ПРИН­ЦИ­ПЫ ПОНТ­РЯ­ГИ­НА

Татьяна Вин­ни­чен­ко

Lichnosti - - ПРИНЦИПЫ ПОНТРЯГИНА -

Зна­ком Двой­ственн

пре­сеч но­мен­кл вспо­мин али о нем ый обр аз со­зд аетс я и по я его ав­то­биогр афи , яв­но при­зв ь кри­во­тол­ки . Ве­ли­кий ма­тем атик  со сло жным тя­жел ым ха­рак­те­ром . Бестр пе­ред на­чаль­ством  – и не чуж­дый под­ко­верн атурн ых игр . Вс амые стр ашн ые год ы го­тов на по­мо щь ре­пре­си­ров ан­ном у кол­ле­ге  нетер­пим ый по ме­лоч ам. Лев Се­ме­но­вич был на равн ых в кр угах за­ру­бе жной уаль­ной элит ы – и вполне ис­крене ал себ я бор цом с  «ми­ров ым си­о­низ­мом из кол­лег и зн аком ых не вос­при­ним ака­де­мик а Понтр ягин а как че­ло­век ыми воз­мо жност ями . Инв али­дом про­чте­ни ые и ко­ле­ги прий­ти и  агре­сив­но Понтр ин­тел­лект счит Но ни­кто и не за­пом­нил с огр ани­ченн ягин по след -раз­ном ам ан­ной – и че­ло­век ашн ый ых ый – у. »... ал а . Слеп ым

ВЗРЫВ Маль­чик из про­стой се­мьи по­лу­чил имя в честь зна­ме­ни­то­го пи­са­те­ля – Лев.

Тол­стов­цем счи­тал се­бя его отец, Се­мен Аки­мо­вич Понт­ря­гин, са­пож­ник из ма­лень­ко­го го­род­ка Труб­чев­ска Ор­лов­ской гу­бер­нии, имев­ший все­го шесть клас­сов об­ра­зо­ва­ния и про­шед­ший япон­скую вой­ну. При ка­ких об­сто­я­тель­ствах он по­зна­ко­мил­ся с бу­ду­щей же­ной Та­тья­ной Ан­дре­ев­ной, в де­ви­че­стве Пет­ро­вой, до­че­рью кре­стья­ни­на из Яро­слав­ской гу­бер­нии, Лев Се­ме­но­вич не знал. Из­вест­но толь­ко, что она при­е­ха­ла в Моск­ву че­тыр­на­дца­ти­лет­ней де­воч­кой и бла­го­да­ря тру­до­лю­бию и на­стой­чи­во­сти ста­ла вы­со­ко­ква­ли­фи­ци­ро­ван­ной порт­ни­хой. Пом­нил он и год сва­дьбы ро­ди­те­лей, вы­гра­ви­ро­ван­ный на се­реб­ря­ном под­ста­кан­ни­ке: 1907-й. А 3 сен­тяб­ря 1908 го­да в Москве ро­дил­ся он, их един­ствен­ный сын.

Ль­ву бы­ло шесть, ко­гда на­ча­лась Пер­вая ми­ро­вая, и отец ушел на вой­ну. Там он по­пал в плен, а до­мой вер­нул­ся толь­ко в 1918-м. В от­сут­ствие му­жа и в усло­ви­ях по­тря­се­ний в стране мать при­ла­га­ла все уси­лия, что­бы убе­речь ре­бен­ка и вы­жить са­мой: сда­ва­ла ком­на­ту, ши­ла на за­каз, раз­до­бы­ва­ла про­дук­ты... По­ка отец был в пле­ну, Татьяна Ан­дре­ев­на устро­и­ла сы­на в част­ный дет­ский сад, за­тем – в че­ты­рех­лет­нюю го­род­скую шко­лу для бед­ных, но про­был он там толь­ко год. А го­лод­ное ле­то 1918-го Лев про­вел в дет­ской ко­ло­нии в Там­бов­ской гу­бер­нии, где де­тей по край­ней ме­ре кор­ми­ли.

Понт­ря­гин вспо­ми­нал, что мать тос­ко­ва­ла без от­ца, все вре­мя пе­ре­пи­сы­ва­лась с ним и от­прав­ля­ла ему в ла­герь по­сыл­ки, но ко­гда он, на­ко­нец, вер­нул­ся, от­но­ше­ния меж­ду ро­ди­те­ля­ми сло­жи­лись на­пря­жен­ные, с по­сто­ян­ны­ми ссо­ра­ми. «Я не пом­ню, что­бы ро­ди­те­ли как-ли­бо вос­пи­ты­ва­ли ме­ня, – пи­сал Лев Се­ме­но­вич Понт­ря­гин о сво­ем дет­стве. – Свое вре­мя я про­во­дил в зна­чи­тель­ной ча­сти на ули­це, на сво­ем и со­сед­нем дво­рах, где иг­рал со сво­и­ми сверст­ни­ка­ми. Сре­ди игр бы­ли прят­ки, и мяч, и го­род­ки, и мно­гие дру­гие иг­ры. Я ла­зил по всем до­ступ­ным мне кры­шам и за­бо­рам».

По­сле ре­во­лю­ции по всей стране учре­ди­ли тру­до­вые шко­лы­де­вя­ти­лет­ки, в од­ной из ко­то­рых Лев и учил­ся до 1925 го­да. Маль­чи­ком он был ум­ным и лю­бо­зна­тель­ным, тех­ни­че­ско­го скла­да. Вер­нув­шись с вой­ны, са­пож­ник Се­мен Понт­ря­гин стал ра­бо­чим ме­тал­лур­ги­че­ско­го за­во­да «Серп и мо­лот», и его сын ча­сто бы­вал там, по­мо­гая гру­зить ме­тал­ло­лом и вос­хи­щен­но на­блю­дая за ра­бо­той элек­тро­маг­ни­та. Все­воз­мож­ные же­лез­ки он та­щил до­мой, со­би­рал са­мо­дел­ки и про­из­во­дил небез­опас­ные опы­ты с элек­три­че­ством.

В че­тыр­на­дцать (или три­на­дцать – сам он точ­но не пом­нил) лет с ним про­изо­шел не­счаст­ный слу­чай. Счи­тая се­бя уже в до­ста­точ­ной сте­пе­ни тех­ни­че­ски под­ко­ван­ным, он взял­ся по­чи­нить для ма­те­ри при­мус – и тот взо­рвал­ся у него в ру­ках. Лев по­лу­чил тя­же­лей­шие ожо­ги, в те­че­ние несколь­ких дней не бы­ло яс­но, вы­жи­вет ли он. «На пер­вых по­рах моя жизнь бы­ла на­столь­ко в се­рьез­ной опас­но­сти, что на гла­за не об­ра­ти­ли вни­ма­ния».

А  по­том, ви­ди­мо, бы­ло уже позд­но.

СЛЕПОТА Под­рост­ка, вы­шед­ше­го из боль­ни­цы пол­но­стью сле­пым, от­да­ли в спе­ци­а­ли­зи­ро­ван­ную шко­лу, од­на­ко про­учил­ся он там не боль­ше ме­ся­ца – ни­ка­ких пер­спек­тив, кро­ме овла­де­ния ка­ким-ли­бо про­стым ре­меслом, шко­ла не обе­ща­ла. Ро­ди­те­ли, осо­бен­но – мать, не те­ря­ли на­деж­ды и учи­ли сы­на не сда­вать­ся об­сто­я­тель­ствам.

Сам Лев ре­ши­тель­но от­ка­зал­ся при­нять об­раз мыс­лей и ат­ри­бу­ты ин­ва­ли­да. На­при­мер, ни­ко­гда не поль­зо­вал­ся ка­кой­ли­бо тех­ни­кой для сле­пых. Огром­ной под­держ­кой ему ста­ла мать – во всем, хо­тя быть ря­дом по­сто­ян­но она, ко­неч­но, не

мог­ла. Так, пе­ре­дви­га­ясь са­мо­сто­я­тель­но, сын ча­сто осту­пал­ся и па­дал (зна­ко­мые вспо­ми­на­ли, что на его ли­це сса­ди­ны бы­ли обыч­ным де­лом), но от од­на­ж­ды при­ня­то­го ре­ше­ния не от­сту­пил: он – та­кой же, как и все.

Маль­чик вер­нул­ся в свою преж­нюю шко­лу и по­пы­тал­ся (на пер­вых по­рах с огром­ным тру­дом и с по­мо­щью од­но­класс­ни­ков) учить­ся за­но­во. По всем раз­де­лам школь­ной про­грам­мы – и да­ле­ко вы­хо­дя­щим за ее рам­ки – кни­ги ему чи­та­ла мать. Она, не имев­шая спе­ци­аль­но­го об­ра­зо­ва­ния, учи­лась вме­сте с ним. А по ма­те­ма­ти­ке, с ко­то­рой в шко­ле де­ло об­сто­я­ло слож­нее все­го, Ль­ву взя­ли ре­пе­ти­то­ра, и он ско­ро обо­гнал од­но­класс­ни­ков.

«В ре­зуль­та­те это­го обу­че­ния – до­маш­не­го и школь­но­го, – пи­сал Понт­ря­гин, – я очень по­лю­бил ма­те­ма­ти­ку, и мне ста­ло яс­но, что я по­ступ­лю толь­ко на физ­мат Мос­ков­ско­го уни­вер­си­те­та и боль­ше ни­ку­да».

Татьяна Ан­дре­ев­на го­то­ви­ла ко взрос­лой жиз­ни все­сто­ронне раз­ви­то­го че­ло­ве­ка, она очень мно­го чи­та­ла ему, осо­бен­но ху­до­же­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры. Несколь­ко лет Лев да­же брал уро­ки иг­ры на пи­а­ни­но, ра­зу­чи­вал до­воль­но слож­ные ве­щи, а вот са­мо­сто­я­тель­но не мог по­до­брать да­же са­мую про­стень­кую ме­ло­дию. Лю­бовь к му­зы­ке оста­лась у него на всю жизнь, од­на­ко де­лом жиз­ни ста­ла ма­те­ма­ти­ка.

На мо­мент по­ступ­ле­ния в уни­вер­си­тет Понт­ря­гин знал ма­те­ма­ти­ку, как оце­ни­вал позд­нее он сам, на уровне тех­ни­че­ско­го ву­за. Но с дру­ги­ми эк­за­ме­на­ци­он­ны­ми пред­ме­та­ми де­ло об­сто­я­ло ху­же: пи­сал он не слиш­ком гра­мот­но, а в «но­вом» об­ще­ство­ве­де­нии мо­ло­дой стра­ны во­об­ще не ори­ен­ти­ро­вал­ся – для это­го на­до бы­ло чи­тать со­вет­ские га­зе­ты. И, как все­гда, на по­мощь при­шла мать. «Она за де­сять дней про­чла мне 700 стра­ниц об­ще­ство­ве­де­ния, – вспо­ми­нал Понт­ря­гин. – От это­го чте­ния мы с ней со­вер­шен­но оду­ре­ва­ли».

Кро­ме то­го, си­сте­ма уни­вер­си­тет­ско­го об­ра­зо­ва­ния в те го­ды пе­ре­жи­ва­ла по­тря­се­ния, боль­шин­ство сту­ден­тов на­би­ра­ли по схе­ме ре­ко­мен­да­ций от школ. Ль­ву ре­ко­мен­да­цию не да­ли, «так как про­фес­со­ра ис­пи­сы­ва­ют фор­му­ла­ми це­лые дос­ки, а он, ко­неч­но, не смо­жет за этим сле­дить». В ито­ге по­мог крест­ный со свя­зя­ми в Нар­ком­про­се.

«У  ме­ня на­ча­лась со­вер­шен­но но­вая жизнь».

СТУДЕ НТ Са­мой боль­шой «сту­ден­че­ской» труд­но­стью, ко­то­рую Лев Се­ме­но­вич спу­стя мно­го лет опи­сы­вал, ста­ли еже­днев­ные по­езд­ки в трам­вае – в шко­лу-то он хо­дил пеш­ком. В трам­вай на­до бы­ло как-то сесть, в ко­рот­кое вре­мя най­дя две­ри, по­том ехать в бит­ком на­би­том ва­гоне, а ес­ли ва­го­но­во­жа­тый вдруг вы­са­жи­вал пас­са­жи­ров в про­из­воль­ном ме­сте, сле­пой юно­ша уже не мог без по­сто­рон­ней по­мо­щи сори­ен­ти­ро­вать­ся в го­ро­де.

Труд­но­сти с лек­ци­я­ми ле­жа­ли в со­вер­шен­но иной плос­ко­сти, и тут Понт­ря­гин со­бой гор­дил­ся. Еще аби­ту­ри­ен­том он ре­шил, что каж­дую лек­цию бу­дет за­по­ми­нать на­изусть. Имен­но так и де­лал: «за­по­ми­нал все лек­ции, ко­то­рые за день про­слу­шал в уни­вер­си­те­те, а всю ночь ку­рил и вос­ста­нав­ли­вал их в па­мя­ти». В ре­зуль­та­те уже в 20 лет у него раз­ви­лась бес­сон­ни­ца, но успе­вать за учеб­ным про­цес­сом дей­стви­тель­но по­лу­ча­лось, к изум­ле­нию од­но­каш­ни­ков. Один из них вспо­ми­нал, буд­то од­на­ж­ды на лек­ции про­фес­со­ра ма­те­ма­ти­ки Ни­ко­лая Ни­ко­ла­е­ви­ча Бух­голь­ца Лев пре­рвал пре­по­да­ва­те­ля, пи­сав­ше­го на дос­ке: «Про­фес­сор, вы ошиб­лись на чер­те­же!»

Мать на­чи­ты­ва­ла сы­ну вслух сот­ня­ми стра­ниц спе­ци­аль­ную ли­те­ра­ту­ру, в том чис­ле и на немец­ком язы­ке, ко­то­ро­го прак­ти­че­ски не зна­ла. Про­дол­жа­ла она чи­тать ему вслух и бел­ле­три­сти­ку: чте­ние в «аудио­фор­ма­те» оста­лось лю­би­мым до­су­гом Льва Се­ме­но­ви­ча на всю жизнь, толь­ко поз­же ма­те­рин­скую по­мощь за­ме­нил маг­ни­то­фон. Кро­ме то­го, мать ис­прав­ля­ла ошиб­ки в ма­те­ма­ти­че­ских ру­ко­пи­сях сы­на, ко­то­рые он пе­ча­тал на ма­шин­ке, и впи­сы­ва­ла в остав­лен­ные им про­бе­лы ма­те­ма­ти­че­ские фор­му­лы.

Две пер­вые на­уч­ные ра­бо­ты Понт­ря­гин на­пи­сал уже на вто­ром кур­се – вто­рая из них, «О тео­ре­ме двой­ствен­но­сти Алек­сан­де­ра», бы­ла опуб­ли­ко­ва­на, – а в пре­клон­ном воз­расте сам оце­ни­вал их как пол­но­вес­ные кан­ди­дат­ские дис­сер­та­ции; но ни дис­сер­та­ций, ни кан­ди­дат­ских сте­пе­ней в то вре­мя в СССР не су­ще­ство­ва­ло. То­гда же, в 1927-м, умер от ин­суль­та отец Понт­ря­ги­на, так и не опра­вив­ший­ся по­сле несча­стья с сы­ном.

За остав­ши­е­ся два го­да – в то вре­мя уни­вер­си­тет­ское об­ра­зо­ва­ние бы­ло че­ты­рех­лет­ним – Лев Понт­ря­гин опуб­ли­ко­вал еще две ма­те­ма­ти­че­ские ра­бо­ты, а вот эк­за­ме­ны успел воз­не­на­ви­деть. И уго­во­рил сво­е­го на­уч­но­го ру­ко­во­ди­те­ля про­фес­со­ра

Павла Сер­ге­е­ви­ча Алек­сан­дро­ва по­ста­вить ему оцен­ку по од­но­му из пред­ме­тов «ав­то­ма­том», по­обе­щав «вы­учить по­том», но, как вся­кий сту­дент, так и не вы­учил. Он окон­чил фи­зи­ко­ма­те­ма­ти­че­ский фа­куль­тет Мос­ков­ско­го го­су­дар­ствен­но­го уни­вер­си­те­та по спе­ци­аль­но­сти «чи­стая ма­те­ма­ти­ка» в 1929 го­ду.

ТОПОЛОГИЯ Два го­да Понт­ря­гин был ас­пи­ран­том уа лек­сан­дро­ва. Как он вспо­ми­нал, в то вре­мя ста­рая си­сте­ма ас­пи­ран­ту­ры уже бы­ла раз­ру­ше­на, но­вая еще не со­зда­на, и по­то­му он не пи­сал дис­сер­та­ции и не сда­вал эк­за­ме­нов, а «про­сто за­ни­мал­ся ма­те­ма­ти­кой, да еще по­лу­чал 175 руб­лей сти­пен­дии». Зар­пла­та на­уч­но­го со­труд­ни­ка Ин­сти­ту­та ма­те­ма­ти­ки, ку­да мо­ло­до­го уче­но­го опре­де­ли­ли по­сле ас­пи­ран­ту­ры, ока­за­лась на пять руб­лей мень­ше. Лек­ции он, впро­чем, на­чал чи­тать уже по­сле пер­во­го го­да ас­пи­ран­ту­ры – и при­зна­вал­ся, что мно­го лет ис­пы­ты­вал тре­во­гу и да­же страх, вы­хо­дя к ауди­то­рии.

На­уч­ные ин­те­ре­сы мо­ло­до­го Понт­ря­ги­на ле­жа­ли в об­ла­сти то­по­ло­ги­че­ской ал­геб­ры, тео­рии то­по­ло­ги­че­ских групп. На этом по­при­ще про­изо­шло пер­вое столк­но­ве­ние Льва Понт­ря­ги­на с А ндре­ем Кол­мо­го­ро­вым, то­же бу­ду­щим вы­да­ю­щим­ся со­вет­ским ма­те­ма­ти­ком – их от­но­ше­ния оста­нут­ся слож­ны­ми на всю жизнь. Тот эпи­зод Лев Се­ме­но­вич вспо­ми­нал не без удо­вле­тво­ре­ния: «Кол­мо­го­ров с от­тен­ком иро­нии ска­зал: “Ну что же, Лев Се­ме­но­вич, я слы­шал, вы ре­ши­ли мою за­да­чу? – Рас­ска­жи­те!” – Я  на­чал рас­сказ, и пер­вое же мое утвер­жде­ние Кол­мо­го­ров объ­явил невер­ным. Но я в несколь­ких сло­вах объ­яс­нил ему его ошиб­ку. Кол­мо­го­ров ска­зал: “Да, да, вы пра­вы! По-ви­ди­мо­му, за­да­ча, ко­то­рую я вам по­ста­вил, не так труд­на, как я ду­мал”». В ав­то­био­гра­фии Лев Се­ме­но­вич уде­лил нема­ло ме­ста «раз­вен­ча­нию» со­пер­ни­ка, и да­же ав­тор ком­пли­мен­тар­но­го по­сле­сло­вия к кни­ге ма­те­ма­тик Игорь Ша­фа­ре­вич не пре­ми­нул от­ме­тить: «вид­но, как он рев­ну­ет к Кол­мо­го­ро­ву».

В быт­ность ас­пи­ран­том од­ну из сво­их ра­бот по то­по­ло­гии Лев Понт­ря­гин ре­шил... по­да­рить сту­дент­ке, к ко­то­рой ис­пы­ты­вал

ро­ман­ти­че­ские чув­ства. Про­фес­сор Алек­сан­дров ка­те­го­ри­че­ски за­пре­тил ему это де­лать, но влюб­лен­ный ма­те­ма­тик на­шел ком­про­мисс – ра­бо­та вы­шла в со­ав­тор­стве.

Де­вуш­ки, утвер­ждал Понт­ря­гин, про­яв­ля­ли к нему ин­те­рес со сту­ден­че­ских лет, од­на­ко сам он был эс­те­том и мак­си­ма­ли­стом – его тре­бо­ва­ния к жен­щи­нам бы­ли вы­со­ки. Позна­ко­мив­шись в 24 го­да с ро­вес­ни­ком и тез­кой Ль­вом Лан­дау, Понт­ря­гин увле­чен­но об­суж­дал раз­ра­бо­тан­ную тем «клас­си­фи­ка­цию жен­щин». Од­на­ко оце­нить внеш­ность из­бран­ни­цы мо­ло­дой незря­чий ма­те­ма­тик мог лишь при так­тиль­ном кон­так­те, а пе­ре­хо­дить грань, не бу­дучи уве­рен в де­вуш­ке и в се­бе, не ре­шал­ся. Кро­ме то­го, на стра­же сто­я­ла Татьяна Ан­дре­ев­на, не счи­тав­шая ни од­ну пре­тен­дент­ку до­стой­ной сы­на.

В 1932 го­ду стар­ший кол­ле­га, ал­геб­ра­и­че­ский гео­метр и то­по­лог Со­ло­мон Алек­сан­дро­вич Леф­шец при­гла­сил Льва Понт­ря­ги­на с ма­мой на год в США. Ра­ди этой по­езд­ки Понт­ря­гин вы­учил ан­глий- ский на про­фес­си­о­наль­ном уровне: впо­след­ствии он неод­но­крат­но чи­тал лек­ции по-ан­глий­ски и сво­бод­но об­щал­ся с ино­стран­ны­ми кол­ле­га­ми на меж­ду­на­род­ных кон­фе­рен­ци­ях. По­езд­ка со­рва­лась, по вер­сии са­мо­го ма­те­ма­ти­ка, из-за ин­триг за­вист­ни­ков и его соб­ствен­ной ще­пе­тиль­но­сти: Лев от­ка­зал­ся от на­стой­чи­во­го пред­ло­же­ния взять с со­бой де­вуш­ку­сту­дент­ку, став­лен­ни­цу но­мен­кла­тур­ных ав­то­ри­те­тов, ведь в ито­ге на­вер­ня­ка при­шлось бы на ней же­нить­ся.

Так или ина­че, невы­езд­ным он остал­ся на два­дцать пять лет.

ЗА­ЩИ­ТА ЛУ ЗИНА В 1934 го­ду из Ле­нин­гра­да в Моск­ву пе­ре­ве­ли Ака­де­мию на­ук СССР. В ее со­ста­ве пе­ре­ез­жал и Ма­те­ма­ти­че­ский ин­сти­тут име­ни В. А. Стек­ло­ва, или Стек­лов­ский ин­сти­тут, од­на­ко да­ле­ко не все ле­нин­град­ские со­труд­ни­ки со­гла­си­лись на пе­ре­езд. На их ме­ста при­влек­ли по­да­ю­щих боль­шие на­деж­ды мо­ло­дых моск­ви­чей – в том чис­ле и Льва Понт­ря­ги­на, ко­то­рый ока­зал­ся ед­ва ли не един­ствен­ным, кто эти на­деж­ды оправ­дал.

В том же го­ду в Со­вет­ском Со­ю­зе офи­ци­аль­но вер­ну­ли кан­ди­дат­ские и док­тор­ские уче­ные сте­пе­ни, зва­ния до­цен­тов и про­фес­со­ров. По­сколь­ку при­суж­дать сте­пе­ни долж­ны бы­ли ко­мис­сии из док­то­ров и кан­ди­да­тов, а та­ко­вых еще не бы­ло – по­на­ча­лу про­шла вол­на при­суж­де­ния сте­пе­ней и зва­ний «honoris causa», без за­щи­ты дис­сер­та­ций. Лев Се­ме­но­вич Понт­ря­гин стал док­то­ром на­ук в 1935 го­ду, в 27 лет.

То­гда же Лев Понт­ря­гин на­чал пи­сать первую кни­гу – «Не­пре­рыв­ные груп­пы», в ко­то­рой сум­ми­ро­вал свои ра­бо­ты по то­по­ло­гии. За неде­лю мо­ло­дой уче­ный пе­ча­тал на ма­шин­ке по трид­цать стра­ниц, по вос­кре­се­ньям к нему при­хо­ди­ла зна­ко­мая,

ко­то­рая впи­сы­ва­ла фор­му­лы в спе­ци­аль­но про­пу­щен­ные ме­ста. Ко­гда зна­чи­тель­ная часть тек­ста бы­ла го­то­ва, ав­тор по­нял, что пер­вые гла­вы нуж­но пол­но­стью пе­ре­пи­сать – и без ко­ле­ба­ний сде­лал это. Объ­ем­ный труд был окон­чен толь­ко к 1937 го­ду (впо­след­ствии кни­га по­лу­чи­ла Ста­лин­скую пре­мию, ко­то­рая по­мог­ла се­мье вы­жить во вре­мя вой­ны). За это вре­мя в стране мно­гое из­ме­ни­лось. В июле 1936 го­да про­фес­си­о­наль­ное со­об­ще­ство ма­те­ма­ти­ков, ко­то­рое до сих пор по­тря­са­ли лишь на­уч­ные про­бле­мы, встрях­ну­ли опуб­ли­ко­ван­ные од­на за дру­гой в «Прав­де» ано­ним­ные ста­тьи: «От­вет ака­де­ми­ку Н. Лу­зи­ну», «О вра­гах в со­вет­ской мас­ке» и «Тра­ди­ции ра­бо­ле­пия». В ста­тьях шель­мо­ва­ли круп­но­го ма­те­ма­ти­ка Ни­ко­лая Ни­ко­ла­е­ви­ча Лу­зи­на, со­здав­ше­го свою шко­лу, со­дру­же­ство мо­ло­дых ма­те­ма­ти­ков под нефор­маль­ным на­зва­ни­ем «Лу­зи­та­ния», ку­да вхо­ди­ли Па­вел Алек­сан­дров, Ан­дрей Кол­мо­го­ров и мно­гие дру­гие. Имен­но про­тив лу­зин­ской шко­лы, пи­сал че­рез мно­го лет Лев Се­ме­но­вич, и был на­прав­лен удар – с це­лью ее разо­гнать.

За Ни­ко­лая Лу­зи­на всту­пи­лись Петр Ка­пи­ца, Вла­ди­мир Вер­над­ский и не­ко­то­рые дру­гие уче­ные, од­на­ко боль­шин­ство чле­нов ма­те­ма­ти­че­ско­го со­об­ще­ства, вклю­чая и мно­гих лу­зин­ских уче­ни­ков, на­бро­си­лось на него – кто-то от­ра­ба­ты­вал

пар­тий­ный за­каз, кто-то сво­дил ста­рые сче­ты: недоб­ро­же­ла­те­лей у про­фес­со­ра бы­ло нема­ло, да и внут­ри «Лу­зи­та­нии» дав­но уже не на­блю­да­лось един­ства. «От мо­ло­дых уче­ных» вы­сту­пил на за­се­да­нии Ко­мис­сии Пре­зи­ди­у­ма АН СССР с по­ри­ца­ни­ем Лу­зи­на и Лев Понт­ря­гин.

Со сво­ей по­зи­ци­ей по это­му де­лу он не мог чет­ко опре­де­лить­ся да­же спу­стя де­ся­ти­ле­тия. А  то­гда пер­вым его по­буж­де­ни­ем стал зво­нок Лу­зи­ну с вы­ра­же­ни­ем под­держ­ки – но уже че­рез несколь­ко дней Понт­ря­ги­на охва­ти­ли опа­се­ния, как бы об этом кто-ни­будь не узнал и не об­ви­нил его в дву­руш­ни­че­стве. Он при­пом­нил нема­ло ком­про­ма­та из част­ной жиз­ни Лу­зи­на, а вы­ступ­ле­ние свое по­стро­ил на том, что «та­ким» про­фес­со­ра сде­ла­ло по­до­бо­страст­ное окру­же­ние. В це­лом Лев Понт­ря­гин ста­рал­ся дер­жать ней­тра­ли­тет и объ­ек­тив­ность – нас­коль­ко это бы­ло воз­мож­но в тех об­сто­я­тель­ствах. В ко­неч­ном ито­ге Ко­мис­сия вы­нес­ла об­те­ка­е­мое ре­ше­ние, поз­во­лив­шее Лу­зи­ну остать­ся на сво­бо­де – хоть и с клей­мом «вра­га».

По­дроб­но опи­сы­вая эту неод­но­знач­ную во всех от­но­ше­ни­ях кол­ли­зию, Лев Се­ме­но­вич буд­то из­ви­нял­ся в при­ме­ча­ни­ях: «То­гда мы еще не зна­ли, что гря­дет 1937 год».

ВОЙ НА В 1939 го­ду Лев Се­ме­но­вич Понт­ря­гин был из­бран чле­ном­кор­ре­спон­ден­том Ака­де­мии на­ук СССР. Из­бра­ние да­лось ему боль­шой кро­вью: ва ка­де­мии бур­ли­ли слу­жеб­ные ин­три­ги, и Понт­ря­гин вы­сту­пил с раз­об­ла­чи­тель­ной ре­чью, вы­звав­шей гром­кий скан­дал. «Ну, на­де­юсь, что те­бя все-та­ки не по­са­дят», – по­зво­нил ему по­сле за­се­да­ния друг.

О ре­прес­си­ях то­гда уже все зна­ли, хоть и не го­во­ри­ли вслух. В 1937-м был аре­сто­ван Ва­дим Ар­се­нье­вич Еф­ре­мо­вич, один из уни­вер­си­тет­ских пре­по­да­ва­те­лей Понт­ря­ги­на. К то­му вре­ме­ни они уже кон­флик­то­ва­ли, од­на­ко, по­лу­чив от­крыт­ку от Еф­ре­мо­ви­ча с прось­бой при­не­сти ему га­ло­ши, Понт­ря­гин хит­ро­стью до­бил­ся встре­чи с ним (не род­ствен­ни­кам сви­да­ний не да­ва­ли), а по­том си­сте­ма­ти­че­ски пе­ре­пи­сы­вал­ся с уче­ным, от­прав­лен­ным в ла­герь; на та­кое ма­ло кто ре­шал­ся. Уже по­сле осво­бож­де­ния Еф­ре­мо­вич несколь­ко лет жил у Понт­ря­ги­на, что в ито­ге, увы, при­ве­ло к бы­то­вым дряз­гам.

Са­мо­го же Понт­ря­ги­на, не­смот­ря на его дер­зость, не толь­ко не по­са­ди­ли, но и да­ли ему от Ака­де­мии но­вую квар­ти­ру – немыс­ли­мой для маль­чи­ка, вы­рос­ше­го в ком­му­нал­ке, пло­ща­дью в 90 квад­рат­ных мет­ров. Лев Се­ме­но­вич с ма­те­рью увле­чен­но за­ня­лись ре­мон­том и обу­строй­ством но­во­го жи­лья, но ра­до­ва­ло оно их недол­го. На­ча­лась вой­на.

В на­уч­ных кру­гах, вспо­ми­нал Понт­ря­гин, вой­ну жда­ли, не со­мне­ва­ясь в ее неиз­беж­но­сти. Уже в июле встал во­прос об эва­ку­а­ции Ака­де­мии. И тут Лев Понт­ря­гин, ча­стич­но под дав­ле­ни­ем ма­те­ри, ча­стью на волне все­об­щей рас­те­рян­но­сти и па­ни­ки пе­ред бу­ду­щим сде­лал ра­ди­каль­ный шаг – же­нил­ся.

Та­и­сия Ива­но­ва, пад­че­ри­ца по­дру­ги Та­тья­ны Ан­дре­ев­ны, жи­ла у Понт­ря­ги­ных мно­го лет – по­ка учи­лась в ве­те­ри­нар­ном ин­сти­ту­те и за­тем на био­фа­ке Мос­ков­ско­го уни­вер­си­те­та, при­ез­жа­ла и по­том. По вер­сии Льва Се­ме­но­ви­ча, в эва­ку­а­цию с ни­ми она со­гла­си­лась по­ехать толь­ко в ка­че­стве его же­ны, и, нуж­да­ясь в по­мощ­ни­це по ухо­ду – не за ним са­мим, а за уже по­жи­лой ма­те­рью, – он со­гла­сил­ся.

Стек­лов­ский ин­сти­тут эва­ку­и­ро­ва­ли в Ка­зань, где Лев Се­ме­но­вич с же­ной по­се­ли­лись в квар­ти­ре мест­но­го кол­ле­ги­ма­те­ма­ти­ка и в че­ты­ре ру­ки воз­де­лы­ва­ли ого­род, вы­де­лен­ный Ака­де­ми­ей. В Ка­за­ни со­бра­лась хо­ро­шая ком­па­ния: Алек­сан­дров, Кол­мо­го­ров, Лю­стер­ник, Лан­дау, Лиф­шиц – в плане ин­тел­лек­ту­аль­но­го об­ще­ния это бы­ло, вспо­ми­нал Понт­ря­гин, со­всем непло­хое вре­мя. А кро­ме то­го, здесь он не мень­ше, чем в Москве, за­ни­мал­ся ма­те­ма­ти­кой, «стоя в оче­ре­дях за пи­щей и за день­га­ми в бан­ке и в дру­гих ме­стах, а так­же си­дя до­ма». Од­ним из ито­гов ста­ла кни­га «Ос­но­вы ком­би­на­тор­ной то­по­ло­гии», вы­дер­жав­шая несколь­ко пе­ре­из­да­ний и пе­ре­во­дов на ино­стран­ные язы­ки.

В Моск­ву Понт­ря­ги­ны вер­ну­лись осе­нью 1943 го­да. Лев Се­ме­но­вич сра­зу же на­чал чи­тать лек­ции и ве­сти се­ми­на­ры в уни­вер­си­те­те. А  меж­ду де­лом на­пи­сал дис­сер­та­цию для сво­ей же­ны­био­ло­га, изу­чав­шей мор­фо­ло­гию са­ран­чи: Та­и­сия Са­му­и­лов­на про­де­ла­ла мас­су ла­бо­ра­тор­ной ра­бо­ты, но на ста­дии на­пи­са­ния тек­ста за­сто­по­ри­лась. От­но­ше­ния меж­ду су­пру­га­ми на тот мо­мент уже бы­ли очень на­пря­жен­ные.

«Пе­ред за­щи­той и во вре­мя за­щи­ты я так безум­но вол­но­вал­ся, как ни­ко­гда в жиз­ни при за­щи­те ка­кой бы то ни бы­ло дис­сер­та­ции. Тем бо­лее что сам я ни­ко­гда ни­ка­кой дис­сер­та­ции не за­щи­щал. Те­перь я мог от­пу­стить Та­сю на во­лю, моя со­весть бы­ла чи­ста: я дал ей пу­тев­ку в жизнь».

В 1947 го­ду, вско­ре по­сле за­щи­ты дис­сер­та­ции, Та­и­сия Понт­ря­ги­на по­лу­чи­ла за­ман­чи­вое пред­ло­же­ние по ра­бо­те и пе­ре­еха­ла жить в дру­гой го­род. Не­ко­то­рое вре­мя они с му­жем под­дер­жи­ва­ли «го­сте­вой брак», вме­сте ез­ди­ли на от­дых, но в ито­ге плав­но разо­шлись со­всем.

ПРИН­ЦИП МАКСИМУМА Од­на­ж­ды Лев Се­ме­но­вич Понт­ря­гин при­ни­мал у ас­пи­ран­та эк­за­мен по ри­ма­но­вой гео­мет­рии и тен­зор­но­му ана­ли­зу... на бай­дар­ке по­сре­ди во­до­хра­ни­ли­ща, при­чем при до­воль­но се­рьез­ной волне. Экс-

тре­маль­ным спор­том он увлек­ся по­сле вой­ны, ку­пил раз­бор­ную бай­дар­ку и ча­сто про­во­дил на ней за­ня­тия по ма­те­ма­ти­ке. Кро­ме то­го, Понт­ря­гин ка­тал­ся на конь­ках и на лы­жах, а так­же хо­ро­шо тан­це­вал.

В на­ча­ле пя­ти­де­ся­тых Лев Понт­ря­гин под на­жи­мом ака­де­ми­че­ско­го на­чаль­ства, но и не во­пре­ки соб­ствен­но­му же­ла­нию, рез­ко из­ме­нил на­уч­ную те­ма­ти­ку, уй­дя от то­по­ло­гии в сфе­ру тео­рии ко­ле­ба­ний и тео­рии ре­гу­ли­ро­ва­ния. Понт­ря­гин и его ко­ман­да за­ня­лись за­да­ча­ми на пе­ре­се­че­нии ма­те­ма­ти­че­ской тео­рии и тех­ни­че­ских про­блем, в част­но­сти, из об­ла­сти при­бо­ро­стро­е­ния или управ­ле­ния са­мо­ле­та­ми. В 1958 го­ду был сфор­му­ли­ро­ван и до­ка­зан глав­ный ре­зуль­тат ма­те­ма­ти­че­ской тео­рии оп­ти­маль­но­го управ­ле­ния, на­зван­ный по име­ни пер­во­от­кры­ва­те­ля – прин­цип максимума Понт­ря­ги­на. Поз­же кол­ле­ги со­вет­ско­го уче­но­го воз­му­ща­лись, ко­гда в на­уч­ной прес­се этот прин­цип на­зы­ва­ли про­сто «прин­ци­пом максимума в оп­ти­маль­ном управ­ле­нии», опус­кая фа­ми­лию.

О прин­ци­пе максимума Лев Се­ме­но­вич в том же го­ду про­чи­тал до­клад на пер­вой сво­ей «вы­езд­ной» на­уч­ной кон­фе­рен­ции в Эдин­бур­ге – и про­из­вел фу­рор в ма­те­ма­ти­че­ском со­об­ще­стве. У  него про­си­ли текст до­кла­да для немед­лен­ной пуб­ли­ка­ции, но Понт­ря­гин не мог со­гла­сить­ся: над ре­зуль­та­том ра­бо­тал не толь­ко он один. До­клад вско­ре был опуб­ли­ко­ван в жур­на­ле «Успе­хи ма­те­ма­ти­че­ских на­ук», а в 1961 го­ду вы­шла кни­га «Ма­те­ма­ти­че­ская тео­рия оп­ти­маль­ных про­цес­сов», под­пи­сан­ная че­тырь­мя фа­ми­ли­я­ми: Понт­ря­гин, Бол­тян­ский, Гам­кре­лид­зе и Ми­щен­ко. От­но­ше­ния со­ав­то­ров свя­зы­ва­ли непро­стые (один из них па­рал­лель­но опуб­ли­ко­вал кни­гу с ре­зуль­та­та­ми об­щей ра­бо­ты под ­сво­им

­име­нем), но ре­зо­нан­су «Ма­те­ма­ти­че­ской тео­рии...» это не по­ме­ша­ло, все чет­ве­ро ста­ли ла­у­ре­а­та­ми Ле­нин­ской пре­мии, на­ча­ли ез­дить с лек­ци­я­ми по все­му ми­ру, а их труд стал клас­си­че­ским.

Прин­цип максимума Понт­ря­ги­на на­шел при­ме­не­ние да­же в кос­мо­се, осво­е­ние ко­то­ро­го счи­та­лось то­гда глав­ным про­ры­вом че­ло­ве­че­ства. Лев Се­ме­но­вич гор­дил­ся сво­им из­бра­ни­ем по­чет­ным чле­ном Меж­ду­на­род­ной ака­де­мии аст­ро­нав­ти­ки, ку­да его при­ня­ли вме­сте с Га­га­ри­ным и Те­реш­ко­вой.

ПУТЕ ВЫЕ ЗАМЕТКИ В кон­це 50-х здо­ро­вье Льва Се­ме­но­ви­ча по­шат­ну­лось. Вс­пыш­ки ле­гоч­ной бо­лез­ни бы­ва­ли у него и рань­ше, но те­перь стал оче­ви­ден ди­а­гноз – ту­бер­ку­лез. Понт­ря­гин за­ду­мал­ся о пе­ре­ез­де на при­ро­ду и, при­ло­жив ор­га­ни­за­ци­он­ные уси­лия, по­лу­чил от Ака­де­мии да­чу ва брам­це­во. Ле­том 1958 го­да там под­ра­ба­ты­ва­ла по­сел­ко­вым вра­чом Алек­сандра Иг­на­тьев­на, со­труд­ни­ца ин­сти­ту­та име­ни Ск­ли­фо­сов­ско­го.

При­я­тель и кол­ле­га Понт­ря­ги­на Бо­рис Де­лоне, чья да­ча рас­по­ла­га­лась в том же по­сел­ке, сори­ен­ти­ро­вал­ся в си­ту­а­ции рань­ше них обо­их. «Он пря­мо спро­сил ее: “Вы за­му­жем?” Не успе­ла она от­ве­тить на столь неожи­дан­ный во­прос, он тут же ска­зал: “А у нас есть ма­те­ма­тик, ко­то­ро­му очень нуж­на же­на. И мы ско­ро вы­бе­рем его ака­де­ми­ком”. Он на­звал мое имя».

В 1958 го­ду в жиз­ни уче­но­го про­изо­шло два зна­ко­вых со­бы­тия. Лев Се­ме­но­вич Понт­ря­гин был из­бран дей­стви­тель­ным чле­ном Ака­де­мии на­ук СССР и же­нил­ся, на­ко­нец, на жен­щине, с ко­то­рой, при­зна­вал­ся он трид­цать лет спу­стя, ему ни­ко­гда не бы­ло скуч­но.

Алек­сандра Иг­на­тьев­на со­про­вож­да­ла му­жа в по­езд­ках, на от­дых и на меж­ду­на­род­ные кон­фе­рен­ции – од­на­ж­ды в Па­ри­же

она ока­за­лась един­ствен­ной жен­щи­ной, при­гла­шен­ной на за­кры­тый при­ем к Ж ор­жу Пом­пи­ду, – а еще по­мог­ла Ль­ву Се­ме­но­ви­чу по­пра­вить здо­ро­вье, при­об­щив его к ве­ге­та­ри­ан­ству, прак­ти­че­ски не из­вест­но­му в Со­вет­ском Со­ю­зе. Имен­но она про­лоб­би­ро­ва­ла первую по­езд­ку му­жа в Со­еди­нен­ные Шта­ты, вес­ко пре­ду­пре­див кол­лег, от ко­то­рых это за­ви­се­ло: «Лев Се­ме­но­вич очень хо­чет по­ехать ва ме­ри­ку. Ес­ли это не про­изой­дет, бу­дет ху­до...» По­езд­ка со­сто­я­лась в 1964 го­ду – че­рез трид­цать два го­да по­сле не со­сто­яв­шей­ся пер­вой.

В по­сле­ду­ю­щие го­ды ака­де­мик Понт­ря­гин нема­ло по­ез­дил по ми­ру: неод­но­крат­но бы­вал в Шта­тах, а еще в Шве­ции, Бол­га­рии, Ита­лии, Фран­ции, Швей­ца­рии, Ан­глии, ФРГ, Ка­на­де, Фин­лян­дии... Уче­ный ми­ро­во­го уров­ня, он ощу­щал се­бя в кру­гу меж­ду­на­род­ной ма­те­ма­ти­че­ской эли­ты со­вер­шен­но сво­бод­но, а его пу­те­вые заметки о раз­ных стра­нах по­ра­жа­ют как ши­ро­той охва­та, ха­рак­тер­ной не для каж­до­го че­ло­ве­ка, так и острой на­блю­да­тель­но­стью, уди­ви­тель­ной для че­ло­ве­ка незря­че­го.

Толь­ко по от­дель­ным, иро­нич­но из­ло­жен­ным эпи­зо­дам – на­при­мер, в хель­синк­ском оте­ле уче­ный по ошиб­ке вы­шел но­чью в ко­ри­дор и за­хлоп­нул за со­бой дверь, ока­зав­шись бес­по­мощ­ным, ес­ли б не на­щу­пал на стене кноп­ку вы­зо­ва пер­со­на­ла, – мож­но до­га­дать­ся, нас­коль­ко слож­нее ему бы­ло ори­ен­ти­ро­вать­ся в ми­ре, чем боль­шин­ству обыч­ных лю­дей.

ИНТЕ РЕС Ы СТ РАНЫ По­сле Ше­сти­днев­ной вой­ны 1967 го­да, ко­то­рую со­вет­ская про­па­ган­да трак­то­ва­ла в рез­ко ан­ти­из­ра­иль­ском клю­че, ака­де­мик Понт­ря­гин всту­пил на путь борь­бы с «ми­ро­вым си­о­низ­мом». На по­ли­ти­че­ские убеж­де­ния на­ло­жи­лись лич­ные тре­ния с кол­ле­га­ми-ев­ре­я­ми, и вско­ре на Льва Се­ме­но­ви­ча по­сы­па­лись об­ви­не­ния в ан­ти­се­ми­тиз­ме.

«Яв­ная дис­кри­ми­на­ция ма­те­ма­ти­ков ев­рей­ской на­ци­о­наль­но­сти яв­ля­ет­ся по­ли­ти­кой неболь­шой груп­пы ма­те­ма­ти­ков и про­воз­гла­ше­на, в част­но­сти, Ль­вом Се­ме­но­ви­чем Понт­ря­ги­ным. Понт­ря­гин пред­став­ля­ет Со­вет­ский Со­юз в Меж­ду­на­род­ном ма­те­ма­ти­че­ском со­ю­зе. Он воз­глав­ля­ет ред­кол­ле­гию, ко­то­рая ре­цен­зи­ру­ет пуб­ли­ка­цию каж­дой кни­ги по ма­те­ма­ти­ке. Он яв­ля­ет­ся ре­дак­то­ром пре­стиж­но­го жур­на­ла “Ма­те­ма­ти­че­ский сбор­ник”. На­ко­нец, он управ­ля­ет про­цес­сом го­ло­со­ва­ния в На­ци­о­наль­ном ко­ми­те­те со­вет­ских ма­те­ма­ти­ков...» – пи­сал аме­ри­кан­ский жур­нал «Science».

«Мое вли­я­ние на ро­дине объ­яс­ня­ет­ся не мо­им яко­бы су­ще­ству­ю­щим ан­ти­се­ми­тиз­мом, ко­то­ро­го во­все нет, и не ка­ким-то по­стом, ко­то­рый я за­ни­маю, а мо­им на­уч­ным ав­то­ри­те­том и еще тем, что я в первую оче­редь пре­сле­дую во всех сво­их дей­стви­ях ин­те­ре­сы стра­ны, а свои лич­ные ин­те­ре­сы дер­жу на вто­ром плане», – па­ри­ро­вал ака­де­мик Понт­ря­гин, уве­рен­ный, что на­пад­ки на него – кле­ве­та.

Се­бя он по­зи­ци­о­ни­ро­вал как ин­тер­на­ци­о­на­ли­ста: «30 лет я пре­по­да­вал в уни­вер­си­те­те, у ме­ня бы­ло очень мно­го уче­ни­ков, при­чем са­мых раз­ных на­ци­о­наль­но­стей: рус­ские, укра­ин­цы, нем­цы, евреи, та­та­ры... И, по­ло­жа ру­ку на серд­це, мо­гу ска­зать, что сре­ди них я не смог опре­де­лить осо­бой спо­соб­но­сти к ма­те­ма­ти­ке той или дру­гой на­ци­о­наль­но­сти».

Од­на­ко на­мно­го боль­ше, чем «ми­ро­вой си­о­низм», Льва Се­ме­но­ви­ча вол­но­ва­ло ка­че­ство пре­по­да­ва­ния ма­те­ма­ти­ки в сред­них шко­лах. С 1982 го­да он был пред­се­да­те­лем ко­мис­сии по школь­но­му ма­те­ма­ти­че­ско­му об­ра­зо­ва­нию От­де­ле­ния ма­те­ма­ти­ки АН СССР.А ка­де­мик Понт­ря­гин ярост­но кри­ти­ко­вал со­вет­ские учеб­ни­ки с неудо­бо­ва­ри­мы­ми опре­де­ле­ни­я­ми ма­те­ма­ти­че­ских по­ня­тий, спо­соб­ные лишь за­пу­тать школь­ни­ков и сти­му­ли­ру­ю­щие раз­ви­тие «чер­но­го рын­ка» ре­пе­ти­то­ров.

А в 1986-м ака­де­мик Понт­ря­гин на­пи­сал пись­мо но­во­му ген­се­ку Ми­ха­и­лу Гор­ба­че­ву, про­те­стуя – и под­креп­ляя свой про­тест ма­те­ма­ти­че­ски­ми вы­клад­ка­ми – про­тив гло­баль­но­го про­ек­та «пе­ре­брос­ки сто­ка се­вер­ных рек на юг», чре­ва­то­го ка­та­стро­фи­че­ски­ми по­след­стви­я­ми и для эко­ло­гии, и для эко­но­ми­ки. Войне с этим про­ек­том он, уже очень по­жи­лой и пе­ре­нес­ший тя­же­лые бо­лез­ни, от­дал нема­ло сил.

С КИ НЖАЛОМ И ШПАГОЙ Лев Се­ме­но­вич Понт­ря­гин умер 3 мая 1988 го­да, в два ча­са но­чи. Уже по-

сле его смер­ти, к 90-лет­не­му юби­лею, бы­ли опуб­ли­ко­ва­ны ме­му­а­ры уче­но­го, на­пи­сан­ные в вось­ми­де­ся­тых: «Жиз­не­опи­са­ние Л.С. Понт­ря­ги­на, ма­те­ма­ти­ка, со­став­лен­ное им са­мим». На­зва­ние от­сы­ла­ло к «Жиз­не­опи­са­нию...» Бен­ве­ну­то Чел­ли­ни.

«Жи­ви Лев Се­ме­но­вич Понт­ря­гин в XVI ве­ке, и его вполне мож­но бы­ло бы пред­ста­вить се­бе с “ко­лю­чим кин­жаль­чи­ком” или “с кин­жа­лом в ле­вой ру­ке, а со шпагой – в пра­вой”, как го­во­рит о се­бе Чел­ли­ни, – утвер­ждал Игорь Ша­фа­ре­вич. – Ес­ли Чел­ли­ни пи­сал, что он “ни­ко­гда не знал, ка­ко­го цве­та бы­ва­ет страх”, то это при­ме­ни­мо и к Понт­ря­ги­ну».

Боль­шую часть жиз­ни Лев Се­ме­но­вич Понт­ря­гин по­свя­тил при­клад­ной ма­те­ма­ти­ке, счи­тая, что кра­со­та ма­те- ма­ти­ки «чи­стой» по­нят­на лишь очень уз­ко­му кру­гу лю­дей, а зна­чит, эти уче­ные в сво­ей ра­бо­те за­мы­ка­ют­ся са­ми на се­бя. И все же отож­деств­ле­ние с Бен­ве­ну­то Чел­ли­ни, ху­дож­ни­ком, не бы­ло для него слу­чай­ным.

«Ино­гда мне за­да­ют во­прос: в чем со­сто­ит кух­ня ма­те­ма­ти­че­ско­го твор­че­ства, или ина­че: в чем за­клю­ча­ет­ся кух­ня ма­те­ма­ти­че­ских за­ня­тий, т.е. как по­лу­ча­ют­ся но­вые ма­те­ма­ти­че­ские ре­зуль­та­ты, – пи­сал ака­де­мик Понт­ря­гин. – Пол­но­цен­но­го от­ве­та на этот во­прос, я ду­маю, дать нель­зя. Один из ге­ро­ев А.С. Пуш­ки­на (“Еги­пет­ские но­чи”) го­во­рит: “Вся­кий та­лант неизъ­яс­ним”. Под­ра­жая Пуш­ки­ну, мож­но бы­ло бы ска­зать: про­цесс ма­те­ма­ти­че­ско­го твор­че­ства неизъ­яс­ним».

Но за­тем он все-та­ки по­про­бо­вал объ­яс­нить.

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.