спу­стя по при­чине той же небла­го­на­деж­но­сти Пе­ров­ской от­ка­за­ли в вы­да­че учи­тель­ско­го ди­пло­ма. Софья от­пра­ви­лась в Став­ро­поль Са­мар­ской гу­бер­нии, где обу­ча­ла дру­гих сель­ских учи­тель­ниц язы­ку и ли­те­ра­ту­ре. Столк­но­ве­ние с ре­а­ли­я­ми де­ре­вен­ской жиз­ни слег­ка осту­ди­ло ее эн­ту­зи­азм. Де­вуш­ка бы­ла по­ра­же­на тем, что «кру­гом ви­дишь толь­ко сон­ное цар­ство», «ни­где нет мыс­ли­тель­ной ра­бо­ты и жиз­ни, а дру­гие лич­но­сти бьют­ся, бьют­ся, но уси­лия их... про­па­да­ют по­чти за­да­ром».

В ав­гу­сте 1872-го Софья обу­чи­лась у мест­но­го вра­ча при­ви­вать оспу и, по­лу­чив необ­хо­ди­мое сви­де­тель­ство, от­пра­ви­лась по окрест­ным де­рев­ням. Но этот по­ход ока­зал­ся (при всей ис­крен­но­сти Со­фьи) с при­вку­сом фаль­ши. При том, что де­вуш­ка ста­ра­лась ни­чем не вы­де­лять­ся из сре­ды – оста­нав­ли­ва­лась на ноч­лег где при­дет­ся, спа­ла на по­лу, на со­ло­ме, жи­ла впро­го­лодь, убеж­да­ла ма­те­рей при­ви­вать де­тей, мест­ные кре­стьяне не вы­ка­зы­ва­ли ей до­ве­рия. Как впо­след­ствии пи­сал на­род­ник Алек­сандр Лу­ка­ше­вич, «кре­стьяне очень неохот­но пус­ка­ли в свой дом про­хо­жих. Пе­шие го­сти воз­буж­да­ли в них по­до­зри­тель­ность. Кре­стьяне чуть­чуть по­бо­га­че сра­зу от­ка­зы­ва­ли в ноч­ле­ге. В са­мые бед­ные из­бы пус­ка­ли, но по­чти вез­де толь­ко по­сле тща­тель­ных рас­спро­сов...» Де­ре­вен­ские ост­ро ощу­ща­ли чу­же­род­ность ря­же­ных под ра­бо­чих и кре­стьян ин­тел­ли­ген­тов, а их про­па­ган­ду вос­при­ни­ма­ли насто­ро­жен­но, счи­тая при­шель­цев пу­сто­зво­на­ми, пев­ши­ми о лег­кой жиз­ни и не знав­ши­ми ее ре­аль­ной це­ны. По­чти все пись­ма Пе­ров­ской о про­вин­ци­аль­ной де­я­тель­но­сти бы­ли уни­что­же­ны в це­лях кон­спи­ра­ции, а по­то­му об­ра­тим­ся к вос­по­ми­на­ни­ям на­ро­до­вол­ки Га­ли­ны Чер­няв­ской (Бо­ха­нов­ской): «Нрав­ствен­но я чув­ство­ва­ла се­бя хо­ро­шо: я в на­ро­де... Что ка­са­ет­ся про­па­ган­ды, то к мо­ло­дым де­вуш­кам муж­чи­ны от­но­си­лись не

­се­рьез­но, а жен­щи­ны го­во­ри­ли: “Ишь, ка­кая лов­кая, че­го за­хо­те­ла, так те­бе и бу­дет рав­но для всех: не на­ми на­ча­лось, не на­ми и кон­чит­ся”».

Впо­след­ствии на­род­ни­ки сме­ни­ли так­ти­ку, и «бро­дя­чей» аги­та­ции пред­по­чли «осед­лую» про­па­ган­ду. Они ста­но­ви­лись учи­те­ля­ми и фельд­ше­ра­ми, сво­им тру­дом за­во­е­вы­ва­ли до­ве­рие на­се­ле­ния, и мог­ли рас­счи­ты­вать, что как ува­жа­е­мые лю­ди бу­дут услы­ша­ны. Софья, по-ви­ди­мо­му, то­же по­шла этим пу­тем: из Са­мар­ской гу­бер­нии она пе­ре­бра­лась в Твер­скую, в се­ло Еди­мо­во Кор­чев­ско­го уез­да, где про­ве­ла зи­му, ра­бо­тая по­мощ­ни­цей учи­тель­ни­цы мест­ной шко­лы. Вес­ной 1873 го­да в Тве­ри Перовская по­лу­чи­ла свой учи­тель­ский ди­плом, од­на­ко в про­вин­ции не оста­лась: по­жив жиз­нью «сон­но­го цар­ства», она уже стре­ми­лась на­зад, в Пе­тер­бург – к бо­лее ак­тив­ной жиз­ни, в сре­ду ре­во­лю­ци­о­не­ров.

В сто­ли­це Софья, об­ря­див­шись в сит­це­вое пла­тье и муж­ские са­по­ги, во­шла в роль ме­щан­ки, хо­зяй­ки двух (на са­мом де­ле – кон­спи­ра­тив­ных) квар­тир. А впо­след­ствии и са­ма за­ня­лась аги­та­ци­ей ра­бо­чих. Но уже 5 ян­ва­ря 1874-го Перовская в чис­ле про­чих бы­ла аре­сто­ва­на и пре­про­вож­де­на в Пет­ро­пав­лов­скую кре­пость. Се­рьез­ных улик про­тив нее не на­шли, и спу­стя пол­го­да де­вуш­ку бла­го­да­ря хло­по­там от­ца от­пу­сти­ли на по­ру­ки.

По­сле­ду­ю­щие три го­да для Со­фьи ста­ли, как пи­сал Сер­гей Крав­чин­ский, «го­да­ми ре­во­лю­ци­он­но­го без­дей­ствия». Она по­се­ли­лась ря­дом с го­ря­чо лю­би­мой ма­те­рью и бра­том Ва­си­ли­ем, за­тем обу­чи­лась на фельд­ше­ра и ста­ла ра­бо­тать в Сим­фе­ро­поль­ской зем­ской боль­ни­це. Де­вуш­ка бы­ла хо­ро­шей си­дел­кой и про­яв­ля­ла к па­ци­ен­там боль­шую ду­шев­ную чут­кость и теп­ло­ту.

На­ко­нец, в ав­гу­сте 1877 го­да ее вы­зва­ли в Пе­тер­бург на су­деб­ный про­цесс по де­лу «193-х».

ДЕ­ЛО «193-Х»

193 осуж­ден­ных по де­лу о «про­ти­во­пра­ви­тель­ствен­ной про­па­ган­де» не бы­ли объ­еди­не­ны ни­ка­кой «за­го­вор­щиц­кой» ор­га­ни­за­ци­ей, при­над­ле­жа­ли к раз­роз­нен­ным круж­кам на­род­ни­ков и жи­ли в 36 раз­лич­ных гу­бер­ни­ях им­пе­рии. Аб­со­лют­ное боль­шин­ство об­ви­ня­е­мых бы­ли за­ме­че­ны лишь в «хож­де­нии в народ» или в том, что да­ли при­я­те­лю про­честь кни­гу со­мни­тель­но­го «анар­хи­че­ско­го» со­дер­жа­ния. До­зна­ние дли­лось око­ло че­ты­рех лет, и тем, кто не был от­пу­щен на по­ру­ки, при­шлось это вре­мя про­ве­сти за ре­шет­кой. К сло­ву, ре­во­лю­ци­о­нер Ни­ко­лай Ки­баль­чич, шед­ший, прав­да, по дру­го­му де­лу, ожи­дал при­го­во­ра в ка­ме­ре 2 го­да и 7 ме­ся­цев. За то, что дал про­честь кре­стья­ни­ну бро­шю­ру на­род­ни­ков, он был впо­след­ствии при­го­во­рен к од­но­му (!) ме­ся­цу тюрь­мы – на тот мо­мент уже от­бы­то­му мно­го­крат­но.

Вось­ми­де­ся­ти участ­ни­кам про­цес­са зачли срок пред­ва­ри­тель­но­го за­клю­че­ния и от­пу­сти­ли сра­зу по­сле су­да. Еще де­вя­но­сто че­ло­век бы­ли пол­но­стью оправ­да­ны, в их чис­ле – и Софья Перовская. Са­мых злост­ных пре­ступ­ни­ков – Ип­по­ли­та Мыш­ки­на (аре­сто­ван­но­го за по­пыт­ку осво­бо­дить с ка­тор­ги Чер­ны­шев­ско­го), Сер­гея Ко­ва­ли­ка, Пор­фи­рия Вой­на­раль­ско­го и Д мит­рия Ро­га­че­ва при­го­во­ри­ли к де­ся­ти го­дам ка­тор­ги. На су­де Мыш­кин в сво­ей за­клю­чи­тель­ной ре­чи ска­зал: «...это не суд, а пу­стая ко­ме­дия... или... нечто бо­лее от­вра­ти­тель­ное и по­зор­ное, чем дом тер­пи­мо­сти – там жен­щи­ны из-за нуж­ды тор­гу­ют сво­им те­лом, а здесь се­на­то­ры из под­ло­сти, из хо­лоп­ства тор­гу­ют чу­жой жиз­нью, ис­ти­ной и спра­вед­ли­во­стью».

Софья, вдох­нов­лен­ная непри­ми­ри­мо­стью и бла­го­род­ством «ка­тор­жан», го­ре­ла же­ла­ни­ем вер­нуть им сво­бо­ду. Она вы­на­ши­ва­ла рис­ко­ван­ные, но аб­со­лют­но нере­аль­ные пла­ны спа­се­ния, пред­ла­га­ла от­пра­вить­ся в Си­бирь и ор­га­ни­зо­вать за­клю­чен­ным по­бег. Не­ожи­дан­но вы­яс­ни­лось, что глав­ных под­су­ди­мых по лич­но­му рас­по­ря­же­нию ца­ря пе­ре­во­дят в харь­ков­ский цен­трал. На­род­ни­ки уста­но­ви­ли слеж­ку за же­лез­ной до­ро­гой, со­бра­ли

­доб­ро­воль­цев, на­ме­ре­ва­ясь от­бить аре­стан­тов в пу­ти, но тех уже тай­но, то­вар­ным по­ез­дом пе­ре­пра­ви­ли к ме­сту за­клю­че­ния.

Перовская от­пра­ви­лась в Харь­ков, где по­пы­та­лась с со­рат­ни­ка­ми осу­ще­ствить план спа­се­ния Вой­на­раль­ско­го, но и тут они по­тер­пе­ли фиа­ско: А. Ба­ран­ни­ков, А. Квят­ков­ский и М. Фро­лен­ко об­стре­ля­ли кон­вой, но ни­ко­го не за­де­ли. Софья креп­ко бра­ни­ла то­ва­ри­щей за про­маш­ку и хо­ди­ла «злая-пре­злая». Ко­гда же осты­ла, ста­ла опа­сать­ся, что жан­дар­мы вый­дут на ее след, и ре­ши­ла уехать в Крым. Од­на­ко там про­бы­ла не бо­лее су­ток – за ней дей­стви­тель­но при­шли. Со­глас­но по­ли­цей­ско­му пред­пи­са­нию Со­фье над­ле­жа­ло от­быть в ад­ми­ни­стра­тив­ную ссыл­ку в Оло­нец­кую гу­бер­нию (ны­неш­няя Ка­ре­лия). Впро­чем, ока­за­лось, что к харь­ков­ской ис­то­рии ее арест от­но­ше­ния не име­ет, про­сто царь на ос­но­ва­нии по­лу­чен­ной от ше­фа жан­дар­мов Ме­зен­цо­ва ин­фор­ма­ции уже­сто­чил на­ка­за­ние ли­цам, ра­нее оправ­дан­ным по про­цес­су «193-х», и те­перь во­семь­де­сят из них под­ле­жа­ли вы­сыл­ке по­даль­ше от сто­лиц.

По до­ро­ге в Ка­ре­лию, на же­лез­но­до­рож­ной стан­ции Чу­до­во Софья рас­по­ло­жи­лась на ноч­лег в дам­ском за­ле. Два жан­дар­ма ка­ра­у­ли­ли ее за две­рью. Ко­гда они усну­ли, де­вуш­ка вы­скольз­ну­ла во двор, той же но­чью пе­ре­се­ла в пе­тер­бурж­ский по­езд и, при­ки­нув­шись «глу­пой без­би­лет­ной ба­бен­кой», вполне бла­го­по­луч­но до­бра­лась до сто­ли­цы. Но не про­шло и несколь­ких дней, как она вер­ну­лась в Харь­ков – слу­чаи удач­ных спа­се­ний аре­стан­тов име­ли ме­сто, и Софья бы­ла твер­до на­ме­ре­на до­ве­сти за­ду­ман­ное до кон­ца.

Тем вре­ме­нем на­род­ни­ки мсти­ли сво­им го­ни­те­лям. В ян­ва­ре 1878 го­да Ве­ра За­су­лич тя­же­ло ра­ни­ла гра­до­на­чаль­ни­ка Пе­тер­бур­га Тре­по­ва за то, что он при­ка­зал вы­сечь по­ли­ти­че­ско­го за­клю­чен­но­го А. Бо­го­лю­бо­ва, не по­же­лав­ше­го снять пе­ред ним шап­ку. В ав­гу­сте то­го же го­да в Одес­се по ре­ше­нию во­ен­но­го су­да рас­стре­ля­ли по­пу­ляр­но­го на­род­ни­ка Ива­на Ко­валь­ско­го. За его ги­бель от­ве­тил уже упо­мя­ну­тый Н. Ме­зен­цов: он был за­ко­лот ре­во­лю­ци­о­не­ром Сер­ге­ем Крав­чин­ским пря­мо на ули­це Пе­тер­бур­га. Убий­ца су­мел скрыть­ся. А Ве­ру За­су­лич суд оправ­дал...

Но са­мо­дер­жа­вие быст­ро взя­ло ре­ванш: 14 мая 1879-го за во­ору­жен­ное со­про­тив­ле­ние при аре­сте бы­ли каз­не­ны В. Осин­ский, Л. Брандт­нер и В. Сви­ри­ден­ко. 28 мая – стре­ляв­ший в ца­ря на­род­ник Алек­сандр Со­ло­вьев. Их пуб­лич­ные каз­ни бы­ли осо­бен­но же­сто­ким зре­ли­щем: од­но­му ко­со на­ки­ну­ли пет­лю, и он умер не сра­зу, дру­гой со­рвал­ся, его ве­ша­ли за­но­во.

Же­ла­ние ото­мстить за то­ва­ри­щей вы­зва­ло к жиз­ни но­вую идею на­род­ни­че­ско­го дви­же­ния: от­вет­ный тер­рор. Один каз­нен?.. Его де­ло долж­ны до­вер­шить дру­гие. В сре­де на­род­ни­ков на­ме­тил­ся се­рьез­ный рас­кол: преж­ние «де­ре­вен­щи­ки» и но­вые «тер­ро­ри­сты» долж­ны бы­ли услы­шать ар­гу­мен­ты друг дру­га.

Уже в июне 1879 го­да бы­ла до­стиг­ну­та до­го­во­рен­ность о про­ве­де­нии все­об­ще­го съез­да «Зем­ли и во­ли» в Во­ро­не­же. «Зем­ля и во­ля» бы­ла со­зда­на еще в 1876-м Мар­ком На­тан­со­ном, она объ­еди­ни­ла в сво­их ря­дах из­бе­жав­ших тю­рем «чай­ков­цев», а так­же на­род­ни­ков из Харь­ко­ва и Ро­сто­ва. Ко­гда од­но­го за дру­гим аре­сто­ва­ли ру­ко­во­ди­те­лей ор­га­ни­за­ции, про­изо­шла не толь­ко сме­на ее аван­гар­да, ис­ка­зи­лась идео­ло­гия, в ней воз­об­ла­да­ла агрес­сия.

ПЕРОВСКАЯ И ЖЕ­ЛЯ­БОВ

В чис­ле де­ле­га­тов «при­ми­ри­тель­но­го» съез­да «Зем­ли и во­ли» бы­ли и Софья Перовская, и Ан­дрей Же­ля­бов. Спу­стя два го­да они оба под­ни­мут­ся на эша­фот как ца­ре­убий­цы и тер­ро­ри­сты. Но к это­му ро­ко­во­му ито­гу сво­ей жиз­ни при­дут по-раз­но­му. Софья – че­рез внут­рен­ние тер­за­ния, тя­гу к «де­ре­вен­щи­кам», борь­бу и... лю­бовь к Же­ля­бо­ву. Ан­дрей – из непо­ко­ле­би­мой и по­то­му за­ра­зи­тель­ной уве­рен­но­сти в пра­вед­но­сти по­ли­ти­че­ско­го тер­ро­ра. Их сов­мест­ный путь бу­дет очень ко­рот­ким – все­го пол­го­да, и из­на­чаль­но тра­ги­че­ским: оба бу­дут пред­чув­ство­вать свою ско­рую ги­бель.

Од­на­ко ко вре­ме­ни зна­ком­ства оба бы­ли жиз­не­ра­дост­ны и пол­ны пас­си­о­нар­но­го пы­ла. Же­ля­бов – энер­ги­чен, кра­сив, «счаст­лив преж­де все­го от из­быт­ка как фи­зи­че­ских, так и ду­хов­ных сил», Софья, как пи­сал Степ­няк-крав­чин­ский, – «оли­це­тво­рен­ная юность. В два­дцать шесть лет вы­гля­де­ла во­сем­на­дца­ти­лет­ней де­вуш­кой. Ма­лень­кая фи­гур­ка, строй­ная и гра­ци­оз­ная. Сво­ей на­руж­но­стью она ре­ши­тель­но не за­ни­ма­лась. Оде­ва­лась с ве­ли­чай­шей про­сто­той, но лю­би­ла чи­сто­ту до стра­сти и в этом от­но­ше­нии бы­ла тре­бо­ва­тель­на и пе­дан­тич­на». Но по­рой Софья бы­ва­ла смеш­ли­ва и «сме­я­лась с увле­че­ни­ем, с без­за­вет­ной и неудер­жи­мой ве­се­ло­стью...»

Ан­дрей не имел, как Софья, дво­рян­ских кор­ней – его пред­ки бы­ли кре­пост­ны­ми. В дет­стве смыш­ле­ность маль­чиш­ки по­нра­ви­лась от­цов­ско­му ба­ри­ну-ли­бе­ра­лу, и тот от­дал его в­кер­чен­скую ­при­ход­скую

гим­на­зию. Окон­чив учеб­ное за­ве­де­ние с ме­да­лью, Ан­дрей по­сту­пил в Одес­ский уни­вер­си­тет на юри­ди­че­ский фа­куль­тет, но был ис­клю­чен от­ту­да за уча­стие в сту­ден­че­ских бес­по­ряд­ках. На­нял­ся учи­те­лем к до­че­рям укра­ин­ско­го са­ха­ро­за­вод­чи­ка Ях­нен­ко и вско­ре стал его зя­тем – в Же­ля­бо­ва влю­би­лась дочь хо­зя­и­на Оль­га. Но ни лю­бя­щая же­на, ни по­явив­ший­ся на свет сы­ниш­ка, ни воз­мож­ность ка­рье­ры при под­держ­ке бо­га­то­го те­стя не убе­рег­ли Ан­дрея от глав­ной стра­сти его жиз­ни – ре­во­лю­ции.

В на­род­ни­ки он при­шел с мень­шим, чем иные, ба­га­жом ил­лю­зий: успел по­жить и в бед­но­сти, и в до­стат­ке, знал под­но­гот­ную и кре­стьян­ско­го, и ку­пе­че­ско­го бы­та, но в ре­во­лю­цию и на­род­ный бунт ве­рил. «Пар­тия долж­на сде­лать все, что мо­жет, – го­во­рил он на съез­де, – ес­ли у нее есть си­лы низ­верг­нуть дес­по­та по­сред­ством вос­ста­ния, она долж­на это сде­лать; ес­ли у нее хва­тит си­лы толь­ко на­ка­зать его лич­но, она долж­на это сде­лать...» Уже в Во­ро­не­же он за­явил о се­бе как о во­жде – и за ним по­шли.

Но аги­та­ци­он­ный на­пор Же­ля­бо­ва до по­ры до вре­ме­ни не по­ко­ле­бал убеж­де­ний Со­фьи. Как пи­са­ла Ве­ра Фиг­нер, Пе­ров­ской «бы­ло труд­но ото­рвать­ся от де­рев­ни, убо­гой и тем­ной», и на во­ро­неж­ском съез­де она под­дер­жа­ла тех, кто не же­лал пе­ре­мен. Од­на­ко тем же ле­том в Ки­е­ве, Одес­се и Ни­ко­ла­е­ве цар­ские вла­сти пуб­лич­но каз­ни­ли вось­ме­рых на­род­ни­ков, и тер­ро­ри­сти­че­ские на­стро­е­ния внут­ри ор­га­ни­за­ции уси­ли­лись. Бы­ло ре­ше­но, что «ди­на­мит и ре­воль­вер ста­нут от­ве­том на эти каз­ни».

Имен­но в тот пе­ри­од «Зем­ля и во­ля» окон­ча­тель­но рас­ко­ло­лась на «На­род­ную во­лю» и «Чер­ный пе­ре­дел». Как шу­тил

на­род­ник Н. Мо­ро­зов, чер­но­пе­ре­дель­цы взя­ли се­бе зем­лю (де­рев­ню), а на­ро­до­воль­цы – во­лю (месть). Од­на­ко «Чер­ный пе­ре­дел» ско­ро за­чах: его вер­хуш­ка эми­гри­ро­ва­ла, неле­галь­ную ти­по­гра­фию сдал про­во­ка­тор, аги­та­ция в де­ревне да­ва­ла крайне скуд­ные ре­во­лю­ци­он­ные «рост­ки». Софья всем серд­цем тя­ну­лась к преж­не­му, не за­пят­нан­но­му кро­вью на­род­ни­че­ству, но, увы, «Чер­ный пе­ре­дел» не мог най­ти при­ме­не­ния ее си­лам и энер­гии, ей по­про­сту не да­ва­ли до­стой­но­го за­да­ния.

26 ав­гу­ста 1879 го­да на­ро­до­воль­цы – сто­рон­ни­ки тер­ро­риз­ма, про­ве­ли свой соб­ствен­ный за­оч­ный суд над Алек­сан­дром II и его при­го­во­ри­ли к смер­ти «за ре­прес­сии и ги­бель то­ва­ри­щей». Вы­не­сен­ный при­го­вор под­ле­жал немед­лен­но­му ис­пол­не­нию. Каж­дый во­шед­ший в Ис­пол­ни­тель­ный ко­ми­тет на­ро­до­во­лец обя­зы­вал­ся «от­дать в его рас­по­ря­же­ние всю свою жизнь и все свое иму­ще­ство без­воз­врат­но, а по­то­му об усло­ви­ях вы­хо­да не мог­ло быть и ре­чи». Осе­нью то­го же го­да Софья ре­ши­лась и – ста­ла чле­ном Ис­пол­ни­тель­но­го ко­ми­те­та. По­ку­ше­ние на ца­ря, со­вер­шен­ное на­ро­до­воль­ца­ми 19 но­яб­ря, ста­ло пер­вым по­ру­чен­ным ей де­лом.

ПОКУШЕНИЯ НА ЦА­РЯ

Те­р­акт, да не один, а для вер­но­сти це­лых три, ре­ши­ли ор­га­ни­зо­вать на же­лез­ной до­ро­ге, ве­ду­щей из Кры­ма в Пе­тер­бург. Пред­по­ла­га­лось, что царь про­сле­ду­ет че­рез Одес­су, Алек­сан­дровск (ны­неш­нее За­по­ро­жье) и Моск­ву – ту­да и от­бы­ли груп­пы за­го­вор­щи­ков. Же­ля­бов и Перовская, еще ма­ло зна­ко­мые, разъ­е­ха­лись в раз­ные кон­цы.

Од­на­ко про­ви­де­ние в тот раз бы­ло ми­ло­сти­во к го­су­да­рю: он из­ме­нил марш­рут и не по­ехал че­рез Одес­су (труд Ве­ры Фиг­нер про­пал да­ром). В Алек­сан­дров­ске то ли спло­хо­вал Же­ля­бов, то ли ми­на ока­за­лась негод­ной, но взры­ва не про­изо­шло. В Москве бом­бу за­кла­ды­ва­ла груп­па Пе­ров­ской, но и их по­стиг­ла неуда­ча...

В Под­мос­ко­вье Софья и ее на­пар­ник на­ро­до­во­лец Лев Гарт­ман под име­нем су­пру­гов Су­хо­ру­ко­вых при­об­ре­ли до­мик непо­да­ле­ку от же­лез­ной до­ро­ги. Что­бы за­ло­жить ми­ну под по­лот­но, про­де­ла­ли под­коп дли­ной в пять­де­сят мет­ров. Ры­ли его, за­то­чен­ные в под­ко­пе, точ­но в скле­пе, в гря­зи и ле­дя­ной во­де. Вы­ну­тую зем­лю скла­ды­ва­ли в кад­ки и дру­гие ем­ко­сти и ста­ра­лись вы­но­сить неза­мет­но. Од­на­жды непо­да­ле­ку от до­ми­ка Су­хо­ру­ко­вых слу­чил­ся по­жар, сер­до­боль­ные со­се­ди сбе­жа­лись по­мо­гать вы­но­сить ве­щи. Впу­стить по­сто­рон­них в дом,

пол­ный зем­ли и ди­на­ми­та, бы­ло невоз­мож­но, и Софья, схва­тив со сте­ны ико­ну, вы­бе­жа­ла на ули­цу с кри­ком: «Толь­ко Бог, род­нень­кие, – на все его во­ля!» Со­се­ди, оша­ра­шен­ные столь ис­то­вой на­бож­но­стью, разо­шлись: Софья сво­им ак­тер­ством вновь спас­ла де­ло. А по­жар до до­ми­ка так и не до­брал­ся, со­сед­ский са­рай по­га­сил неждан­но хлы­нув­ший дождь. По­езд 19 но­яб­ря груп­па Пе­ров­ской-гарт­ма­на все же взо­рва­ла, но со­став ока­зал­ся то­вар­ным, в нем пе­ре­во­зи­ли цар­ские ве­щи. Обо­ш­лось без жертв.

Весь сле­ду­ю­щий год на­ро­до­воль­цы про­дол­жа­ли охо­ту на ца­ря. Но че­ре­да сле­до­вав­ших од­но за дру­гим по­ку­ше­ний не да­ва­ла на­ме­чен­но­го ре­зуль­та­та: им­пе­ра­тор оста­вал­ся неуяз­вим. Взрыв, под­стро­ен­ный сто­ля­ром Сте­па­ном Хал­ту­ри­ным под сто­ло­вой Зим­не­го двор­ца 5 фев­ра­ля, унес жиз­ни один­на­дца­ти гвар­дей­цев, еще 56 че­ло­век бы­ло ра­не­но, а царь по счаст­ли­вой слу­чай­но­сти опоз­дал к обе­ду... В Одес­се Перовская, Ве­ра Фиг­нер и Ни­ко­лай Са­б­лин сня­ли ба­ка­лей­ную лав­ку, в ко­то­рой днем тор­го­ва­ли сы­ром, а но­чью спеш­но го­то­ви­ли под­коп. Но то­ро­пи­лись на­прас­но: из-за кон­чи­ны су­пру­ги Алек­сандр Вто­рой от­ка­зал­ся от по­езд­ки в Крым. Груп­па вер­ну­лась в Пе­тер­бург. А там по­ку­ше­ние, под­го­тов­лен­ное Ан­дре­ем Же­ля­бо­вым и Ма­ка­ром Те­тер­кой, не со­сто­я­лось и во­все по ко­мич­ной при­чине: Те­тер­ка не при­нес за­пал ди­на­ми­та в нуж­ное вре­мя, по­то­му что у него не бы­ло ча­сов.

В сен­тяб­ре 1880 го­да Перовская и Же­ля­бов по­се­ли­лись вме­сте в Пе­тер­бур­ге. Она – под име­нем Ли­дии Вой­но­вой, он на­звал­ся ее бра­том. Бы­ло ли в их сов­мест­ной жиз­ни что­то ин­тим­но-лич­ное, на­пря­мую не свя­зан­ное с ре­во­лю­ци­он­ным дол­гом? Не­со­мнен­но, бы­ло, но, как пи­сал в био­гра­фии Пе­ров­ской ре­во­лю­ци­о­нер А. Во­рон­ский, «тут нечем по­жи­вить­ся по­вест­во­ва­те­лям и ро­ма­ни­стам. Все со­кро­вен­но, по­хо­ро­не­но на­ве­ки, на­все­гда». Ис­то­рии они оста­ви­ли лишь внеш­нюю, со­бы­тий­ную, кан­ву сво­ей жиз­ни: на­сту­па­ла по­ра по­след­ней, ро­ко­вой для ца­ря и ца­ре­убийц по­пыт­ки покушения.

В но­вом за­го­во­ре, де­таль­но про­ра­бо­тан­ном Же­ля­бо­вым, ка­за­лось, бы­ли учте­ны все преж­ние про­ма­хи. Царь ча­ще все­го ез­дил по Ма­лой Са­до­вой ули­це – под нее и под­ве­ли под­коп. В слу­чае, ес­ли ми­на не сра­бо­та­ет, ре­ши­ли ме­тать бом­бы: из­бра­ли чет­ве­рых доб­ро­воль­цев смерт­ни­ков-бом­би­стов. Ес­ли бы да­ли про­маш­ку и они, то сам Же­ля­бов был го­тов бро­сить­ся на ца­ря с кин­жа­лом. Но цар­ская охран­ка про­яви­ла небы­ва­лую бди­тель­ность: 27 фев­ра­ля Ан­дрей Же­ля­бов был аре­сто­ван.

По­на­ча­лу Софья бы­ла бук­валь­но ого­ро­ше­на из­ве­сти­ем об аре­сте лю­би­мо­го че­ло­ве­ка и во­ждя за­го­вор­щи­ков. Но не та­ков был ее ха­рак­тер, что­бы опу­стить ру­ки. Дру­зья вспо­ми­на­ли: «Во всем, ка­са­ю­щем­ся де­ла, она бы­ла тре­бо­ва­тель­на до же­сто­ко­сти, а чув­ство дол­га бы­ло са­мой вы­да­ю­щей­ся чер­той ее ха­рак­те­ра». Уси­ли­ем во­ли она вер­ну­ла се­бе бы­лое хлад­но­кро­вие и спо­кой­ную рас­по­ря­ди­тель­ность. На за­се­да­нии Ис­пол­ни­тель­но­го ко­ми­те­та Перовская за­яви­ла, что по­ку­ше­ние со­сто­ит­ся без Же­ля­бо­ва так же, как ес­ли бы оно со­сто­я­лось с ним. Те­р­акт был на­зна­чен на сле­ду­ю­щий день, но ни бом­бы, ни ми­на го­то­вы не бы­ли – их при­шлось до­де­лы­вать но­чью. Утром пер­во­го мар­та Перовская са­ма на­чер­ти­ла схе­му рас­ста­нов­ки ме­та­те­лей и раз­да­ла взрыв­чат­ку.

Од­на­ко царь вновь сме­шал их пла­ны: 1 мар­та в Ма­неж на смотр сво­их войск Алек­сандр Вто­рой до­би­рал­ся не по Ма­лой Са­до­вой. Софья про­счи­та­ла, что, ве­ро­ят­но, воз­вра­щать­ся в Зим­ний дво­рец он бу­дет по на­бе­реж­ной Ека­те­ри­нин­ско­го ка­на­ла, и на­пра­ви­ла бом­би­стов ту­да. В по­ло­вине тре­тье­го дня, ко­гда по на­бе­реж­ной по­мчал­ся цар­ский кор­теж, Софья по­да­ла сиг­нал на­ро­до­воль­цу Ни­ко­лаю Ры­са­ко­ву. По взма­ху ее плат­ка он мет­нул свою бом­бу и – неудач­но. Взры­вом смер­тель­но ра­ни­ло двух ка­за­ков и про­хо­див­ше­го ми­мо маль­чи­ка-по­сыль­но­го. Царь вы­брал­ся из слег­ка по­ко­ре­жен­ной ка­ре­ты, охран­ни­ки еще

успе­ли об­ра­до­вать­ся то­му, что он жив­здо­ров, как гря­нул вто­рой взрыв – Иг­на­тий Гри­не­виц­кий бро­сил бом­бу пря­мо под но­ги им­пе­ра­то­ру. Скон­ча­лись оба спу­стя несколь­ко ча­сов от ран и по­те­ри кро­ви.

НА ЭША­ФОТ

Суд над Ры­са­ко­вым на­зна­чи­ли на тре­тье мар­та, но сут­ка­ми ра­нее аре­сто­ван­ный Же­ля­бов сде­лал сен­са­ци­он­ное за­яв­ле­ние про­ку­ро­ру. Он со­об­щил о сво­ем уча­стии в под­го­тов­ке ца­ре­убий­ства и по­тре­бо­вал «при­об­щить се­бя к де­лу 1 мар­та», по­обе­щав дать «ули­ча­ю­щие се­бя раз­об­ла­че­ния». Же­ля­бов по­ни­мал, что 19-лет­ний юнец Ры­са­ков не смо­жет до­стой­но дер­жать от­вет за всю ор­га­ни­за­цию, и ре­шил­ся сде­лать это сам. Узнав о по­ступ­ке Же­ля­бо­ва, Софья яко­бы про­из­нес­ла: «Так на­до, ина­че про­цесс бу­дет блед­ным». Но лю­бовь бра­ла верх над по­ли­ти­кой, и она, как за по­след­нюю на­деж­ду, ухва­ти­лась за идею по­бе­га Ан­дрея. Од­на­ко осу­ще­ствить по­бег, имея в рас­по­ря­же­нии групп­ку тер­ро­ри­стов-иде­а­ли­стов, на ко­то­рых жан­дар­ме­рия устро­и­ла то­таль­ную об­ла­ву, бы­ло нере­аль­но. Тем вре­ме­нем Ры­са­ков дей­стви­тель­но дрог­нул и на­чал сда­вать со­рат­ни­ков од­но­го за дру­гим. На кон­спи­ра­тив­ной квар­ти­ре аре­сто­ва­ли ор­га­ни­за­то­ров покушения Ге­сю Гельф­ман и Ти­мо­фея Ми­хай­ло­ва (Ни­ко­лай Са­б­лин успел за­стре­лить­ся). За Со­фьей охо­ти­лись, она опа­са­лась стать при­чи­ной аре­ста сво­их дру­зей-ли­бе­ра­лов, и по­то­му ко­че­ва­ла из до­ма в дом, ни­где не за­дер­жи­ва­ясь.

Ис­пол­ни­тель­ный ко­ми­тет из­дал про­кла­ма­цию, в ко­то­рой па­фос­но за­явил, что «от­ныне вся Рос­сия мо­жет убе­дить­ся, что на­стой­чи­вое и упор­ное ве­де­ние борь­бы спо­соб­но сло­мить да­же ве­ко­вой дес­по­тизм Ро­ма­но­вых». На­ро­до­воль­цы обе­ща­ли но­во­му мо­нар­ху от­ка­зать­ся от тер­ро­ри­сти­че­ской прак­ти­ки в об­мен на ам­ни­стию по­лит­за­клю­чен­ных и уста­нов­ле­ние кон­сти­ту­ци­он­но­го ре­жи­ма. Но кто стал бы все­рьез вос­при­ни­мать их тре­бо­ва­ния? Пар­тия не под­го­то­ви­ла вос­ста­ния, бур­жу­аз­ные ли­бе­ра­лы бо­я­лись свя­зать­ся с ней, ис­тин­но ра­ди­каль­но на­стро­ен­ных ра­бо­чих, кре­стьян и ин­тел­ли­ген­ции бы­ло ни­чтож­но ма­ло. На­ро­до­воль­цы бы­ли об­ре­че­ны на по­ру­га­ние сво­им же ку­ми­ром – на­ро­дом: ко­гда спу­стя ме­сяц ца­ре­убийц по­вез­ли на казнь, тол­па осы­па­ла их про­кля­ти­я­ми.

Со­фью схва­ти­ли 10 мар­та, а уже 26 чис­ла все шесть за­го­вор­щи­ков пред­ста­ли пе­ред су­дом: кре­стья­нин Же­ля­бов, дво­рян­ка Перовская, сту­дент Ры­са­ков, сын свя­щен­ни­ка Ки­баль­чич, ра­бо­чий Т. Ми­хай­лов, ме­щан­ка Г. Гельф­ман (ее из-за бе­ре­мен­но­сти не каз­ни­ли, но она умер­ла вско­ре по­сле ро­дов, ли­шен­ная над­ле­жа­щей ме­ди­цин­ской по­мо­щи). Толь­ко пре­да­тель Ры­са­ков мог на­ив­но рас­счи­ты­вать на по­ми­ло­ва­ние, осталь­ные еще до на­ча­ла су­да не со­мне­ва­лись в при­го­во­ре. На су­де Софья дер­жа­лась с боль­шим до­сто­ин­ством и са­мо­об­ла­да­ни­ем. На­блю­дав­ший за ней го­су­дар­ствен­ный сек­ре­тарь Е. Пе­ретц за­пи­сал то­гда: «Она долж­на вла­деть за­ме­ча­тель­ной си­лой во­ли и вли­я­ни­ем на дру­гих». По­ни­мал ли он, что все пя­те­ро на­ро­до­воль­цев (Ры­са­ков не в счет) го­то­ви­лись к каз­ни как к необ­хо­ди­мой жерт­ве во имя пусть от­да­лен­ной, но – по­бе­ды идеи на­род­ной во­ли? Как го­во­ри­ла Софья Перовская, они зна­ли, на что шли, они «за­те­я­ли боль­шое де­ло. Быть мо­жет, двум по­ко­ле­ни­ям при­дет­ся лечь на нем, но сде­лать его на­до».

Не­за­дол­го до каз­ни Софья пе­ре­да­ла ма­те­ри пись­мо: «До­ро­гая моя, неоце­нен-

ная ма­му­ля!.. Я жи­ла так, как под­ска­зы­ва­ли мне мои убеж­де­ния; по­сту­пать же про­тив них я бы­ла не в со­сто­я­нии, по­это­му со спо­кой­ной со­ве­стью ожи­даю все пред­сто­я­щее мне. И един­ствен­но, что тя­же­лым гне­том ле­жит на мне, это твое го­ре, моя неоце­нен­ная, это од­но ме­ня тер­за­ет, и я не знаю, что бы я да­ла, что­бы об­лег­чить его...»

В по­след­ний раз мать уви­де­ла дочь из­да­ле­ка, ко­гда 3 ап­ре­ля 1881 го­да ее в чер­ной аре­стант­ской ши­не­ли, с таб­лич­кой «ца­ре­убий­ца» на гру­ди в чис­ле пя­ти при­го­во­рен­ных к смер­ти вез­ли на по­зор­ной ко­лес­ни­це на Се­ме­нов­ский плац. Она бы­ла очень сла­ба, да­же по­шат­ну­лась, ед­ва не упа­ла, ко­гда ее вы­во­ди­ли из тюрь­мы, но на эша­фо­те бы­ла спо­кой­на. По­це­лу­я­ми про­сти­лась с то­ва­ри­ща­ми. На смерть по­шла тре­тьей, вслед за ней – Же­ля­бов...

Софья ис­крен­нее ве­ри­ла, что за ни­ми – прав­да, и не бо­я­лась смот­реть смер­ти в гла­за. Она и ее то­ва­ри­щи­пер­во­мар­тов­цы бы­ли аван­гар­дом пред­сто­я­щей рус­ской ре­во­лю­ции. Они апри­о­ри не мог­ли по­бе­дить. Они со­зда­ли неиз­ме­ри­мо вы­со­кие иде­а­лы на­род­ной во­ли и ре­во­лю­ци­он­ной че­сти, и как пас­си­о­на­рии при­нес­ли се­бя в жерт­ву иду­щим сле­дом за ни­ми. На­ро­до­воль­цы не мог­ли знать, что их иде­а­лы бу­дут низ­ве­де­ны до уров­ня все­об­ще­го ла­гер­но­го брат­ства. Да, ги­бель пер­во­мар­тов­цев бы­ла пред­опре­де­ле­на – но еще и по­то­му, что у тер­ро­риз­ма, пусть и вы­со­кой идей­ной про­бы, нет и не мо­жет быть бу­ду­ще­го.

В 2016 го­ду бри­тан­ский ак­тер Май­кл Рай­л­энс удо­сто­ил­ся «Оска­ра» за ис­пол­не­ние его ро­ли. Но в свое вре­мя пол­ков­ник Абель и сам блес­нул на боль­шом экране, по­явив­шись в про­ло­ге со­вет­ской ки­но­кар­ти­ны «Мерт­вый се­зон». Один из са­мых зна­ме­ни­тых шпи­о­нов ХХ ве­ка об­ла­дал неза­у­ряд­ным ак­тер­ским та­лан­том. Он успел по­бы­вать ре­зи­ден­том КГ Б вн ью-йор­ке, за­клю­чен­ным фе­де­раль­ной тюрь­мы в Ат­лан­те, рас­сек­ре­чен­ным ге­ро­ем по­сле осво­бож­де­ния и воз­вра­ще­ния ВСР , но так и не рас­крыл свою ис­тин­ную лич­ность. Ни аме­ри­кан­ские спец­служ­бы, ни со­вет­ские зри­те­ли не до­га­ды­ва­лись, что на са­мом де­ле Ру­доль­фом Абе­лем зва­ли со­всем дру­го­го раз­вед­чи­ка

СЕКРЕТНЫЕ МА­ТЕ­РИ АЛЫ «По со­об­ра­же­ни­ям про­из­вод­ствен­но­го ха­рак­те­ра неко­то­рые по­дроб­но­сти мо­ей био­гра­фии долж­ны остать­ся тай­ны­ми. Дру­гие мо­гут быть опуб­ли­ко­ва­ны. Од­на­ко неко­то­рая ту­ман­ность в опи­са­нии мо­ей жиз­ни не озна­ча­ет, что при­во­ди­мые фак­ты невер­ны. Я пред­по­чи­таю недо­ска­зы­вать, неже­ли врать».

Че­ло­век, во­шед­ший в исто­рию шпи­о­на­жа под име­нем Ру­доль­фа Абе­ля, на­пи­сал эти стро­ки на склоне лет. Со­став­лен­ный им ав­то­био­гра­фи­че­ский очерк дей­стви­тель­но по­лу­чил­ся ту­ман­ным, так что био­гра­фы ле­ген­дар­но­го раз­вед­чи­ка бы­ли вы­нуж­де­ны со­би­рать ин­фор­ма­цию по кру­пи­цам, про­ди­ра­ясь сквозь за­ве­су сек­рет­но­сти, недо­мол­вок и до­мыс­лов.

В дей­стви­тель­но­сти на­ше­го ге­роя зва­ли Ви­льям Ген­ри­хо­вич Фи­шер. На свет он по­явил­ся 11 июля 1903 го­да в Ве­ли­ко­бри­та­нии, в се­мье по­лит­эми­гран­тов из цар­ской Рос­сии.

Его отец, Ген­рих Мат­ве­е­вич Фи­шер, был уро­жен­цем Яро­слав­ской гу­бер­нии и нем­цем по на­ци­о­наль­но­сти. Ква­ли­фи­ци­ро­ван­ный фаб­рич­ный ра­бо­чий, он с юно­сти увлек­ся марк­сист­ски­ми иде­я­ми, всту­пил в со­ци­ал-де­мо­кра­ти­че­скую пар­тию и лич­но знал Улья­но­ва-ле­ни­на. За­ни­мал­ся под­поль­ной ра­бо­той, был аре­сто­ван, си­дел в тюрь­ме, за­тем был со­слан в Ар­хан­гель­ский край, че­рез несколь­ко лет пе­ре­ве­ден в Са­ра­тов­скую гу­бер­нию, и уже в Са­ра­то­ве по­зна­ко­мил­ся с аку­шер­кой Лю­бо­вью Кор­не­е­вой, так­же осуж­ден­ной за марк­сист­скую де­я­тель­ность. Мо­ло­дые ре­во­лю­ци­о­не­ры по­же­ни­лись и вско­ре по­ки­ну­ли Рос­сию и по­се­ли­лись в Ан­глии. Здесь ро­ди­лись двое их сы­но­вей – стар­ший Ген­ри и млад­ший Вил­ли, на­зван­ный в честь Ви­лья­ма Шекс­пи­ра.

Дет­ство бу­ду­ще­го раз­вед­чи­ка-неле­га­ла про­шло в го­ро­де Нью­касл-апон-тайн, где его отец тру­дил­ся на су­до­вер­фи. В се­мье го­во­ри­ли сра­зу на трех язы­ках – рус­ском, ан­глий­ском, немец­ком – и все три ста­ли для Вил­ли род­ны­ми. Вла­дел он

и фран­цуз­ским. Ви­льям Фи­шер учил­ся на «от­лич­но», увле­кал­ся тех­ни­кой и точ­ны­ми на­у­ка­ми, иг­рал на несколь­ких му­зы­каль­ных ин­стру­мен­тах, хо­ро­шо ри­со­вал. В 15 лет юно­ша на­чал ра­бо­тать на вер­фи уче­ни­ком чер­теж­ни­ка, а за­тем на­ду­мал по­сту­пать в Лон­дон­ский уни­вер­си­тет, но судь­ба рас­по­ря­ди­лась ина­че.

Хо­тя в 1914 го­ду Фи­ше­ры по­лу­чи­ли бри­тан­ское граж­дан­ство, гла­ва се­мей­ства не пе­ре­ста­вал сле­дить за со­бы­ти­я­ми в Рос­сии. Ген­рих Мат­ве­е­вич го­ря­чо при­вет­ство­вал боль­ше­вист­скую ре­во­лю­цию и че­рез несколь­ко лет ре­шил вер­нуть­ся на ро­ди­ну вме­сте с же­ной и сы­но­вья­ми. В на­ча­ле 1920-х Фи­ше­ры при­бы­ли в Стра­ну Со­ве­тов. Ро­ди­те­ли Вил­ли в чис­ле пер­вых бы­ли при­ня­ты в Об­ще­ство ста­рых боль­ше­ви­ков, и од­но вре­мя се­мья жи­ла на тер­ри­то­рии Крем­ля.

А ле­том 1921 го­да про­изо­шла тра­ге­дия. Бра­тья Фи­шер от­пра­ви­лись за го­род на реч­ку, и Ген­ри, спа­сая то­ну­щую де­воч­ку, по­гиб на гла­зах у Ви­лья­ма. Стар­ший сын был лю­бим­цем и на­деж­дой ро­ди­те­лей. Со­глас­но се­мей­ной ле­ген­де, у ма­те­ри, узнав­шей о про­ис­шед­шем, непро­из­воль­но вы­рва­лось: «По­че­му не Вил­ли?» Удру­чен­ный Ви­льям по­нял, что ни­ко­гда не смо­жет за­ме­нить по­гиб­ше­го бра­та.

Он дол­го не мог най­ти за­ня­тие по ду­ше. Неко­то­рое вре­мя ра­бо­тал пе­ре­вод­чи­ком в Ко­мин­терне. За­тем ре­шил стать ху­дож­ни­ком и по­сту­пил во ВХУТЕМАС – но вско­ре ушел из учи­ли­ща, не раз­де­ляя то­гдаш­не­го увле­че­ния аван­гар­диз­мом. Сдал

эк­за­ме­ны в Мос­ков­ский ин­сти­тут во­сто­ко­ве­де­ния, но и там про­учил­ся все­го один курс.

В 1925 го­ду мо­ло­до­го Фи­ше­ра при­зва­ли в Крас­ную ар­мию. Служ­бу он про­хо­дил в 1-м ра­дио­те­ле­граф­ном пол­ку Мос­ков­ско­го во­ен­но­го окру­га. Лю­бо­пыт­но, что вме­сте с Ви­лья­мом слу­жи­ли та­кие неза­у­ряд­ные лич­но­сти, как бу­ду­щий по­ляр­ник­па­па­ни­нец Эрнст Крен­кель и бу­ду­щий на­род­ный ар­тист Ми­ха­ил Ца­рев. Имея склон­ность к тех­ни­ке, Фи­шер лег­ко осво­ил спе­ци­аль­ность ра­ди­ста и счи­тал­ся од­ним из луч­ших в пол­ку. Ра­дио­при­ем­ник он мог со­брать бук­валь­но из ни­че­го.

Де­мо­би­ли­зо­вав­шись, Вил­ли по­зна­ко­мил­ся со сту­дент­кой Мос­ков­ской кон­сер­ва­то­рии Еле­ной Ле­бе­де­вой. За­во­е­вать ее серд­це Фи­ше­ру по­мог­ли

твор­че­ские на­клон­но­сти и зо­ло­тые ру­ки. Ви­льям раз­вле­кал де­вуш­ку иг­рой на ги­та­ре и ман­до­лине, а ко­гда у Ле­ны сло­ма­лась ар­фа, вы­звал­ся по­чи­нить ин­стру­мент. Мо­ло­дой че­ло­век пол­но­стью разо­брал ар­фу, и хо­зяй­ка уже не на­де­я­лась уви­деть ее це­лой. Но, к изум­ле­нию де­вуш­ки, Вил­ли на­шел де­фект, устра­нил его, и со­бран­ная ар­фа вновь за­зву­ча­ла.

В ап­ре­ле 1927 го­да Еле­на и Ви­льям по­же­ни­лись. В 1929-м ро­дил­ся их един­ствен­ный ре­бе­нок – дочь Эве­ли­на.

По­сле же­нить­бы Фи­ше­ру нуж­но бы­ло ре­шить во­прос с тру­до­устрой­ством. В раз­вед­чи­ки он по­пал бла­го­да­ря слу­чай­но­му сте­че­нию об­сто­я­тельств. Стар­шая сест­ра его же­ны, Се­ра­фи­ма Ле­бе­де­ва, тру­ди­лась пе­ре­вод­чи­цей в Ино­стран­ном от­де­ле ОГПУ, за­ни­мав­шем­ся внеш­ней раз­вед­кой. Имен­но по ее ре­ко­мен­да­ции зя­тя при­ня­ли на ра­бо­ту в ор­га­ны гос­бе­зо­пас­но­сти. Идей­но зре­лый, тех­ни­че­ски гра­мот­ный, вы­рос­ший за гра­ни­цей – Ви­льям вы­гля­дел от­лич­ной кан­ди­да­ту­рой для ОГПУ. Сам он впо­след­ствии пи­сал: «Ме­ня при­вле­ка­ла и ра­дио­тех­ни­ка, и ро­ман­ти­ка раз­вед­ки. То­ва­ри­щи до­ка­зы­ва­ли, что мое зна­ние ино­стран­ных язы­ков необ­хо­ди­мо ис­поль­зо­вать на служ­бе Ро­дине. На­ко­нец, вы­бор был сде­лан, и со 2-го мая 1927 го­да я стал че­ки­стом».

ЩИТ И МЕЧ Сна­ча­ла Фи­шер вы­пол­нял обя­зан­но­сти пе­ре­вод­чи­ка в 8-м от­де­ле­нии ИНО ОГПУ, от­ве­чав­шем за на­уч­но-тех­ни­че­скую раз­вед­ку. Но за­тем ру­ко­вод­ство при­шло к вы­во­ду, что уме­лый ра­дист, вла­де­ю­щий несколь­ки­ми язы­ка­ми, по­дой­дет для ра­бо­ты за гра­ни­цей.

В 1930 го­ду Ви­льям Фи­шер явил­ся в бри­тан­ское по­соль­ство в Москве. Он объ­яс­нил, что вы­рос в Ан­глии, был вы­ве­зен в Со­вет­скую Рос­сию ро­ди­те­ля­ми, но разо­ча­ро­вал­ся в здеш­ней жиз­ни и хо­тел бы вер­нуть­ся на­зад, на ро­ди­ну – вме­сте с же­ной и ма­лень­кой до­че­рью. До­вер­чи­вые ан­гли­чане по­шли на­встре­чу, и Фи­ше­рам бы­ли вы­да­ны бри­тан­ские пас­пор­та. С эти­ми до­ку­мен­та­ми су­пру­же­ская че­та вы­еха­ла в Ев­ро­пу.

То­ва­рищ Фи­шер про­вел за ру­бе­жом несколь­ко лет: сна­ча­ла в Но­р­ве­гии, за­тем в Ве­ли­ко­бри­та­нии. Жил он под сво­им соб­ствен­ным име­нем, изоб­ра­жая скром­но­го ра­дио­ин­же­не­ра, а в дей­стви­тель­но­сти обес­пе­чи­вал ра­дио­свя­зью неле­галь­ную со­вет­скую ре­зи­ден­ту­ру. Че­рез его ру­ки про­шли сот­ни шпи­он­ских шиф­ро­грамм.

Впро­чем, этим де­я­тель­ность Фи­ше­ра не огра­ни­чи­ва­лась: утвер­жда­ет­ся, что в Ан­глии он вы­пол­нил весь­ма де­ли­кат­ное за­да­ние. Мо­ло­до­му раз­вед­чи­ку по­ру­чи­ли вы­ма­нить на ро­ди­ну фи­зи­ка Пет­ра Ка­пи­цу, бо­лее де­ся­ти лет ра­бо­тав­ше­го в Кем­бри­дже. Хо­тя уче­ный со­хра­нял со­вет­ское граж­дан­ство и не те­рял свя­зи с СССР, в Москве опа­са­лись, что он ста­нет невоз­вра­щен­цем. Хо­ро­шо раз­би­ра­ясь в на­уч­но-тех­ни­че­ских во­про­сах, Фи­шер свел зна­ком­ство с Ка­пи­цей, увлек его рас­ска­за­ми о со­вет­ских до­сти­же­ни­ях и до­бил­ся нуж­но­го ре­зуль­та­та. В 1934 го­ду Ка­пи­ца при­е­хал в СССР, не по­лу­чив га­ран­тий сво­бод­но­го вы­ез­да, а ко­гда по­же­лал вер­нуть­ся в Ан­глию, его уже не вы­пу­сти­ли. По сло­вам до­че­ри, Ви­льям Фи­шер вспом­нил эту исто­рию лишь од­на­жды, не­за­дол­го до смер­ти, с яв­ным со­жа­ле­ни­ем – «взял грех на ду­шу». Ве­ро­ят­но, это был един­ствен­ный слу­чай, ко­гда раз­вед­чик Фи­шер участ­во­вал в спе­цо­пе­ра­ции про­тив со­оте­че­ствен­ни­ка.

Са­мо­го Фи­ше­ра ото­зва­ли в СССР во вто­рой по­ло­вине 1930-х. Вер­нув­шись в Моск­ву, он ра­бо­тал в цен­траль­ном ап­па­ра­те раз­вед­ки. По-ви­ди­мо­му, имен­но то­гда Вил­ли по­зна­ко­мил­ся с че­ло­ве­ком, чье имя впо­след­ствии пе­ре­шло к нему. Уро­же­нец Ри­ги Рудольф Ива­но­вич Абель был стар­ше Ви­лья­ма на три го­да. По­доб­но Фи­ше­ру, он то­же счи­тал­ся от­лич­ным ра­ди­стом и то­же успел неле­галь­но по­ра­бо­тать за ру­бе­жом. Вско­ре они ста­ли за­ка­дыч­ны­ми дру­зья­ми.

Дочь на­ше­го ге­роя вспо­ми­на­ла: «Па­па – то­щий, тем­ный, плешь у него при­лич­ная. А дя­дя Рудольф – блон­дин, ко­ре­на­стый, улы­ба­ю­щий­ся, с гу­стой ше­ве­лю­рой... Они бы­ли со­вер­шен­но не по­хо­жи, но тем не ме­нее их пу­та­ли. И по­то­му, что очень мно­го сво­бод­но­го вре­ме­ни про­во­ди­ли вме­сте. Они бы­ли Абель с Фи­ше­ром или Фи­шер с Абе­лем и хо­ди­ли в ос­нов­ном па­рой».

Даль­ней­шая судь­ба двух то­ва­ри­щей ока­за­лась во мно­гом схо­жей. В 1938-м, в раз­гар ста­лин­ских чи­сток, и Фи­шер, и Абель бы­ли уво­ле­ны из раз­вед­ки. Обо­им по­вез­ло: в от­ли­чие от мно­же­ства кол­лег, они из­бе­жа­ли аре­ста и ги­бе­ли. Быв­ший лей­те­нант НКВД Ви­льям Фи­шер дол­го не мог най­ти под­хо­дя­щую ра­бо­ту, но в кон­це кон­цов устро­ил­ся ин­же­не­ром на авиа­ци­он­ный за­вод. А в 1941-м на­ча­лась вой­на, и Фи­ше­ра с Абе­лем вер­ну­ли на служ­бу. Неко­то­рое вре­мя дру­зья ра­бо­та­ли вме­сте: го­то­ви­ли ра­ди­стов, за­сы­ла­е­мых в немец­кий тыл.

В 1944 го­ду Фи­шер при­нял ак­тив­ное уча­стие в опе­ра­ции «Бе­ре­зи­но», на­ча­той по лич­ной ини­ци­а­ти­ве Ста­ли­на. Со­вет­ской раз­вед­ке уда­лось убе­дить гер­ман­ское ко­ман­до­ва­ние, буд­то в осво­бож­ден­ной Бе­ло­рус­сии скры­ва­ет­ся круп­ное под­раз­де­ле­ние вер­мах­та, про­дол­жа­ю­щее во­ору­жен­ную борь­бу. Нем­цы клю­ну­ли на удоч­ку и вплоть до кон­ца вой­ны сбра­сы­ва­ли мни­мым ге­ро­ям ору­жие, бо­е­при­па­сы и сна­ря­же­ние. Кро­ме то­го, в Бе­ло­рус­сию за­бра­сы­ва­лись немец­кие аген­ты – часть из них уда­лось пе­ре­вер­бо­вать и ис­поль­зо­вать для дез­ин­фор­ма­ции про­тив­ни­ка. За ра­дио­иг­ру с нем­ца­ми

от­ве­чал Ви­льям Фи­шер, ко­ман­ди­ро­ван­ный в бе­ло­рус­ские ле­са и бле­стя­ще спра­вив­ший­ся со сво­ей ро­лью.

Во вре­мя опе­ра­ции «Бе­ре­зи­но» он был за­ме­чен ру­ко­вод­ством как че­ло­век, ко­то­ро­му мож­но до­ве­рять са­мые от­вет­ствен­ные мис­сии. Ко­гда Вто­рая ми­ро­вая за­вер­ши­лась, и на сме­ну ей при­шла хо­лод­ная вой­на, май­ор Фи­шер по­лу­чил глав­ное за­да­ние сво­ей жиз­ни. Опыт­ный раз­вед­чик, сво­бод­но го­во­рив­ший по-ан­глий­ски, дол­жен был от­пра­вить­ся в США в ка­че­стве неле­галь­но­го ре­зи­ден­та.

В от­ли­чие от шпи­о­нов, ра­бо­тав­ших под ди­пло­ма­ти­че­ским при­кры­ти­ем, неле­гал мог рас­тво­рить­ся сре­ди аме­ри­кан­цев и дей­ство­вать неза­мет­но. Но в слу­чае про­ва­ла ему гро­зи­ла не вы­сыл­ка из стра­ны, а тюрь­ма и, воз­мож­но, ги­бель. В ар­хи­вах со­хра­нил­ся ра­порт: «Я, Фи­шер Ви­льям Ген­ри­хо­вич, вполне со­зна­вая важ­ность для мо­ей Ро­ди­ны – Со­ю­за ССР – неле­галь­ной ра­бо­ты и от­чет­ли­во пред­став­ляя се­бе все труд­но­сти и опас­но­сти этой ра­бо­ты, доб­ро­воль­но со­гла­ша­юсь встать в ря­ды неле­галь­ных ра­бот­ни­ков Ми­ни­стер­ства го­су­дар­ствен­ной без­опас­но­сти СССР... Я обя­зу­юсь стро­го со­блю­дать кон­спи­ра­цию, ни при ка­ких об­сто­я­тель­ствах не рас­крою до­ве­рен­ных мне тайн и луч­ше при­му смерть, чем пре­дам ин­те­ре­сы мо­ей Ро­ди­ны».

Для въез­да в США но­во­ис­пе­чен­ный ре­зи­дент вос­поль­зо­вал­ся до­ку­мен­та­ми Эн­д­рю Кай­о­ти­са, аме­ри­кан­ско­го граж­да­ни­на ли­тов­ско­го про­ис­хож­де­ния. Тя­же­ло боль­ной ли­то­вец при­е­хал в СССР, что­бы на­ве­стить род­ствен­ни­ков, и умер в од­ной из боль­ниц Виль­ню­са, а его пас­порт по­пал в ру­ки спец­служб. Под

име­нем Кай­о­ти­са май­ор Фи­шер при­был во Фран­цию и взо­шел на борт лай­не­ра, от­плы­вав­ше­го в Се­вер­ную Аме­ри­ку.

ТИХИЙ АМЕРИК АНЕЦ 14 но­яб­ря 1948 го­да мни­мый Эн­д­рю Кай­о­тис вы­са­дил­ся в ка­над­ском Кве­бе­ке. Уже че­рез несколь­ко дней он пе­ре­брал­ся в Со­еди­нен­ные Шта­ты, по­сле че­го ис­чез на­все­гда. В Аме­ри­ке со­вет­ский раз­вед­чик по­лу­чил но­вые до­ку­мен­ты на имя Эми­ля Ро­бер­та Гольд­фу­са. Че­ло­век с этим име­нем дей­стви­тель­но су­ще­ство­вал – это был ре­бе­нок, ро­див­ший­ся в США в 1902 го­ду и умер­ший в воз­расте че­тыр­на­дца­ти ме­ся­цев.

Вско­ре ре­зи­дент-неле­гал обос­но­вал­ся в Нью-йор­ке. За 35 дол­ла­ров в ме­сяц он снял неболь­шую сту­дию в Бруклине, на Фул­тон-стрит. Со­глас­но ле­ген­де Эмиль Гольд­фус счи­тал­ся фо­то­гра­фом и ху­дож­ни­ком-лю­би­те­лем, ско­пив­шим до­ста­точ­но де­нег, что­бы по­сте­пен­но отой­ти от дел и пре­дать­ся твор­че­ско­му хоб­би. В раз­го­во­рах с со­се­дя­ми он упо­ми­нал, что хо­ро­шо раз­би­ра­ет­ся в тех­ни­ке и ино­гда под­ра­ба­ты­ва­ет по­чин­кой ра­дио­ап­па­ра­ту­ры. Это поз­во­ля­ло от­кры­то дер­жать в фо­то­сту­дии мощ­ный ра­дио­пе­ре­дат­чик для свя­зи сц ен­тром.

Осво­ив­шись на чуж­бине, то­ва­рищ Фи­шер ак­тив­но вклю­чил­ся в иг­ру. Дру­гие аген­ты зна­ли его под ко­до­вым име­нем «Марк». Связ­ни­ка­ми со­вет­ско­го ре­зи­ден­та ста­ли аме­ри­кан­ские ком­му­ни­сты Мор­рис и Леон­ти­на Ко­э­ны. При по­мо­щи этой че­ты Фи­шер на­ла­дил кон­такт с се­тью «во­лон­те­ров» – уче­ных и тех­ни­ков, иде­а­ли­зи­ро­вав­ших СССР и без­воз­мезд­но пе­ре­да­вав­ших со­вет­ской раз­вед­ке сек­рет­ную ин­фор­ма­цию. Ра­зу­ме­ет­ся, наи­боль­шую цен­ность пред­став­ля­ли ядер­ные тех­но­ло­гии: в Со­вет­ском Со­ю­зе ве­лась ли­хо­ра­доч­ная ра­бо­та над соб­ствен­ной атом­ной бом­бой. Уси­лия «Мар­ка» бы­ли по до­сто­ин­ству оце­не­ны ру­ко­вод­ством, и уже в 1949-м ре­зи­ден­та на­гра­ди­ли ор­де­ном Крас­но­го Зна­ме­ни.

Прав­да, в сле­ду­ю­щем го­ду по­сле­до­вал неожи­дан­ный удар. Аме­ри­кан­ским спец­служ­бам, за­ни­мав­шим­ся де­шиф­ров­кой со­вет­ских ра­дио­со­об­ще­ний, уда­лось вы­чис­лить аген­та по клич­ке «Чарльз» – фи­зи­ка Клау­са Фук­са. Аре­сто­ван­ный Фукс вы­дал сво­е­го связ­ни­ка Гар­ри Гол­да, Голд ука­зал на ме­ха­ни­ка Дэ­ви­да Грин­глас­са, а тот сдал ин­же­не­ра Юли­уса Ро­зен­бер­га и его же­ну Этель (по­след­няя при­хо­ди­лась Дэ­ви­ду сест­рой). По­сле гром­ко­го су­деб­но­го про­цес­са Ро­зен­бер­ги, так и не при­знав­шие се­бя ви­нов­ны­ми, бы­ли каз­не­ны на элек­три­че­ском сту­ле. На след Гольд­фу­са-фи­ше­ра ФБР не вы­шло – бла­го­да­ря свое­вре­мен­ным ме­рам. Су­пру­гов Ко­эн, ра­бо­тав­ших и с «во­лон­те­ра­ми», и с «Мар­ком», сроч­но вы­вез­ли в Мек­си­ку, по­сле че­го они

­на­пра­ви­лись в Моск­ву. Та­ким об­ра­зом, един­ствен­ная ни­точ­ка, свя­зы­вав­шая со­вет­ско­го ре­зи­ден­та с раз­об­ла­чен­ной се­тью Ро­зен­бер­гов, бы­ла об­руб­ле­на.

Ста­ра­ни­я­ми Фи­ше­ра со­вет­ская раз­вед­ка быст­ро опра­ви­лась по­сле раз­гро­ма «во­лон­те­ров». Шпи­он­ская сеть, ор­га­ни­зо­ван­ная «Мар­ком», охва­ты­ва­ла все Во­сточ­ное по­бе­ре­жье США, Ка­ли­фор­нию, Ла­тин­скую Аме­ри­ку. По­ми­мо ин­фор­ма­то­ров, ему под­чи­ня­лись аген­ты, го­то­вые при­сту­пить к ди­вер­си­ям в слу­чае вой­ны меж­ду СССР и Со­еди­нен­ны­ми Шта­та­ми. Для пе­ре­да­чи шпи­он­ских со­об­ще­ний ис­поль­зо­ва­лись кон­тей­не­ры в ви­де по­лых мо­нет, вы­то­чен­ных из­нут­ри бол­тов и то­му по­доб­ных при­спо­соб­ле­ний. Мно­гие из этих «га­д­же­тов» ма­сте­ро­ви­тый ре­зи­дент из­го­то­вил соб­ствен­но­руч­но. Де­неж­ные сред­ства для сво­ей се­ти он по­лу­чал от со­вет­ских ди­пло­ма­тов, ле­галь­но на­хо­див­ших­ся в США. С пе­ре­да­чей де­нег слу­ча­лись пе­ре­бои, и то­гда Фи­ше­ру при­хо­ди­лось эко­но­мить на всем: был пе­ри­од, ко­гда ему хва­та­ло средств лишь на по­куп­ку хле­ба и дже­ма в де­ше­вом су­пер­мар­ке­те.

При этом «Марк» вел и вто­рую жизнь – жизнь доб­ро­по­ря­доч­но­го аме­ри­кан­ца Эми­ля Гольд­фу­са. Изоб­ра­жая ху­дож­ни­ка-лю­би­те­ля, он по­зна­ко­мил­ся с про­фес­си­о­наль­ны-

ми жи­во­пис­ца­ми, оби­тав­ши­ми по со­сед­ству. Один из них, вос­хо­дя­щий та­лант Бер­тон Силь­вер­ман, стал его доб­рым дру­гом: со­хра­нил­ся порт­рет со­вет­ско­го шпи­о­на, на­пи­сан­ный Силь­вер­ма­ном в 1950-х. Ми­стер Гольд­фус по­се­щал бо­гем­ные ве­че­рин­ки, за­ре­ко­мен­до­вав се­бя ум­ным, скром­ным и оба­я­тель­ным со­бе­сед­ни­ком. Он рас­ска­зы­вал за­ни­ма­тель­ные ис­то­рии из жиз­ни, вспо­ми­нал о сво­ем дет­стве в Бо­стоне, о вос­пи­тав­шей его те­туш­ке-шот­ланд­ке, о ра­бо­те ле­со­ру­бом и бух­гал­те­ром. Раз­вле­кал при­сут­ству­ю­щих иг­рой на ги­та­ре, вдум­чи­во рас­суж­дал о жи­во­пи­си, де­мон­стри­ро­вал свои лю­би­тель­ские ра­бо­ты. Твор­че­ский по­тен­ци­ал ре­зи­ден­та ни­че­го не по­до­зре­вав­шие зна­ко­мые оце­ни­ва­ли так: «Ес­ли бы Эмиль про­явил упор­ство, он мог бы стать дей­стви­тель­но хо­ро­шим ху­дож­ни­ком».

Успеш­ная ра­бо­та Ви­лья­ма Фи­ше­ра в США про­дол­жа­лась по­чти де­вять лет. То бы­ли го­ды мак­кар­тиз­ма и «охо­ты на ведьм». Ком­му­ни­сти­че­ских аген­тов ис­ка­ла вся Аме­ри­ка, ис­ка­ла по­всю­ду: в Гол­ли­ву­де, в шко­лах и уни­вер­си­те­тах, в выс­ших эше­ло­нах вла­сти. А тем вре­ме­нем со­вет­ский ре­зи­дент пре­бы­вал под ли­чи­ной ти­хо­го ми­сте­ра Гольд­фу­са, и аме­ри­кан­ские спец­служ­бы да­же не до­га­ды­ва­лись о его су­ще­ство­ва­нии.

Ми­к­роплен­ку из мо­не­ты-кон­тей­не­ра уда­лось рас­шиф­ро­вать толь­ко в 1957 го­ду, ко­гда пе­ре­беж­чик Рей­но Хей­ха­нен вп одроб­но­стях из­ло­жил со­труд­ни­кам ФБР при­ме­няв­ши­е­ся им вп ере­пис­ке см оск­вой шиф­ро­си­сте­мы и клю­чи к ним. Экс­перт ФБР Ма йкл Лео­нард уже 3 июня то­го же го­да по­ло­жил рас­шиф­ро­ван­ный текст на стол сле­до­ва­те­лям. Од­на­ко крип­то­грам­ма силь­но разо­ча­ро­ва­ла аме­ри­кан­цев: в ней мос­ков­ский Центр про­сто по­здрав­лял Хей­ха­не­на с на­ча­лом раз­ве­ды­ва­тель­ной раб оты и да­вал неко­то­рые со­ве­ты

Лишь од­на­жды в ру­ки ФБР слу­чай­но по­па­ла ули­ка, ве­ду­щая к за­кон­спи­ри­ро­ван­ной шпи­он­ской се­ти. 22 июня 1953 го­да че­тыр­на­дца­ти­лет­ний раз­нос­чик га­зет Джеймс Бо­зарт об­на­ру­жил сре­ди вы­руч­ки нечто уди­ви­тель­ное: «Я шел по лест­ни­це, и ме­лочь вдруг вы­скольз­ну­ла у ме­ня из рук. Ко­гда я на­чал под­би­рать день­ги, од­на из мо­нет рас­па­лась на две ча­сти. Я по­до­брал ку­соч­ки – в од­ном из них ле­жа­ла мик­роплен­ка. На ней был ряд цифр».

Пар­ниш­ка по­ка­зал на­ход­ку дру­зьям. Од­на из его по­друг рас­ска­за­ла о мо­не­те сво­е­му па­пе-по­ли­цей­ско­му, и вско­ре ми­ни­а­тюр­ный кон­тей­нер ока­зал­ся в ФБР. Со­об­ще­ние на мик­роплен­ке рас­шиф­ро­вать не уда­лось. Фэб­э­эров­цы сби­лись с ног, пы­та­ясь вы­яс­нить, кто же рас­пла­тил­ся сд жейм­сом по­лой мо­не­той, но без­успеш­но. Как бы­ло уста­нов­ле­но позд­нее, мо­не­та хо­ди­ла по ру­кам уже пол­го­да и не мог­ла вы­дать Гольд­фу­са-фи­ше­ра. За­то это смог сде­лать че­ло­век, по чьей вине шпи­он­ский кон­тей­нер был уте­рян.

ОШИБКА РЕ­ЗИ­ДЕНТ

А В 1952 го­ду в по­мощь Фи­ше­ру был на­прав­лен ра­дист «Вик» – со­вет­ский май­ор Рей­но Хей­ха­нен, ка­рел по на­ци­о­наль­но­сти. Ан­глий­ским он вла­дел пло­хо и въе­хал в США под ви­дом аме­ри­кан­ско­го граж­да­ни­на фин­ско­го про­ис­хож­де­ния Юд­жи­на Ма­ки.

Вско­ре ста­ло яс­но, что «Вик» не под­хо­дит для неле­галь­ной ра­бо­ты. Он мно­го пил, был недис­ци­пли­ни­ро­ван и нечист на ру­ку. Сна­ча­ла Хей­ха­нен рас­тра­тил круп­ную сум­му де­нег, вы­дан­ную «Мар­ком» и пред­на­зна­чен­ную для от­кры­тия соб­ствен­но­го фо­то­ате­лье. Поз­же при­сво­ил 5000 дол­ла­ров, ко­то­рые сле­до­ва­ло пе­ре­дать жене аме­ри­кан--

ско­го ин­же­не­ра, аре­сто­ван­но­го по де­лу Ро­зен­бер­гов и си­дев­ше­го в тюрь­ме.

Осто­рож­ный «Марк» не на­звал по­мощ­ни­ку ни сво­е­го на­сто­я­ще­го име­ни, ни фа­ми­лии, под ко­то­рой жил в НьюЙор­ке. Встре­ча­лись они ред­ко. И все же один про­мах был до­пу­щен: как-то раз «Вик» по­жа­ло­вал­ся ре­зи­ден­ту на нехват­ку фо­то­гра­фи­че­ских при­над­леж­но­стей, и тот при­вел его в свою сту­дию. Имен­но эта ошибка впо­след­ствии сто­и­ла Фи­ше­ру сво­бо­ды.

В 1955-м ре­зи­ден­ту был предо­став­лен от­пуск. Околь­ны­ми пу­тя­ми то­ва­рищ Фи­шер вер­нул­ся в СССР, вос­со­еди­нив­шись с се­мьей по­сле се­ми лет раз­лу­ки. Его дочь вспо­ми­на­ла: «Бур­ных чувств ни­кто не про­яв­лял. Па­па был че­ло­ве­ком очень сдер­жан­ным, и мы то­же ста­ра­лись. И ни­ка­ких рас­ска­зов, осо­бых тем. Пол­ный мол­чок о ра­бо­те. И осо­бо­го ак­цен­та – го­во­рят, он у неле­га­лов, на го­ды от до­ма ото­рван­ных, по­яв­ля­ет­ся, – я не за­ме­ти­ла. По-мо­е­му, по-рус­ски отец го­во­рил с удо­воль­стви­ем. Схва­тил­ся за га­зе­ты, по­на­ча­лу чи­тал все под­ряд. Но че­рез несколь­ко ме­ся­цев как-то пре­сы­тил­ся, остыл».

Воз­вра­тив­шись в США, Фи­шер об­на­ру­жил, что ра­бо­та шпи­он­ской се­ти раз­ла­же­на, а его за­ме­сти­тель пре­бы­ва­ет в за­пое. Ре­зи­дент на­сто­я­тель­но ре­ко­мен­до­вал Цен­тру ото­звать «Ви­ка». В на­ча­ле 1957 го­да со­от­вет­ству­ю­щее ре­ше­ние бы­ло при­ня­то. Что­бы усы­пить бди­тель­ность Хей­ха­не­на, ему со­об­щи­ли о по­вы­ше­нии по служ­бе. Од­на­ко «Вик» ока­зал­ся не на­столь­ко глуп и по­ни­мал, что в СССР ни­че­го хо­ро­ше­го его не ждет.

Вес­ной 1957-го Хей­ха­нен при­был в Па­риж, от­ку­да дол­жен был на­пра­вить­ся в Моск­ву. Но вме­сто это­го он по­шел в аме­ри­кан­ское по­соль­ство и за­явил: «Я офи­цер со­вет­ской раз­вед­ки, по­след­ние пять лет я ра­бо­тал в Со­еди­нен­ных Шта­тах. Мне нуж­на ва­ша по­мощь». По­на­ча­лу аме­ри­кан­цы не по­ве­ри­ли нетрез­во­му пе­ре­беж­чи­ку, но за­тем убе­ди­лись в его ис­крен­но­сти. Хей­ха­не­на вер­ну­ли в США и пе­ре­да­ли в ру­ки ФБР. Бла­го­да­ря ему бы­ла рас­кры­та тай­на кон­тей­не­ра, най­ден­но­го че­ты­ре го­да на­зад: имен­но «Вик» то ли где-то об­ро­нил по­лую мо­не­ту, то ли слу­чай­но рас­пла­тил­ся ею. Пе­ре­беж­чик рас­ска­зал все, что знал о со­вет­ском ре­зи­ден­те: его клич­ка «Марк», он пол­ков­ник КГБ, од­на­жды он при­во­дил «Ви­ка» в фо­то­сту­дию где-то на Фул­тон-стрит.

Аген­ты ФБР про­че­са­ли всю ули­цу и об­на­ру­жи­ли на до­ме 252 таб­лич­ку «Эмиль Р. Гольд­фус – фо­то­граф». При обыс­ке в сту­дии был най­ден це­лый шпи­он­ский ар­се­нал: ра­дио­пе­ре­дат­чик, шиф­ро­валь­ные таб­ли­цы, обо­ру­до­ва­ние для мик­ро­фо­то­съем­ки, кон­тей­не­ры в ви­де по­лых ка­ран­да­шей, бол­тов, за­по­нок и дру­гих пред­ме­тов. Од­на­ко са­мо­го хо­зя­и­на до­ма не ока­за­лось – «Марк» уехал во Фло­ри­ду, до­жи­да­ясь, по­ка Хей­ха­не­на вы­ве­дут из иг­ры.

Из-за пло­хой по­го­ды, спро­во­ци­ро­вав­шей ра­дио­по­ме­хи, Центр не смог во­вре­мя пре­ду­пре­дить ре­зи­ден­та о бег­стве «Ви­ка». По­след­няя шиф­ро­грам­ма, при­ня­тая Фи­ше­ром, со­об­ща­ла, что Хей­ха­нен бла­го­по­луч­но до­брал­ся до Па­ри­жа. По­это­му «Марк» вер­нул­ся в Нью-йорк и че­рез неко­то­рое вре­мя на­ве­дал­ся на Фул­тон­стрит, не по­до­зре­вая, что за сту­ди­ей ве­дет­ся на­блю­де­ние. Он был тай­но сфо­то­гра­фи­ро­ван и опо­знан «Ви­ком» по сним­ку. Слеж­ка за Фи­ше­ром при­ве­ла ФБР к оте­лю «Ла­там», где он оста­но­вил­ся. На рас­све­те 21 июня 1957 го­да трое аген­тов во­рва­лись в его но­мер. «Пол­ков­ник, у нас есть све­де­ния, что вы за­ни­ма­е­тесь шпи­о­на­жем!» – объ­яви­ли фэб­э­эров­цы.

Фи­шер, за­стиг­ну­тый врас­плох, со­хра­нял за­вид­ное хлад­но­кро­вие. По об­ра­ще­нию «пол­ков­ник» он сде­лал вы­вод о пре­да­тель­стве Хей­ха­не­на – его зва­ние мог знать толь­ко «Вик». Во вре­мя обыс­ка ре­зи­дент ухит­рил­ся неза­мет­но уни­что­жить шиф­ров­ку, ском­кав ее и спу­стив в уни­таз. Но в го­сти­нич­ном номере бы­ли най­де­ны и дру­гие ули­ки, в том чис­ле шиф­ро­валь­ная кни­га и фо­то­гра­фия быв­ших связ­ни­ков Фи­ше­ра – су­пру­гов Ко­эн.

Аре­сто­ван­ный при­знал, что яв­ля­ет­ся со­вет­ским граж­да­ни­ном, хо­тя связь с раз­вед­кой от­ри­цал. Фэб­э­эров­цы по­же­ла­ли узнать его на­сто­я­щую фа­ми­лию, и Фи­шер на­звал­ся име­нем сво­е­го мно­го­лет­не­го дру­га Ру­доль­фа Абе­ля, к то­му вре­ме­ни по­кой­но­го. Раз­вед­чик рас­счи­ты­вал, что эта ин­фор­ма­ция по­па­дет в га­зе­ты, и в Москве пой­мут: он схва­чен, но не со­труд­ни­ча­ет с аме­ри­кан­ца­ми.

В хо­де до­про­сов Фи­ше­ру ста­ло яс­но, что ФБР прак­ти­че­ски ни­че­го не зна­ет о со­вет­ской раз­ве­ды­ва­тель­ной се­ти в США. Ни­ка­кой ин­фор­ма­ции о се­бе он не вы­дал, так и остав­шись для аме­ри­кан­цев «пол­ков­ни­ком Абе­лем». Под этим име­нем со­вет­ский шпи­он стал из­ве­стен все­му ми­ру. Не су­мев скло­нить аре­сто­ван­но­го ре­зи­ден­та к со­труд­ни­че­ству, ФБР пе­ре­да­ло его де­ло в суд. И осе­нью 1957 го­да в Нью-йор­ке на­чал­ся гром­кий

про­цесс «Со­еди­нен­ные Шта­ты Аме­ри­ки про­тив Ру­доль­фа Ива­но­ви­ча Абе­ля».

ШПИ­ОН­СКИЙ МОСТ

За де­ло Абе­ля взял­ся из­вест­ный ад­во­кат Д жеймс До­но­ван, счи­тав­ший, что в де­мо­кра­ти­че­ском об­ще­стве да­же вра­же­ский шпи­он име­ет пра­во на за­щи­ту. Вско­ре он про­ник­ся ува­же­ни­ем к сво­е­му кли­ен­ту – рас­су­ди­тель­но­му и му­же­ствен­но­му про­фес­си­о­на­лу.

Вы­сту­пая пе­ред при­сяж­ны­ми, До­но­ван под­чер­ки­вал: «Пред­по­ло­жим, что этот че­ло­век яв­ля­ет­ся имен­но тем, кем его счи­та­ет об­ви­не­ние. Это озна­ча­ет, что, слу­жа ин­те­ре­сам сво­ей стра­ны, он вы­пол­нял чрез­вы­чай­но труд­ную мис­сию. Мы в США на­прав­ля­ем на вы­пол­не­ние по­доб­ных за­да­ний толь­ко са­мых храб­рых и ум­ных людей».

Сам под­су­ди­мый был немно­го­сло­вен и аб­со­лют­но спо­ко­ен. Ко­гда ка­кое-то уве- си­стое ве­ще­ствен­ное до­ка­за­тель­ство чуть не упа­ло ему на го­ло­ву, Абель улыб­нул­ся по­мощ­ни­ку про­ку­ро­ра и про­го­во­рил: «Не уби­вай­те ме­ня рань­ше вре­ме­ни». Пол­ков­ник не со­мне­вал­ся, что его ждет элек­три­че­ский стул. Он был при­знан ви­нов­ным, и су­дья дей­стви­тель­но скло­нял­ся к смерт­но­му при­го­во­ру. Но бла­го­да­ря ад­во­ка­ту смерт­ную казнь за­ме­ни­ли трид­ца­тью

го­да­ми тюрь­мы. У Д оно­ва­на на­шел­ся убе­ди­тель­ный ар­гу­мент: «Вполне воз­мож­но, что в обо­зри­мом бу­ду­щем аме­ри­ка­нец по­доб­но­го ран­га бу­дет схва­чен в Со­вет­ской Рос­сии. В та­ком слу­чае мож­но бы­ло бы про­из­ве­сти об­мен за­клю­чен­ны­ми по ди­пло­ма­ти­че­ским ка­на­лам».

За­клю­че­ние Абель от­бы­вал в фе­де­раль­ной ис­пра­ви­тель­ной тюрь­ме в Ат­лан­те, где стал за­мет­ной фи­гу­рой. Пол­ков­ник обу­чал дру­гих за­клю­чен­ных иг­ре в бридж, да­вал им уро­ки немец­ко­го и фран­цуз­ско­го. За­ни­мал­ся жи­во­пи­сью, осво­ил шел­ко­гра­фию, ри­со­вал рож­де­ствен­ские от­крыт­ки, на­пи­сал порт­рет но­во­го пре­зи­ден­та Кен­не­ди. Изу­чал выс­шую ма­те­ма­ти­ку, ре­шал слож­ней­шие за­да­чи, чи­тал тру­ды Эйн­штей­на. «Абель – ред­кий тип лич­но­сти. Он оди­на­ко­во сво­бод­но чув­ству­ет се­бя как в ис­кус­стве, так и в на­у­ке», – пи­сал о нем один из за­пад­ных жур­на­ли­стов.

Меж­ду тем ад­во­кат До­но­ван ока­зал­ся про­вид­цем. 1 мая 1960 го­да под Сверд­лов­ском сби­ли аме­ри­кан­ский са­мо­лет-шпи­он У-2. Ка­та­пуль­ти­ро­вав­ший­ся пи­лот Фр­эн­сис Гэ­ри Пау­эрс был аре­сто­ван и при­го­во­рен к де­ся­ти го­дам за­клю­че­ния. Вско­ре по-

сту­пи­ло неофи­ци­аль­ное пред­ло­же­ние об об­мене Пау­эр­са на Абе­ля. Пе­ре­го­во­ры ве­лись в Бер­лине, раз­де­лен­ном на за­пад­ную и во­сточ­ную ча­сти. Аме­ри­кан­скую сто­ро­ну пред­став­лял До­но­ван, со­вет­скую – офи­цер КГБ, на­звав­ший­ся немец­ким ку­зе­ном Ру­доль­фа Абе­ля. По­сколь­ку сдел­ка «го­ло­ва на го­ло­ву» вы­гля­де­ла нерав­но­цен­ной, к Пау­эр­су до­ба­ви­ли двух аме­ри­кан­ских сту­ден­тов, за­дер­жан­ных в СССР и ГДР.

Для пер­во­го за вре­мя хо­лод­ной вой­ны об­ме­на шпи­о­на­ми был вы­бран бер­лин­ский мост Гли­ни­ке – гра­ни­ца про­хо­ди­ла по­се­ре­дине мо­ста, и он от­лич­но про­смат­ри­вал­ся с обе­их сто­рон. Утром 10 фев­ра­ля 1962 го­да сю­да бы­ли до­став­ле­ны Пау­эрс и Абель. Один из аме­ри­кан­цев, со­про­вож­дав­ших со­вет­ско­го ре­зи­ден­та, спро­сил: «Вы не опа­са­е­тесь, пол­ков­ник, что вас со­шлют в Си­бирь? По­ду­май­те, еще не позд­но». Абель с невоз­му­ти­мой улыб­кой от­ве­тил: «Моя со­весть чи­ста. Мне нече­го бо­ять­ся».

Хо­тя сто­ро­ны не до­ве­ря­ли друг дру­гу и жда­ли под­во­ха, опе­ра­ция про­шла успеш­но. Со­труд­ник КГБ, участ­во­вав­ший в об­мене, вспо­ми­нал: «Пау­эрс и Абель на­чи­на­ют дви­же­ние,

осталь­ные оста­ют­ся на ме­стах. И вот они идут на­встре­чу друг дру­гу, и здесь, я вам дол­жен ска­зать, са­мый куль­ми­на­ци­он­ный мо­мент. У  ме­ня пе­ред гла­за­ми до сих пор сто­ит эта кар­ти­на, как эти два че­ло­ве­ка, име­на ко­то­рых бу­дут те­перь на­зы­вать­ся все­гда вме­сте, идут и впи­лись, бук­валь­но, гла­за­ми друг в дру­га – кто же есть кто. И да­же ко­гда уже мож­но бы­ло ид­ти к нам, а вот, я смот­рю, Абель по­во­ра­чи­ва­ет го­ло­ву, про­во­жа­ет Пау­эр­са, а Пау­эрс по­во­ра­чи­ва­ет го­ло­ву, про­во­жа­ет Абе­ля. Это бы­ла тро­га­тель­ная кар­ти­на».

Во­пре­ки опа­се­ни­ям аме­ри­кан­цев, в Москве осво­бож­ден­но­го ре­зи­ден­та встре­ти­ли бла­го­же­ла­тель­но. Вме­сто Си­би­ри он про­дол­жил ра­бо­ту в раз­ве­ды­ва­тель­ном управ­ле­нии КГБ, где по­мо­гал го­то­вить бу­ду­щих неле­га­лов.

Бо­лее то­го, наш ге­рой стал пер­вым жи­вым раз­вед­чи­ком, ко­то­ро­го в СССР ре­ши­ли рас­сек­ре­тить и пред­ста­вить на­ро­ду – есте­ствен­но, под име­нем Ру­доль­фа Абе­ля. В 1968 го­ду стра­на уви­де­ла его в шпи­он­ском де­тек­ти­ве «Мерт­вый се­зон». Абель об­ра­тил­ся к зри­те­лям в про­ло­ге филь­ма, мно­го­зна­чи­тель­но за­ме­тив: «Я вы­сту­паю в ро­ли, необыч­ной для ме­ня, по­то­му что лю­ди мо­ей про­фес­сии при­вык­ли боль­ше слу­шать и мень­ше го­во­рить».

Быв­ший неле­гал при­вле­кал­ся к ра­бо­те над «Мерт­вым се­зо­ном» в ка­че­стве кон­суль­тан­та. Ра­зу­ме­ет­ся, в филь­ме при­сут­ство­ва­ла эф­фект­ная сце­на об­ме­на на мо­сту, но в це­лом Абель остал­ся недо­во­лен кар­ти­ной – ост­ро­сю­жет­ные эпи­зо­ды он на­зы­вал «раз­ве­си­стой клюк­вой». Стре­мясь к ре­а­лиз­му, пол­ков­ник на­пи­сал соб­ствен­ную шпи­он­скую по­весть «Ко­нец “чер­ных ры­ца­рей”», опуб­ли­ко­ван­ную под псев­до­ни­мом «Иван Ле­бе­дев».

Бу­дучи за­яд­лым ку­риль­щи­ком, Абель скон­чал­ся от ра­ка лег­ких 15 но­яб­ря 1971 го­да. В некро­ло­ге, опуб­ли­ко­ван­ном в «Крас­ной звез­де», не упо­ми­на­лась его на­сто­я­щая фа­ми­лия. Дочь раз­вед­чи­ка сви­де­тель­ство­ва­ла: «Боль­ше все­го в кон­це жиз­ни отец пе­ре­жи­вал, что чу­жое имя так и при­ле­пи­лось к нему до кон­ца дней. На­чаль­ство ни­как не раз­ре­ша­ло с ним рас­стать­ся. На­ро­ду он дол­жен был быть из­ве­стен толь­ко как Абель. И лишь за день до по­хо­рон мы с ма­мой под­ня­ли вос­ста­ние: хо­ро­ним на Дон­ском под соб­ствен­ным име­нем».

Род­ным при­шлось при­ло­жить нема­ло сил, что­бы ле­ген­дар­ный раз­вед­чик хо­тя бы по­сле смер­ти смог стать са­мим со­бой. И в кон­це кон­цов на мо­гиль­ной пли­те по­яви­лись два име­ни: Рудольф Ива­но­вич Абель и Ви­льям Ген­ри­хо­вич Фи­шер.

Свер­ху вниз и сле­ва на­пра­во: Софья в дет­стве; су­пру­ги Пе­ров­ские с детьми; Н.А. Яро­шен­ко. «Де­вуш­ка-кур­сист­ка»

Свер­ху вниз: Пя­тая гим­на­зия в Санкт-пе­тер­бур­ге, в зда­нии ко­то­рой рас­по­ла­га­лись Алар­чин­ские кур­сы; Н.А. Яро­шен­ко. «Кур­сист­ка»

Г.Г. Мя­со­едов. «Кур­сист­ка. На пу­ти к зна­ни­ям»

И.Е. Ре­пин. «Арест про­па­ган­ди­ста»

В.Е. Ма­ков­ский. «При­езд учи­тель­ни­цы в де­рев­ню»

В.Е. Ма­ков­ский. «Уз­ник»

В.Е. Ма­ков­ский. «Осуж­ден­ный»

Свер­ху вниз: Сер­гей Степ­ня­кКрав­чин­ский, Ве­ра Фиг­нер, Лев Ко­ганБерн­штейн

Свер­ху вниз: про­щаль­ный по­це­луй су­пру­гов Ро­зен­берг в день аре­ста; га­зе­та с со­об­ще­ни­ем о каз­ни Этель и Юли­уса Ро­зен­бер­гов. На стра­ни­це сле­ва свер­ху вниз: по­се­ти­те­ли в сту­дии в Бруклине на Фул­тон-стрит; Эмиль Гольд­фус, он же Вил­ли Фи­шер, в сня­той им сту­дии

Свер­ху вниз: порт­рет Эми­ля Гольд­фу­са, на­пи­сан­ный Бер­то­ном Силь­вер­ма­ном; при­я­те­ли в сту­дии. 1957

Мо­не­та-кон­тей­нер для хра­не­ния мик­роплен­ки

Свер­ху вниз: в за­ле су­да (ли­то­гра­фия Ви­лья­ма Шар­па); ад­во­кат Абе­ля Джеймс До­но­ван

Свер­ху вниз: Ни­ки­та Хру­щев по­ка­зы­ва­ет де­пу­та­там фо­то­гра­фии и до­ку­мен­ты, най­ден­ные в сби­том аме­ри­кан­ском са­мо­ле­те-раз­вед­чи­ке. 1960; Фр­эн­сис Гэ­ри Пау­эрс на ска­мье под­су­ди­мых

Объ­ек­ти­вы аэро­фо­то­ап­па­ра­та, уста­нов­лен­но­го на са­мо­ле­те Пау­эр­са

Сле­ва на­пра­во: Пред­се­да­тель КГБ при Со­ве­те ми­ни­стров СССР В.Е. Се­ми­част­ный при­ни­ма­ет со­вет­ских раз­вед­чи­ков Ру­доль­фа Абе­ля и Ко­но­на Мо­ло­до­го. Москва, 1964; Еле­на и Ви­льям Фи­шер

В гри­ме к филь­му «Мерт­вый се­зон»

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.